Реферат: Д. Ю. Бовыкин При попытке выяснить, какую политическую группировку в ходе Французской революции конца XVIII в можно было бы однозначно определить как правую, исследователю неизбежно придется оговорить, какой год

Год    1795:
НЕСОСТОЯВШАЯСЯ РЕСТАВРАЦИЯ Д. Ю. Бовыкин
При попытке выяснить, какую политическую группировку в ходе Французской революции конца XVIII в. можно было бы однозначно определить как правую, исследователю неизбежно придется оговорить, какой год, а то и месяц революционного десятилетия он имеет в виду. Мысль о том, что большинство группировок начинали как «левые» и заканчивали как «правые» давно уже является в историографии общим местом и не требует доказательств. Большинство, но не все. Пожалуй, единственное исключением составляют роялисты, постоянно остававшиеся на крайне правом фланге политического спектра.

Однако можно ли утверждать, что на протяжении всей Революции роялисты играли значительную политическую роль? Для 1789-1791 гг. это не вызывает сомнений. П. Нора справедливо отмечает, что в то время республиканизм оставался маргинальным политическим течением, и цитирует фразу Робеспьера: «Пусть, если хотят, обвиняют меня в республиканизме: я заявляю, что ненавижу всякую форму правления, где царствуют клики»1.

Все меняется после Вареннского кризиса и начала войны. Каскад событий августа-сентября 1792 г. – штурм Тюильри, арест королевской семьи, провозглашение республики – и появляется ощущение, что роялизм отходит в тень, проявляя себя лишь местами и временами: в Вандее, в среде эмигрантов и заговорщиков, в Лионе, в Тулоне. Как о серьезной силе большинство историков начинает говорить о нем лишь к 1797 г., когда Директория была вынуждена произвести государственный переворот и отменить выборы, на которых одержали победу сторонники монархии. Формальный парадокс не может не удивлять: если допустить определенное упрощение, то к 1792 г. основная масса населения страны перестает симпатизировать крайне правым, а к 1797 г. роялистов внезапно оказывается столько, что они всерьез угрожают существованию республики.

Несмотря на это, из монографии в монографию кочует одна и та же мысль: высказываемые в 1792-1796 гг. претензии роялистов на победу не только беспочвенны – они просто смешны. Едва ли не нагляднее всего это показывает Е.В.Тарле в своей классической работе «Жерминаль и прериаль»: «Ничто не дает такой картины полного окостенения, духовной и политической смерти, как идеология и психология подавляющей массы роялистов в этом, 1795 г. <…> Они самым искренним образом абсолютно ничего не понимали, ничего не желали понимать в происшедшем землетрясении и, ослепленные классовой ненавистью, надеялись повернуть обратно колесо истории. <…> Все это был политический бред: даже и ограниченная монархия Бурбонов встретила бы в 1795 г. жестокое сопротивление»2.

Если принять этот тезис на веру, крайне правые в 1792-1796 гг. заслуживают скорее жалости, нежели изучения. И действительно, количество работ на эту тему крайне невелико; как правило, они группируются вокруг нескольких наиболее ярких сюжетов – таких, как Вандея3, эмиграция4, «белый террор»5 – и чрезвычайно редко касаются общих вопросов6. Таким образом, загадка остается: даже если объяснять успех роялистов на выборах 1797 г. имущественным цензом, введенным по Конституции III года Республики, относительно спокойный переход к монархии остается совершенно не понятным.

*     *    *

Своеобразной отправной точкой для данной статьи можно считать встречающиеся у отдельных авторов разрозненные упоминания о том, что крайне правые отнюдь не превратились (по крайней мере, в 1794-1795 гг.) в столь же маргинальное политическое течение, каким можно считать республиканцев в самом начале Революции.

Определенные сомнения в этом способна уже заронить известная фраза А. де Токвиля о том, что после Термидора «Франция, которая перестала любить Республику, осталась, в основе своей, привязана к Революции»7. «Токвиль имеет в виду, – комментирует эту цитату Ф.Фюре, – что политический режим того времени не имел поддержки общественного мнения, не добился конституционного равновесия и даже не осуществлял реальной власти»8. Но разве «переставшая любить Республику» Франция и шаткий политический режим не создавали реальные предпосылки для восстановления монархии?

Определенный диссонанс присутствует и в работах авторов, принадлежащих к «якобинскому» направлению в историографии Революции. Исходя из тезиса о том, что Термидор – это явная контрреволюция9, они нередко утверждают, что «контрреволюционная политика термидорианцев расчищала им [роялистам. – Д.Б.] дорогу к власти»10. Причинно-следственная связь здесь представляется очевидной, и она четко прослеживается еще у А.Матьеза в его словах о Комитете общественного спасения: «Вчера – инструмент порядка и Общественного спасения, завтра – бед и анархии, орудие мести и репрессий. Вчера – красный террор, завтра – освобождение подозрительных и частичное возвращение эмигрантов. Послезавтра – белый террор»11. Таким образом, термидорианцы de facto становятся союзниками роялистов, более того, «в среде самих термидорианцев было много людей, готовых пойти на восстановление монархии»12. Однако в силу своих классовых, имущественных интересов союзниками они оказались на удивление непоследовательными – в определенный момент термидорианцы прозревают и осознают, что «Тальены, Баррасы не для того залили свои руки кровью и совершили чудовищные преступления, чтобы затем возвращать свои особняки и поместья каким-нибудь эмигрантам из Лондона». Исходя из этого, пояснение, что после провозглашения королем Людовика XVIII летом 1795 г. «термидорианцы поняли, что никакого компромисса с роялистами быть не может»13, представляется явно избыточным.

Однако, на мой взгляд, и такая интерпретация событий вызывает немало вопросов. Едва ли многим термидорианцам могло прийти в голову, что восстановление монархии не подразумевает возвращение эмигрантов и урегулирование, тем или иным способом, имущественных споров. Едва ли камнем преткновения стали бы именно материальные интересы – король готов был обещать золотые горы тем, кто возвел бы его на трон, да и вряд ли можно говорить об особняках и тем более поместьях, применительно ко многим депутатам того времени: не забудем, что тот же, к примеру, Тальен уже при Наполеоне остался без средств к существованию14 и умер в полной нищете15.

Однако наряду с этими мыслями – скорее, подводящими к выводу о невозможности победы крайне правых – в историографии встречаются и иные высказывания.

«В первые месяцы 1795 года, – считает М.Ж.Сайденхэм, – существовала, быть может, самая благоприятная возможность, которая когда бы то ни было предоставлялась для реставрации конституционной монархии во Франции»16. «Разрушительная работа была, можно сказать, слишком успешна, – добавляет А.Коббен, – поскольку она выходила далеко за пределы намерений и ожиданий термидорианцев, подхваченная порывистым ветром общественного мнения, овевающим Францию и приносящим с собой надежды на реставрацию монархии. Отныне проблема для историка – не почему монархия пала, а почему она не была восстановлена»17. «Имел место значительный поворот против революции и, усиливаясь в 1795 г., со дня на день возрастали шансы монархической реставрации, – высказывает свое мнение Ф.Анжеран, автор книги об известном роялистском шпионе Анже Питу. – Власть Конвента подошла к концу, и все предвещало, что выборы приведут к власти если и не явных роялистов, то, по меньшей мере, конституционных»18.

Столь существенная разница в отношении историков к возможности победы крайне правых в 1795 г. заставляет присмотреться к этому сюжету более внимательно. Очевидно, что при отсутствии убедительных доказательств правильности как одной, так и другой гипотезы («реставрация в принципе была невозможна» – «реставрация не произошла лишь чудом») исследование должно вестись сразу по двум направлениям, соединяя анализ настроения политических элит с изучением желаний и чаяний основной массы населения. И первый вопрос, который возникает на этом пути: действительно ли «порывистый ветер общественного мнения» наполнял паруса роялистов? Ведь что бы ни планировали сторонники монархии как внутри страны, так и за ее пределами, едва ли они имели бы шансы на успех при отсутствии поддержки со стороны народа Франции.
^ «Беспомощная и незаметная республика»
«Наша республика – беспомощная и незаметная» («nulle et invisible»), говаривали остроумцы времен Термидора, издеваясь над официальной формулой – «республика единая и неделимая»(«république une et indivisible»). Но имели ли они для этого реальные основания?

Несомненно, республику никто не отменял. Более того, ни в Конвенте, обсуждавшем летом 1795 г. новую конституцию, ни в Комиссии одиннадцати, ответственной за подготовку ее проекта, вопрос о выборе формы правления практически не поднимался. П.Ш.Л.Боден, выступая от имени Комиссии, нашел тому удобное оправдание: ведь уже при избрании депутатов в 1792 г. нация дала им мандат на отмену королевской власти, что и было зарегистрировано в многочисленных протоколах выборов19. Этот факт старательно преподносился депутатами, как абсолютно очевидный; Боден даже писал в одной из своих работ, имея в виду надежды на реставрацию монархии: «Я с трудом могу объяснить себе безумие тех, кто способен питать столь преступную надежду перед лицом мнения, высказанного столько раз и столь торжественно самой могущественной нацией во Вселенной»20.

Однако при Термидоре подобная точка зрения уже начинает активно оспариваться в публицистике. «Довольно необычно, – отмечал автор анонимного памфлета «Несколько размышлений о принятии конституции 1795 года», – что доверители (commettans) узнали от своих уполномоченных21 о распоряжениях, который они сами же отдали». Может быть, прежде чем обсуждать республиканскую конституцию, стоит узнать, хочет ли народ республику?22 Тем более, что, как напоминает своим читателям издатель газеты Le libre penseur, для упразднения монархии первичные собрания даже не созывались23.

А раз так, полагали многие публицисты, сейчас и есть самый подходящий момент узнать мнение народа. «Что с того, что ты республиканец, – прямо спрашивал Ж.Т.Рише-Серизи24, обращаясь к депутатам, – если Франция хочет монархию? Что с того, что ты роялист, если Франция хочет республику? Ты уполномоченный (mandataire) или хозяин? Ты основываешь одну из этих форм правления только для себя или для народа? Сейчас речь больше не идет о том, чтобы знать, республиканец ли ты; речь идет о том, чтобы знать, хочет ли им быть народ»25. По словам одного из прусских советников, вернувшихся из Парижа, влиятельный депутат Конвента А.К.Мерлен (из Тионвиля) во время обеда однажды сказал: «Всем известно, что я республиканец, но необходимо знать мнение Нации; если большинство выскажется за короля, то король необходим, а меньшинство, которое выступит против, будет рассматриваться как клика и будет подавлено»26.

Примерно о том же самом шла речь и в письмах, получаемых Комиссией одиннадцати. Если хотите стабильности, говорилось в одном из них, обратитесь к национальному характеру французов. Руссо, Монтескье – за республику ли они? Отнюдь нет, они за «монархическое правление, умеренное демократией»27. «Когда нравы в целом хороши, можно принять демократию, несмотря на ее бури. Когда они плохи, стоит прибегнуть к аристократии. Когда же они очень плохи, лишь единый хозяин может сохранить государство. К сожалению, именно последний случай наш», – высказывал свое мнение другой корреспондент28. В принципе, в сегодняшних условиях, размышлял третий, можно учредить «монархическую республику»29 с наследственными главой государства и членами Сената30.

Однако не стремление заставить Конвент обсудить этот вопрос доминировало в общественном мнении. Гораздо важнее иное: за прошедшие годы республика у многих стала ассоциироваться с Террором и беззакониями, голодом и нестабильностью. В ходе руанского восстания в начале апреля 1795 г. повстанцы кричали: «Во времена короля у нас был хлеб!»31. Те же мысли мы видим и в расклееной в департаменте Сены-и-Уазы листовке: «Французский народ, вернись к твоей религии и твоему законному королю, и у тебя будут мир и хлеб»32. Иными словами, в обществе постепенно появлялись представления о том, что республика сама по себе не решает ни социальных, ни экономических проблем, возникала ностальгия по «старым добрым временам». Не эта ли тенденция, доведенная до логического завершения, звучит в словах одного из эмигрантов: «Существование вандейцев и шуанов – заслуга Конвента»33?

Если раньше у многих сторонников нового порядка крепка была вера в то, что все трудности – временные, что они – справедливая и разумная плата за обретение свободы, то «при Термидоре внезапно стало очевидно: Революция устала, Революция постарела»34, а «королевский произвол», который с такой страстью клеймили авторы памфлетов в 1789-1792 гг., – ничто по сравнению с Террором. В памфлете, опубликованном в самом начале Директории, приводится весьма характерное высказывание, приписанное Э.Ж.Сийесу: «Я предпочитаю монархию республике не для того, чтобы лелеять прежние привычки и не из какого-то полного предрассудков отношения к роялизму. Я ее предпочитаю потому, что для гражданина больше свободы при монархии, нежели при республике»35. Сказывалась и слабость республиканских традиций: монархия во Франции существовала более тысячи лет; республика – меньше трех. «Недостаточно дать Франции республиканскую конституцию, – говорилось в одном из памфлетов VI года, – надо, чтобы сознание, нравы и образ действий нации видоизменились в соответствии с республиканской системой»36.

Стремясь как можно скорее забыть недавнее прошлое37, как можно резче и четче дистанцироваться от наследия диктатуры монтаньяров, термидорианцы подвергали активной и публичной критике события 1793-1794 гг., предавая гласности многое из того, что до тех пор оставалось неизвестным или не осознавалось основной массой населения страны, ориентировавшейся лишь на свой собственный опыт, приобретенный на локальном уровне. Стремясь показать и доказать, что Конвент «очистился», «осознал свои ошибки», изменился, термидорианцы, сами того не желая, закрепляли в общественном сознании устойчивую ассоциацию между республикой и эксцессами, с одной стороны, и между Конвентом и республикой, с другой – ведь провозглашение республики произошло в самом начале работы Конвента и никакой другой республиканской власти люди к 1795 г. еще на себе не испытали. «Народ, среди которого тираны выбирали или брали наугад ежедневно сотни жертв, не может по своей воле оставаться в подобном состоянии, – утверждал, говоря о республике, автор опубликованного в Берне памфлета, – надо лишь помочь ему из него выйти. <…> Если Конвент и может что-то сделать, так это либо позволить вернуться к королевской власти, либо уничтожить себя – по отдельности или сразу»38.

Сосредоточив в своих руках неограниченную власть и активно вмешиваясь в управление на местах, Конвент тем самым брал на себя ответственность за все, происходившее в стране. При Термидоре настало время платить по счетам. Как отмечали многие современники, в то время «всеобщим чувством была ненависть, скорее живая, нежели глубокая, к Конвенту и его депутатам, от которых всеми силами хотели избавиться»39. «Правление Конвента, – вспоминал позднее маршал О.Мармон, – не поддерживаемое более казнями, было низко и достойно лишь презрения; все честные люди желали его свержения»40. Но что говорить о людях, которые смотрели на Конвент со стороны, если даже Л.Ларевельер-Лепо, один из его депутатов, писал впоследствии, что Конвент в то время был «лишь неорганизованной толпой, разнородной массой, составленной из бессвязных остатков всех партий, которые одна за другой брали в нем верх и терпели поражение»41.

Сходный анализ политической ситуации во Франции нередко встречается и в дипломатической переписке. Так, в докладе, подготовленном для английского правительства в апреле 1795 г., говорилось: «О Республике, Свободе или Равенстве не говорят иначе как с весьма выразительными гримасами; о представителях народа – иначе как с напускным презрением»42. «Все сходятся во мнении, – отмечал австрийский канцлер барон Тугут, основываясь на словах офицеров коалиции, вернувшихся из французского плена, – что на самом деле едва ли не все французы недовольны Конвентом и нынешним положением дел, что большинство желает руководителя, статхаудера, президента, короля или кого-либо другого для гарантий и поддержания собственности и общественного порядка»43.

Информатор, которому весьма доверял полномочный министр (посол) России во Франции И.М.Симолин44, сообщал: «Ежедневно являя собой скандальную картину беспорядка, Конвент полностью утратил уважение к себе. <...> Свобода уже использована, равенство также выходит из моды». Хотя на словах роялизм и ненавидят, продолжает тот же источник, «я ничуть не буду удивлен, если следующим Идолом станет Король»45. Созвучны с этим и сведения, которые в Санкт-Петербурге получали из Англии: «Есть хорошие новости, что Франция дошла до крайней нищеты, что повсюду устали от Республики, и что все согласны призвать Короля, не заботясь ни о какой конституции. Говорят только о Короле»46. Позднее, в конце июля, в депеше из Австрии будет отмечено, что «французский народ увлекает за собой Конвент, и, следовательно, эта ассамблея не может ни эффективно противиться восстановлению монархии, ни надолго откладывать его»47. В конце 1795 г. вернувшийся из Парижа франкфуртский купец скажет, что «во Франции нет честного человека, который не говорил бы плохо о революции»48.

Трудно ответить на вопрос, насколько эта нелюбовь к Конвенту была действительно «всеобщей». Построение «истинной» и «безупречно корректной» реконструкции общественного мнения революционной эпохи в принципе сопоставимо с работой Данаид, поскольку даже один факт способен ее существенно изменить. Если вспомнить, что Конституция III года была одобрена на референдуме49, легко сделать вывод о том, что население Франции в общем и целом было склонно принять республику. Если же учесть, что в референдуме приняло участие примерно 14-17% имевших права голоса50, а, скажем, граф д'Аллонвиль вспоминал, что видел, как в протоколах первичных собраний, сообщающих об одобрении Конституции, часто стояло: «За неимением лучшего», «В ожидании лучшего»51 картина существенно меняется.

И все же, на мой взгляд, немаловажным показателем отношения к Конвенту может служить тот факт, что его депутаты до такой степени не надеялись завоевать большинство в новых органах власти на выборах осенью 1795 г., что даже приняли для этого специальные декреты, вошедшие в историю как «декреты о двух третях»52 и предусматривавшие обязательное переизбрание в новый Законодательный корпус не менее двух третей членов Конвента. И, несмотря на то, что необходимость подобной меры была мотивирована желанием сохранить республику, на референдуме за декреты проголосовало впятеро меньше народа, чем за Конституцию, а многие первичные собрания в своих протоколах о них даже не упомянули.

Но свидетельствовало ли отсутствие симпатий к Конвенту и недовольство республикой о желании отказаться от нее и вернуться к монархии?
^ «Роялизм дерзко поднимает голову…»
Именно так характеризует ситуацию автор одного из писем, направленных в Комиссию одиннадцати в период подготовки новой конституции. И, следует признать, он не преувеличивает: политическая ситуация в 1795 г. настораживала многих.

На парижских улицах раздавались крики: «Да здравствует Людовик XVII!»53 и оскорбления в адрес Конвента54, в разговорах нередко звучала ностальгия по временам Старого порядка55, завсегдатаи кафе открыто отказывались считать себя «гражданами» и «добрыми республиканцами»56.

Но и в провинции картина была не лучше. В одной из газет того времени говорилось, что если в Париже «движения 1 апреля»57 сопровождались проякобинскими лозунгами, то в провинции кричали: «Да здравствует король!»58. «Много слабых людей, множество роялистов и многие заключенные времен террора таят в своих сердцах лишь желание мести , – сообщал в Конвент аноним из Страсбурга 18 флореаля (7 мая). – Все они занимают общественные должности (fonctionnaires publics)». Более того, «как на подлецов смотрят на тех, кто купил национальные имущества; к королю привязаны в той же мере, в какой сердцу народа близка мания не принимать никаких денег, кроме экю, отчеканенных во времена последнего короля Франции и французов»59.

«Сегодня, – отмечал в преамбуле своего проекта конституции некто Доксьон из Лиму (департамент Од), – терроризм и патриотизм связывают друг с другом, несмотря на их исчезновение». «Несмотря на намерения Национального Конвента, со всех сторон взывают к эмигрантам и королевской власти». «Опасность неминуема, роялизм подступает со всех концов республики»60. «Комитет одиннадцати не может не замечать, что роялизм дерзко поднимает голову во всех департаментах Запада, – писал 21 прериаля (10 мая) Л.Лемарешаль, мэр маленькой коммуны Сувине, вынужденный бежать в департамент Сарта. – Они имеют связи почти со всеми другими департаментами республики; священники, аристократы, знать, магистраты, финансисты, буржуа – все желают королевской власти». Они представляют ее, «как конец всех зол», как «изобилие необходимых для жизни вещей». «На протяжении последних 10 месяцев честные республиканцы покидают свои жилища и более 3000 добрых граждан погибло в департаментах Майенн и Сарта»61.

Отметим, что письма, предупреждавшие об усилении роялистской активности, шли не только в Комиссию одиннадцати. Об этом же корреспонденты с мест писали и в другие комитеты Конвента, а также отдельным депутатам62. Аналогичное ощущение складывалось и у представителей Конвента в миссиях. Так, например, 12 мая Мерлен (из Тионвиля) писал Ф.А.Мерлену (из Дуэ): «У нас нет ни конституции, ни правительства, роялизм надвигается; фанатизм63 вновь разжигает свои факелы, надежды покинувших родину предателей оживают вновь»64. К осени ситуация не изменилась. 21 сентября находившейся в миссии в департаменте Вар М.Инар делился с Сийесом своими мыслями: «Именно нынешняя организация Республики и недействующая социальная машина в целом составляют силу роялизма и приведут к тому, что он может рано или поздно восторжествовать»65.

Впрочем, необходимо уточнить, кого именно в ту эпоху называли «роялистами» и «контрреволюционерами»66. Возможно,  употребление этих понятий в приведенных выше документах говорит, по большей части, лишь об образе мыслей авторов, на который, безусловно, оказывал влияние официальный дискурс – как якобинский, так и термидорианский. Не исключим также отдельных провокаций на местах, должных имитировать роялистскую активность, чтобы вызвать соответствующую реакцию властей67.

Однако и современные исследования подтверждают, что активизация крайне правых в ту пору – отнюдь не иллюзия и не обман зрения. В долине Роны «власть республиканского государства фактически была поставлена под сомнение»68. В Пюи-де-Доме и ряде других департаментов возникла «Роялистская ассоциация», «действовавшая то полуофициально, то подпольно», в ее ряды вливались тайно возвращающиеся из-за границы эмигранты. Члены ассоциации приносили клятву верности религии и королю и брали на себя обязательство сохранять деятельность организации в полном секрете69. На улицах Авиньона раздавались призывы: «Долой Республику, долой Конвент, мы хотим короля!»70. Тремя основными требованиями, выдвигавшимися населением Ко в условиях продовольственного кризиса и антирелигиозной политики стали требования хлеба, церкви и короля. В этом регионе также начались активные роялистские выступления, спиливают деревья свободы, нередко звучит: «Да здравствует Людовик XVII!»71.

Активизировалась и роялистская пропаганда в печати – она велась через издания и листовки, как присылаемые из-за рубежа, так и публикуемые внутри страны. Естественно, она старалась эксплуатировать те же мотивы: стремление к порядку и благополучию. «Откройте, наконец, свои глаза, о, французы! – говорилось в послании лидеров вандейского мятежа, составленном от имени Людовика XVII. – Вернитесь к нам, вернитесь к самим себе»72. «Анархия правила и правит до сих пор, – утверждал автор одного из эмигрантских памфлетов, – этот монстр влечет за собой в потоках крови опустошение, голод и безнадежность». Надежда, считал этот анонимный публицист, лишь в возвращении королевской семьи к управлению страной73.

Крайне любопытно просмотреть под этим углом зрения подборку газет. Складывается ощущение, что многие из них если и не симпатизировали роялистам, то, по крайней мере, делали все, чтобы вызвать подобные симпатии у населения. «До каких пор вы будете оставлять общественное мнение на милость газет, продавшихся аристократии и роялизму?» – спрашивал один из жителей Нерака в письме в адрес Комитета Общественного спасения74. И его не сложно понять.

Для того, чтобы быть в курсе всех новостей монархического движения не надо было состоять в переписке с эмигрантами – хватало чтения газет. Там были опубликованы и подробные сведения о Веронской декларации, принятой Людовиком XVIII сразу после восшествия на престол, и обращение принца Конде75 к армии по случаю смерти Людовика XVII76, и сообщение о том, что Конде отслужил заупокойную мессу по скончавшемуся мальчику77, и даже письмо Папы Пия VI к Людовику XVIII78. Широко обсуждались и роялистские мятежи – например, восстание в Руане79. Способ подачи материала также весьма показателен: в статье о Веронской декларации читаем, например, что новый король «обещает снисходительность и прощение: он требует восстановления древней монархии, которую представляет, как единственный гарант свободы и собственности»80.

Нельзя не отметить и кампанию в прессе в пользу освобождения Людовика XVII и его сестры Марии-Терезы-Шарлотты – двух последних членов королевской семьи, оставшихся в живых и пребывавших в Тампле – старом замке ордена тамплиеров в парижском квартале Марэ. Открыто публикуется памфлет под названием «Одно слово о двоих, о которых никто не думает, и о которых хотя бы один раз надо подумать» – его автор выступает за смягчение тюремного режима81. После смерти мальчика в июне 1795 г. публицисты и журналисты становятся еще более настойчивы. Так, Courier républicain публикует на своих страницах стихотворение, где дочь Людовика XVI называется не иначе как «жертва», «несчастная», «ягненок»82. А Courrier universel вначале просто пишет о необходимости освободить из тюрьмы дочь Людовика XVI, затем через несколько номеров публикует петицию граждан Орлеана с аналогичным требованием и, наконец, сообщает о получении множества положительных откликов на эту петицию83.

Не выходя из дома, можно было получить и исчерпывающую информацию о различных претендентах на престол. В зависимости от склонностей читателей либо сухо и лапидарно84, либо  подробно и  красочно. Роялисты, сообщает «Цензор газет», «разделены на пять групп. Самая большая требует короля конституционного, герцога Шартрского85. Самая активная требует короля иностранного, герцога Йоркского86. Самая элегантная требует короля абсолютного, графа д'Артуа. Самая боевая требует короля воинственного, принца Конде. Наиболее приверженная принципам требует короля легитимного, Месье»87. А памфлетисты могли позволить себе и большее – например, высказаться в пользу Бурбона «как государя легитимного (какой бы худой монарх он ни был)»88.

«Роялизм завоевывал общественное мнение, – отмечают Ф.Фюре и Д.Рише. – Слабо маскируясь, он утвердился практически в большинстве газет»89. Однако подобная ситуация требует, на мой взгляд, отдельного комментария. Как могло случиться, что Конвент, жестко подавляя все выступления против своей власти и осознавая роялистскую опасность, одновременно закрывал глаза на промонархическую пропаганду?

Прежде всего, несомненно велась и контрпропаганда: другой вопрос, в какой мере она достигала своего результата. На стремление правых связать воедино революцию, республику, отсутствие реальной свободы и нестабильность, депутаты Конвента отвечали четко нацеленными контрударами. «Для вас, роялистов, которые не могут представить себе Францию без господина, перед которым вы склоняете свои рабские головы, настало время дерзко поднять их на глазах остальной нации, – говорил Боден, выступая 1 фрюктидора (18 августа 1795 г.) от имени Комиссии одиннадцати. – Испробуйте по отношению к ней все интриги и все способы соблазнить ее, чтобы вернуть обратно под то же ярмо. Представьте ей картину революционных бедствий: наша кисть не затушевывает ее, мы делаем все, чтобы с ними бороться и чтобы не допустить их возврата. А вы, что предложите вы своей родине? Новую революцию со всеми ее ужасами, примеров которых вы немало найдете и в истории монархии, которая вам видится, тем не менее, единственным убежищем от революционных волнений и единственным способом обеспечить всеобщее спокойствие» 90.

Революционные пропагандисты пытались сыграть и на иных струнах: для того ли народ делал Революцию и преодолевал все трудности, чтобы сейчас добровольно отказаться от своих завоеваний? Как один из примеров можно привести расклеенное в Париже91 и тогда же появившееся в прессе92 письмо некоего солдата Северной армии по имени Фронд, в котором говорилось: «Король для тех, кто сражался с тиранами и победил их! Для того, чтобы вы добились своего, вам надо извести всех патриотов, назвав их террористами. Да, мы внушаем ужас (terreur) всем врагам нашей революции»93. Правда, эффект этой прокламации вполне мог быть снижен опубликованными тогда же намеками на авторство депутата Конвента Ж.-Б.Лувэ и сомнениями, что текст этот действительно написан солдатом94.

Важнее, однако, другое: вопрос о цензуре был непосредственно завязан на проблемы свободы печати. Когда 12 флореаля (1 мая) по докладу М.Ж.Шенье был принят декрет, предусматривавший изгнание из страны за речи против Конвента или в пользу восстановления монархии, и направленный, в том числе, и против свободы печати95, в прессе разразился скандал. «Говорят, что свобода писать, положившая начало революции, совершенно бесполезна для того, чтобы революцию закончить, – саркастически восклицал Галлэ в Courrier universel. – Она даже опасна. Да, опасна – для тиранов. Поскольку только она может их победить. Станут ли писать опытные заговорщики – они же самих себя выдадут? Роялисты не те, что пишут»96. Каждая попытка применения закона, направленного против журналистов, тут же вызывала ответную реакцию97. Вероятнее всего, власти осознали, что позволить себе и дальше настраивать против Конвента общественное мнение они просто не могут: закону суждено было работать вполсилы.

Кроме того, не только журналистам, но и многим депутатам претила сама мысль об ограничении свободы прессы, и они нередко высказывались подобно Бодену: «Пишут, что шуанские и анархические журналы продолжают безнаказанно нападать на законодателей и правительство. По правде говоря, граждане, мне кажется, что вы слишком мало верите в стабильность республики и конституции98, если вы опасаетесь, устоят ли они перед чтением памфлета»99. Цензура устойчиво ассоциировалась с временами диктатуры монтаньяров, когда свобода слова была существенно ограничена. В архивах сохранился любопытный диалог, присланный одним из русских информаторов во Франции. По его словам, он весной 1795 года, будучи в Бургундии, обратился к встреченному им крестьянину с вопросом: «Ну что, вы наконец-то счастливы после падения Робеспьера?». И услышал в ответ: «Увы, месье, при Робеспьере мы страдали и не осмеливались об этом сказать, а после его смерти мы страдаем и смеем об этом говорить». «Вот в двух словах современное положение дел во Франции», – добавляет источник100, и при всей его очевидной тенденциозности приведенные слова видятся мне достаточно показательными.

К тому же промонархическими публикациями отличались не только критически настроенные по отношению к властям издания – вносили в это свой вклад даже самые что ни на есть республиканские газеты. Пора от войны с роялистами перейти к переговорам, призывал Courier républicain. «Речь идет не только о том, чтобы с ними говорить, чтобы давать им уроки, – необходимо также и слышать их, выслушивать их возражения, их претензии»101. Немало и иных примеров. Так, в конце июня La Sentinelle Лувэ опубликовал большую статью, посвященную связям членов Клуба кордельеров с принцами Орлеанского дома. Ее автор пребывал в уверенности, «что со 2 сентября102 до 9 термидора Республики не было, что все преступления, совершенные на протяжении этих двух лет, были совершены заговорщиками» – имелось в виду, что «столькие злодеяния, не имеющие ничего общего с республикой, были направлены против нее и были злодеяниями роялистов». В их же интересах проводился и террор103.

Таким образом, старая идея о том, что Робеспьер был хорошо замаскировавшимся роялистом, получала второе рождение. Автор одного из памфлетов той эпохи прямо пишет, что «преступная факция роялистов» старается добиться «возвращения какого-нибудь Робеспьера»104. Правый и левый фланги в сознании обывателя начинали смыкаться, отношение к роялизму переставало быть однозначным, приобретая вместе с размытостью и амбивалентность.

Резонный вопрос: насколько корректен этот подбор цитат? Не вычленены ли они искусственно из куда большего множества высказываний, авторы которых безоговорочно поддерживают республику? Бесспорно, была и оборотная сторона: стремление к стабильности легко спутать со стремлением вернуться к монархии. Вот как писал об этом, например, Ж.Ж.Ленуар-Ларош, известный в то время публицист: «Однако стоит отметить, что в их [роялистов. – Д.Б.] числе немало тех, кто, принимая идеи роялизма, имеет в глубине души лишь стремление и необходимость справедливого и прочного правительства. Сравнивая относительное спокойствие, которым они пользовались при монархии, с конвульсивными волнениями сегодняшнего порядка вещей, они воспринимают настоящее лишь через прошлое»105. «Если факционеры требуют хлеба, чтобы получить короля, а народ требует короля, чтобы получить хлеб, – отмечали два других памфлетиста. – Не делайте вывод, что он думает о монархии»106.

Сделать поправку на эти факторы, несомненно, разумно. И все же эти весьма неоднородные фрагменты мозаики складываются, на мой взгляд, в единую картину. Можно утверждать, что они не репрезентативны, что и эмигранты, и депутаты Конвента смотрелись в кривое зеркало общественного мнения, пусть даже изготовленное – сознательно или бессознательно – их собственными руками. Но лейтмотив этой сложной и неоднозначной мелодии не вызывает сомнений: «Сожаления о королевской власти повсюду высказываются публично»107, идеи и призывы роялистов становятся тем более популярными, что монархия после стольких лет Революции начинает ассоциироваться со стабильностью и порядком. А на смену стремлению к переменам приходит стремление к спокойствию.
^ «Столь же добрый роялист, сколь вы и я…»
По прочтении приведенных выше документов невольно складывается ощущение, что калейдоскоп повернулся, и глазам теперь предстает совсем иной узор. Ностальгия по монархии, более или менее явное стремление к ней в 1795 г. все чаще дают о себе знать. Однако очевидно, что для успеха правых нужны были реальные политические силы, способные и желающие возвести на трон короля.

Разумеется, крупнейшей политической силой оставался в то время Национальный Конвент. Он стремительно терял свою популярность, однако по-прежнему жестко контролировал положение в стране и едва ли наиболее реалистичные сценарии реставрации могли обойтись без его участия.

Переписка русских дипломатов показывает, что, несмотря на все желание видеть на французском престоле Бурбонов, влияние Конвента они оценивали весьма трезво. Так, в начале июля граф Воронцов сообщал в Петербург, что, по словам прибывшего в Лондон из французского плена генерала Огара, «хотя Конвенция во всеобщем презрении в Париже находится, однако же все французские армии повинуются ей усердно и подобострастно»108. В немалой степени это укрепление влияния Конвента обеспечивалось успехами во внешней политике: в начале апреля Пруссия подписала с Францией Базельский мирный договор, в мае был заключен мир с Голл