Реферат: Я 37-летний парень, нервического типа, тщедушен и неловок

Борис ЯКОЦУЛЯ


ГРЕЛКА НА СОЛНЦЕ


ПЬЕСА


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:


Я – 37-летний парень, нервического типа, тщедушен и неловок.

ГЛАШЕНЬКА – моя жена.

БЕЛЫЙ ЧЕЛОВЕК – врач психиатрической больницы.

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК – его коллега.


Разные второстепенные лица: водитель грузовика, санитары, милиционеры, проходимцы, убийцы, певицы, мальчики, девочки, дедушки, бабушки и прочий веселый народец.


Посреди сцены стоит громадный стол, под ним – человек в пижаме. Это я. Обычный человек, каких миллионы. Глаза мои горят, губы шевелятся, руки нервно теребят ворот пижамы. Мимо прохаживаются громадные ноги, уходящие под своды. Слышатся неясные голоса, визгливый смех, телефонные звонки, вой сирены и автоматные очереди. Когда стихают все звуки и на сцене остается только стол и сидящий под ним человек, то покидает убежище и подползает к краю сцены.


Я. К своим тридцати семи годам я пришел к выводу, что моя биография, если ее взяться изучать со стороны (представляю, каково это было бы для постороннего), свернула с нужной дистанции не в ту сторону, и, как я подозревал, случилось это в моем далеком прошлом, о чем я, конечно, сожалел, но выхода из тупика никак мне обнаружить не удавалось. Я был пригвожден правдой к стене. Каждый когда-нибудь находил хоть на короткий отрезок времени ужасным тот простой факт, что он прожил свою жизнь зря. Разумеется, приятели, если таковые у вас есть (у меня, кстати, ни одного) приведут бы вам тысячу разных доводов, что все идет даже очень благополучно, намекнут на мнительность и еще кой-какие нервические погрешности, и, скорее всего, даже убедят вас в том, что все эти страхи лишь плод переутомления, которое весьма продуктивно снимается хорошим застольем. И быть может, на первых порах вы даже почувствуете облегчение, но… оно обманчиво. Вскоре тоска нахлынет на вас и накроет с головой. Вы поймете, что слова ваших друзей есть обман, ибо они никак не заинтересованы в том, чтобы вы обрели определенность, потому что в свою очередь это заставит их ставить перед собой утомительные, пугающие вопросы. В этом второй секрет поиска определенности. Ибо, хоть я и сказал, что ее склонны искать все мыслящие существа, но не факт, что при этом они не испытывают желания тут же оборвать свои поиски и зажать голову между ног. Большинство, а может и все (я догадываюсь, что так оно и есть) пытаются ускользнуть от жизни в область неопределенного. Там, где никто не сможет поставить перед тобой вопроса. Главного вопроса. Ведь хоть и ищут все ответа на него, но в то же время все опасаются, как бы не надорваться, узнав правду. И опасения эти порой доводят человека до столь панического состояния, до такого ужаса, что, даже едва коснувшись этой самой определенности, они стремятся укрыться в ласковых путах неведения. Сознательно, замечу, неведения.

Я не из таких, и теперь пришло время сказать об этом открыто. Поворота быть не может. Я должен это сделать. Мои поиски зашли так далеко, что отступать поздно (да и небезопасно). И вот я решил. (Впрочем, я повторяюсь.) К тому, кстати, и обстоятельства благоволили. Семейная моя посюсторонняя прозрачная жизнь меня никак не вдохновляла сказать, что я был счастлив. Скорее, обратное. Нет, та, которую я называю женой – существо как две капли воды смахивающее на Глашеньку (мне об этом говорят часто здешние прозрачные жители), и дети мои (их двое – прозрачные мальчик и девочка) тоже имеют схожее свойство. Вопрос во мне. Довольно ли мне этих достоинств? Выяснилось, что мне этого не достаточно. Выяснилось, что мне нужно знать для чего это все? То есть захотелось определенности. Не делайте вид, что не понимаете меня. Все вы понимаете. А нет, так вам же хуже… Впрочем, я не настаиваю на понимании...

Я хотел правды. А так как никто помочь мне не мог, я решил уйти от всех. Решил в одно утро. Мне кажется, я уже когда-то принимал схожее решение, но было это так давно, что я поспешил себя убедить в том, что этого не было и вовсе. Еще никто не проснулся, когда я уже принял решение. И, знаете, как только я подумал, что мне нужно уйти, я сразу понял, что решение это у меня созрело давно, только вслух я его произнес нынче. Не помню, испытывал ли я облегчение, но улыбка на моих губах играла (я ее явно лицезрел, когда чистил свои прозрачные зубы). Да и не просто я улыбался. Зажав рот рукой, я хохотал. До того мне стало приятна мысль, что теперь-то определенность от меня никуда не денется. Ведь, согласитесь, было бы сущее свинство, если бы она от меня ускользнула, когда я пошел ради ее поиска на такие жертвы. Жена и дети спали, когда я покинул их. Я бросил прощальный взгляд и вышел. Правда, перед этим пришлось потягаться с собственным тщеславием. Мне вдруг захотелось черкнуть пару слов, а вслед за этим в голове родилось целое послание, которое вполне могло сойти за какой-нибудь манифест, но, поразмыслив трезво, я пришел к выводу, что полагаться на тщеславие не стоит. Колебания меня настигли и тогда, когда я упрашивал себя черкнуть хоть два слова, мол, не ищите меня, ушел искать определенность и все. Но и тут я не дал вольности своей сентиментальности. Если кончать с этим миром неопределенного, то сразу и без колебаний. Так я и сделал.

Выйдя во двор, я посмотрел в последний раз (по крайней мере, мне тогда так и казалось) на свои окна, и пошел, куда глаза глядят. Не скрою, было страшно. Не каждый день человек решается на такое. А я решился. Меня тешило тщеславие, что вот ведь никто не решается на такое, а я решился. Но я отогнал тщеславие от себя, и приказал ему меня не тревожить. Плана у меня четкого не было, ибо наличие чего-нибудь схожего с точностью указывало бы косвенно на признаки определенности, но, повторяю, таковыми и не пахло. Сколько времени я бродил по городу, сказать затрудняюсь, ибо подсчет времени это тоже, знаете ли, функция родственная определенности, насчет которой вы уже знаете. Бродил, в общем, долго по прозрачному городу, где время, кажется, и вовсе стоит на месте. Были ли у меня какие-то соображения по поводу того, куда я в конце концов приду, я так же вспомнить не могу, скажу лишь, что я смутно, интуитивно догадывался, что если не утруждать себя сознательным поиском, то бессознательная сторона сама тебя вынесет к искомому объекту. Отчасти догадки мои сбылись. Как-то, проходя мимо одного обшарпанного дома (это была старая трехэтажная постройка, какие строили пленные немцы), я вдруг определенно почувствовал, что меня кто-то теребит за рукав.

Почувствовать теребление рукава в своей квартире – это куда ни шло (там всегда есть кому потеребить тебя за рукав), но, чтобы в незнакомом месте, кто-нибудь отважился это сделать – в это я поверить никак не мог, а потому шел, низко свесив голову на грудь и смотря себе под ноги, а заодно обдумывая это удивительное происшествие. Но ничего путного я не придумал, вместе с тем теребление продолжалось. Кто-то настойчиво требовал внимания. Не сказать, опять же, что это была какая-то беспардонная настойчивость, скорее, от нее несло деликатностью, я бы сказал, нерешительностью. Но, так или иначе, обращать внимание на эту странность постороннего поведения я не спешил. К тому меня понуждали две веши. Во-первых, вполне могло так оказаться, что это кто-нибудь из моих прежних знакомых, от которых я навсегда отрекся. Во-вторых, вполне могло так статься, что, если даже это и не мой знакомый, то, верно уж, какой-нибудь неприятный тип, беседа с которым, даже мимолетная, в мои планы не входит. Ибо отвлеченность на второстепенное – шаг назад от определенности. Это я всегда помнил. И вот поэтому я не спешил обращать внимание на теребление моего рукава. А меж тем я остановился. Не знаю, то ли чьи-то знаки внимания меня понудили к этому, или мне просто захотелось остановиться (иногда ведь случается и такое), но я остановился и, все еще не решаясь повернуть голову, я посмотрел перед собой. Я был немного удивлен, ибо прямо передо мной была дверь. Знаете ли, такая неказистая дверь, обитая войлоком, местами грязным и противным на вид. Но удивила меня не сама дверь, а надпись над ней. Она гласила:


^ ИЛИ СЮДА – ИЛИ ТУДА

Я, признаться, немного опешил, ибо каким-то своим чутьем почувствовал, что надпись имеет ко мне самое прямое отношение. Конечно, она могла оказать здесь и просто потому, что ее кто-нибудь написал в целях мне неведомых. А может, это была часть какого-то другого текста – это тоже вполне могло быть, – другая часть которого была утеряна. Все можно было предположить, но тогда я об этом не думал. Я был уверен, что надпись была здесь сделана ради меня. В это время, помнится, некто особо настойчиво дернул меня за рукав, и я непроизвольно скосился на него. Не знаю, почему я это сделал, но что-то мне подсказало, что и эти подергивания и сама надпись имеют какую-то меж собой неведомую мне связь. Там, куда я повернул свои глаза, стоял маленький человечек. Он улыбался, как-то особенно, знаете ли, добродушно, даже участливо. Он шагнул к двери и потянул меня за рукав. Я внутренне содрогнулся, так как не привык подчиняться по первому требованию незнакомых людей, но, я помню это отчетливо, я нисколько не удивился тому, что я сделал шаг следом за незнакомцем, а напротив, даже очень решительно его сделал. Дверь отворилась и я ступил в темноту, ибо она тотчас за мной захлопнулась.

^ ОВАЛЬНАЯ КОМНАТА

Я не различал никаких предметов и руководствовался только действиями ведомого: он иногда останавливался и тогда останавливался я, а когда он начинал движение, он дергал меня за рукав и я вновь следовал за ним. Так продолжалось минут пять, и я уже начал подозревать, что мы идем по кругу, ибо сам дом был небольшим, но тут человек остановился, я услышал шорох и скрип двери, затем я очутился в довольно тесной комнате без окон, посреди которой стоял стол и два старых стула. На столе стояла керосиновая лампа (высота ее равнялась, как я узнал позже сорока двум сантиметрам). Ее зажег неизвестный и, прикрыв за мной дверь, уселся на единственный стул и стал с любопытством, неприятным для меня, рассматривать меня, точно хотел запечатлеть мой образ у себя в памяти навсегда. Но для чего он испытывал такую потребность, я не знал, поэтому мне стало неприятно, о чем я и уведомил тотчас этого маленького человечка. Тот улыбнулся лишь в ответ, но промолчал. Правда, свой настойчивый любопытный взгляд он все же отвел. И, кажется, даже зевнул, спрятав рот в кулачок. Затем он добавил огня в керосинке, и я увидел, что в комнате, хотя и нет никакой мебели, зато имеется нечто любопытное, что заставило меня забыть о неприятном взгляде незнакомца.

С равными промежутками друг от друга (где-то сантиметров шестьдесят) по стене, представляющей из себя замкнутый круг, располагались семь дверей. Причем каждая из них обладала рядом уникальных свойств, что вкупе с замеченными на них табличками отвлекло от восседающего на стуле субъекта. Я забыл о его существовании и стал внимательно изучать эти двери. И вот, что я могу о них сказать.

На первой двери висела табличка: «РАДОСТЬ». Дверь была из янтаря. Она переливалась самыми необыкновенными красками и самое необыкновенное сияние исходило от нее. Я непроизвольно протянул к ней руку, потрогал; на ощупь она была теплой и гладкой. Замысловатый рисунок меня поначалу отвлек, но потом я решил не обращать на него внимание.

На второй двери я обнаружил табличку: «ПРАВДА». Дверь была хрустальной, холодной на ощупь, но красивой (возле нее я задержался чуть дольше, чем перед первой дверью).

На третьей двери присутствовала надпись: «ЛОЖЬ». Она была золотая. Гладкая и манящая своей теплотой и красотой. Я закрыл глаза и простоял возле нее несколько дольше чем перед дверьми с надписью «ПРАВДА» и «РАДОСТЬ».

На четвертой двери виднелась надпись: «СПРАВЕДЛИВОСТЬ». Она мне не понравилась, ибо состояла из неотесанных досок и не имела внешней привлекательности. От нее я отошел гораздо быстрее, нежели от других дверей.

На пятой двери было написано: «СТРАДАНИЕ». Она была из гранита. Гладкая и очень точно выполненная, с точки зрения я геометрии. Я задержался возле нее, ибо гладкость ее имела необыкновенное притяжение к себе.

На шестой двери значилось: «РАЗУМ». Дверь сплошь целиком состояла из шипов терновника. Я укололся об один из них, когда хотел ощутить ее рукой и с укоризной посмотрел на маленького человечка, будто это он меня уколол, но тот сидел, не шелохнувшись, в усталой позе, чуть прикрыв глаза. И я отошел от этой неприятной двери. (Еще свежи у меня были приятные впечатления от дверей с надписями: «ПРАВДА», «ЛОЖЬ», «СТРАДАНИЕ», «РАДОСТЬ».)

Но потом я все же счел необходимым выяснить кое-какие вопросы, связанные с природой этих дверей, а потому вынужден был отступить на шаг и сесть на стул напротив маленького человечка, который подошел ко мне, аккуратно закатал рукав и вонзил в мою вену иглу шприца. Перед этим он сказал мне, что только так я смогу понять, что такой определенность. Я не стал сопротивляться, ибо был готов к чему-то подобному. Я ощутил, как что-то приятное разливается по моему телу.


^ Гаснет свет. Раздаются нервные голоса..


ГОЛОС. Не дергайтесь. (Кому-то) Так… это уже третий. Слушай, за эту неделю уже третий… Куда его? Я сказал, не дергайся! Слышишь? А то хуже будет!

ДРУГОЙ ГОЛОС. В процедурную.

ГОЛОС. У него какой-то уж слишком бледный вид. Слушай… в чем это он?

ДРУГОЙ ГОЛОС (усмехаясь). Кажется, краска… постой. Тут буквы. Да у него все тело исписано. Мерзость какая. Надо его помыть.

ГОЛОС. Тебе это надо? Смена через час… дай лучше закурить.

ДРУГОЙ ГОЛОС. Клинический случай. Я свои в кабинете оставил.

ГОЛОС (кричит мне в ухо). Назовите ваш адрес!!!

ДРУГОЙ ГОЛОС. Он, кажется, ничего не слышит. Опять анестезиологи переборщили. (Мне.) Эй вы! Где вы живете?

ГОЛОС. А ну его… Распишитесь здесь!

Я. Я?

ГОЛОС. Вы-вы!!!

Я. Под чем я должен поставить свою подпись?

ГОЛОС. Какая разница.

Я. Я так не могу. Я сначала должен увидеть…

ДРУГОЙ ГОЛОС. Слушай, я сейчас не выдержу. Это какой-то кошмар сегодня. Они что, все сговорились?.

ГОЛОС. Да успокойся ты. Оставь его здесь, пусть малость оклемается.

ДОПРОС


Каземат, переделанный в больничную палату. Единственный источник света примостился на струганных досках недавно сколоченного стола – настольная лампа, робко отбрасывающая свои скудные фотоны (мощность лампы, видимо, всего двадцать ватт) в стороны. Еще пахнет сосной, аромат стоит несказанно благолепный, человек стоит посреди комнаты и озирается. Рядом с ним стоит кровать. После некоторого колебания он забирается под белоснежную простынь с головой. Потом высовывается и оглядывается. Перед столом стоит табурет, сколоченный из таких же свеженьких струганных досок, на которых заметны зазубрены от рубанка, не обработанные наждачной бумагой.. Мрак рассеивается. Каменная кладка выдает несомненную древность помещения, напоминающего комнату в башне какого-нибудь средневекового замка, принадлежащего ранее Мировингам или Королингам, а может, и самому Карлу Великому. Комната хорошо протоплена, здесь сухо, как в винном погребе, но чувствуется слабый сквозняк – признак хороший, ибо он свидетельствует о проникновении в комнату внешней среды, что в условиях одиночества не так уж плохо для поддержания морального духа. По обе стороны от кровати, чуть впереди, друг напротив друга, в сводчатых стенах две затемненные ниши, в которых ничего, кроме столов и табуретов я нет. Ни дверей, ни окон в комнате нет, поэтому остается до конца невыясненным, как попал сюда человек. Но этот вопрос занимает его значительно меньше, нежели другой: для кого предназначены эти столы и табуреты в нишах? Было бы неплохо, если бы они предназначались для друзей, для людей, благосклонно к нему относящихся. Но вероятность появления там за столами врагов, (хотя за годы, прожитые им, кажется, он таковых не нажил), отбрасывать никто не собирается.

Всякое может случиться в столь мрачном помещении. Но вот слышится треск за его спиной, он инстинктивно оглядывается, но ничего не видит. Тогда он оборачивается к столу, спрыгивает с кровати и быстро усаживается на табурет, сунув обе руки меж колен и опустив виновато голову. Он чуть отрывает зад от табурета, всматривается в ниши и видит, что пустота их уже заполнена: там сидят, занятые своими мыслями, ничуть не обращая на него внимания, двое – черный человек справа и белый человек – по левую руку. Черного человека он узнал по черному халату, белого - по белому. У обоих всклоченные бороды и бегающие за толстыми линзами очков часто моргающие глаза, какие бывают лишь у людей, склонных к поглощению невероятного количества информации. Когда молчание становится тягостным, человек делает, как бы невзначай, движение ногой – раздается скрип табурета, слышится шарканье подошвы по полу, но те, для кого предназначались звуки, не обращают на него внимания. По-прежнему они заняты своим делом – изучают папки, в которых хранятся какие-то документы. Это перестает нравится человеку, он кашляет в кулак, давая понять, что не мешало бы и его посвятить в их тайны. Но на него никто не обращает внимания еще с минуту, затем черный человек поднимает глаза и смотрит на человека продолжительно, ласково, можно сказать, нежно. Белый человек так же поднимает голову, но смотрит, скорее, враждебно.


Я (иронично). Мне кажется, я здесь не один.

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК (заканчивая писать). Неужели?

БЕЛЫЙ ЧЕЛОВЕК. Вы в состоянии отвечать на наши вопросы?

Я. Смотря какие.

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Как вас зовут и, если можно, ваш адрес.

Я. Я хотел это спросить у вас. Стал бы я дожидаться, пока вы раскроете рот, если бы я знал… если бы… В общем, вам лучше знать, кто я и откуда.

БЕЛЫЙ ЧЕЛОВЕК (стучит линейкой по своему столу). Но, но… Поучтивее… И не так громко.

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Мы знаем, кто вы, но нам хотелось бы услышать это от вас.


Человек делает вид, что мучительно вспоминает, кто он такой, хотя ничего в помине в его голове не происходит, он лишь борется со скукой, с желанием зевнуть, ибо отчасти сознает, что его зевок оскорбил бы этих в нишах.


Я. Раз вы все обо мне знаете, зачем вам нужно еще подтверждение знаемого от меня?

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Нам оно вовсе не обязательно. Но было бы лучше, если бы вы назвались.

БЕЛЫЙ ЧЕЛОВЕК. Если вы, конечно, не желаете этого делать, то ваша воля… Но, предупреждаю, что в соответствующей графе мы будем вынуждены поставить соответствующую вашему поведению галочку.

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Лучше, конечно, назваться.

Я (волнуясь). Но… но, позвольте… Почему сразу галочку? Я ведь еще ничего не сделал? Что это за галочка? Что вы там все время пишете? Эй, вы! (Я вскакиваю и хочу приблизиться к ученому, но тот предостерегающе вытаскивает из-под стола старинный кремниевый пистолет.)


Человек усаживается на свой табурет и, обхватив голову руками, качается из стороны в сторону.


ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Вот так-то лучше. (Надевает очки и долго перелистывает папку, лежащую перед ним.) Вот здесь сказано, что вас зовут… Зовут… Здесь неразборчиво. Но… собственно, нас не это интересует. Вот здесь изложена ваша история… история попадания в мир по ту сторону отражения. Описываются ваши мучения относительно вашей телесной прозрачности.. и так далее… Так ли это?

Я. Раз там написано, значит, так оно и есть.

БЕЛЫЙ ЧЕЛОВЕК (ухмыляется). А сами-то, что об этом думаете?

Я. Ничего.

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК (просматривая свои бумаги). Здесь написано, что у вас есть вопрос, который вас мучает.

Я. Раз записано, значит, так оно и есть.

УЧЕНЫЙ. Какой это вопрос?

Я. А там у вас разве не написано?

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Написано, но нам хотелось бы услышать его от вас. Для того мы и здесь.

БЕЛЫЙ ЧЕЛОВЕК. Попытайтесь вспомнить самостоятельно.

Я. Я не помню. (Пауза.) Вы меня в чем-то подозреваете?

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Не отвлекайтесь. Итак, я вам напомню. Вы часто спрашиваете себя… что… что… что… что… о чем вы себя спрашиваете?

Я (удивленно). Не знаю.

БЕЛЫЙ ЧЕЛОВЕК (вздыхает). Здесь в вашей истории написано, что вы давно и упорно ищите определенности. Вы с этим согласны?

Я. Точно. Это мой вопрос. Как он попал к вам?

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК (ухмыляясь). Ну-у-у, скажем, маленькие профессиональные хитрости.

БЕЛЫЙ ЧЕЛОВЕК. Ладно, с одним разобрались. Вы не устали? Эй! Что с ним?

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Кажется, он немного переутомился. В его состоянии это вполне допусти…

БЕЛЫЙ ЧЕЛОВЕК (вскакивает). Эй, кто-нибудь!!! Пациенту плохо. Да скорее же вы…


^ Человеку надоедает его крик, он встает и идет к двери, на которой написано: «Радость», тянет на себя и… она неожиданно засасывает его внутрь.


ПОВТОР


Салон автомобиля.


Я нервно соплю, сжимаю кулаки. Рядом со мной, за рулем, сидит Глашенька; она нервничает, пытается прикурить сигарету, но это у нее не получается – то зажигалка барахлит, то сигарета ломается от слишком усердного нажима.


Я (отворачиваясь к окну, стараясь не обращать внимания на эти мелкие детали ее расстройства, ибо сам поглощен накипью злобы в душе; меня всего так и распирает от злости). Разумеется, она меня не достойна. Но почему я понял это только сейчас? Целый год мы вместе, а только сейчас я понял, что весь этот год мы были с ней далеки, как Северный и Южный полюсы. Даже еще дальше. Она просто чудовище. Она меня не понимает. Она не понимает, что свобода для меня вполне обычное состояние, она пытается навязать мне свои ханжеские взгляды на жизнь, она уподобляет меня какому-то рукомойнику, из которого временами льется ржавая вода. Ей, видите ли, не понравилось, что она меня видела с Изольдой. Это, оказывается, в ее понимании непозволительно, когда мы целый год были так близки. И вот когда я ей объяснил, что наша близость еще не основание для того, чтобы считать меня своей собственностью, и записать меня в крепостные, она вдруг закатила мне истерику. Она показала свою сущность. Ах, как я заблуждался относительно нее. (Пауза.) Другое дело – Изольда. (Лицо мое проясняется.) Она никогда бы не стала меня укорять и примерять ко мне ханжеские мерки. Она девушка продвинутая. С ней мне легко. (Я мягко улыбаюсь колыхающемуся за окошком на ветру желтым листку клена.) Она меня понимает. (Лицо мое мрачнеет.) Не то что эта… Как я мог? Как я мог так ошибаться?

ОНА (вытирая слезы, отвернувшись в свое окно). Как я могла так ошибаться? Он меня никогда не любил. Он любил лишь себя. Я отдавала ему всю себя, а он тратил себя на девок. Я пребывала в неведении. И вот я раздавлена. Все это время он мне изменял. Как я могла так заблуждаться? Ну почему я так верила ему? Какими словами передать боль скопившуюся в груди? Неужели на Земле не осталось справедливости? Почему мир так жесток? Почему никто не разубедит меня в том, что это неправда? Он сидит и показывает мне, что я ему опостылела. Конечно, она моложе меня. Но разве я виновата, что состарилась раньше? Ведь если бы он любил меня одну, я, может быть, и не старилась бы вовсе.


Мимо пролетает «Тойота», забрызгав боковое окошко, в которое смотрела Она. Она испуганно жмется к моему плечу, я вздрагиваю и делаю вид, что мне неприятно ее прикосновение. Она плачет и снова пытается закурить, меня это раздражает еще больше. Я нетерпеливо ерзаю на месте, давая понять, что меня предпочтительнее бы было одиночество, нежели незавидная доля участвовать в этой сцене. Она, очевидно, понимает состояние моей души и пытается выправить ситуацию своими неуместными улыбками, но меня это злит еще больше. Я отворачиваюсь к окошку, за которым виднеются осенняя слякоть и хмурое небо.


ОНА. Ты мне больше ничего не хочешь сказать?

Я. По-моему мы все уже решили. (Пауза.) Ты сама во всем виновата.

ОНА. Но… может быть… (Срывается и плачет.) Я не знаю, что происходит. Может, ты объяснишь?

Я (жестоко усмехаясь). Она еще спрашивает… (Ей.) Я свободный человек, и не позволю, чтобы кто бы то ни был следил за мной.

ОНА. Я встретила вас случайно, уверяю тебя…

Я (нетерпеливо перебивая ее). Ладно, ладно, пусть будет так… Но все равно… Все равно теперь уже… это не имеет значения.

ОНА. Ты разрываешь мне сердце.

Я. Не надо, я прошу, начинать все с начала.

ОНА. Но я не виновата, что она моложе меня. Ведь я не виновата.

Я. Ты только послушай, как глупо звучат твои слова. Тебе самой не совестно так унижаться? (Пауза.) Если ты до сих пор не уяснила, то я объясняю: у нас с тобой все кончено.

ОНА. Сегодня исполнилось ровно двадцать лет с тех пор, как мы познакомились.

Я (раздраженно). Я прошу, не начинай снова. Мне надоели все эти твои…


Она кивает и умолкает. Я начинаю вспоминать вчерашний вечер. Мы неплохо провели его вместе с Изольдой. Она у меня глупенькая. А все-таки приятно такую девочку называть своей. Когда-нибудь я покажу вам ее фотографию и вы сможете оценить мои слова. А пока доверьтесь мне без визуального подтверждения. Да, так вот. Мы сидели с ней в кафе и она попросила пару бисквитов и три пончика. Но пончиков не было и я купил ей еще пару бисквитов. Она объелась ими и икала потом всю дорогу. Она такая милая. Даже ее несколько глуповатое лицо никак не отнимает у нее ее шарма. Я ею просто очарован. Она меня покорила. Бывают же на свете девушки. Нет, она ни в какое сравнение не идет с этой… Впрочем, я ведь не дорассказал. Так вот, мы сидим, и вдруг Изольда мне кричит: «Смотрит, голуби сели на асфальт». А сама так и заливается. Ну, просто умница. Такая она у меня глупышка. Потом поделилась своим секретом, сказала, что под кроватью у нее стоит до сих пор ночной горшок, но пользуется она им крайне редко. Ну не умница ли? Такое дитя непосредственное. Ей девятнадцать. Она работает у отца в булочной, сидит за кассой. Любит фильмы с участием Хобенского, готова до ночи листать комиксы и жевать резинку. Но больше всего она любит бисквиты. А как она разговаривает… Голос нежный…


ОНА (спокойно). Хорошо, если ты так хочешь… тогда хорошо. Ты прав, нам больше незачем встречаться.

Я. Наконец-то до тебя дошло.

ОНА. Только пообещай, что больше не будешь искать встречи со мной.

Я (раздраженно). Я не буду искать встречи с тобой! Все? Или будут еще какие-нибудь просьбы?

ОНА. Раньше ты не был таким.

Я. Раньше и ты была другой.

ОНА. Да, мы были другими…

Я (открывая дверцу машины). Если тебе больше нечего сказать, то… прощай.


Я вылезаю из автомобиля и с силой захлопываю дверь. Все кончено. Я рад и доволен собой. Ничего, пускай помучается. Через денек-другой прибежит, как миленькая, будет ластиться и просить прощения. Я уже сейчас вижу, как она униженно просит меня ее простить. Ну, нет, сразу-то я ее не прощу. Помучаю немного. А потом прощу. Я все-таки не злодей. Я ведь понимаю, что рано или поздно Изольда мне наскучит своей глупостью, и мне, возможно, захочется прикоснуться к прежним руинам, быть может я обрету там нечто новое, и во мне вспыхнет какое-нибудь чувство, пусть даже мимолетное, но все же. Никогда не стоит пренебрегать такой возможностью.


Я (бросая в окошко). Прощай.

ОНА (поколебавшись секунду, вылезает из автомобиля, держась за дверцу). Скажи мне что-нибудь на прощание другое. (Пауза.) Пожалуйста. (Умоляюще.) Не уходи так. Я прошу тебя…

Я (саркастически). Ветер тебе скажет за меня.


Внезапно налетает ветер, волосы ее разлетаются в разные стороны. Я уже почти отворачиваюсь, но боковым зрением вижу, нет, даже не вижу, а чувствую приближающуюся тень, все нутро мое наливается ужасом, я, не в силах повернуть голову, тупо смотрю на Нее, затем глаза мои перемещаются туда, откуда несется тень. Громадный грузовик несется прямо на автомобиль, сминает его. Я бросаюсь к нему навстречу, но, тщетно, Ее уже нет. Она смята вместе с автомобилем, с которым теперь Она составляет единое целое. Грузовик тормозит. Из кабины выпадает пьяный водитель. Он отходит в сторону, оглядывается по сторонам и, пошатываясь, мочится на заднее колесо. Потом подходит к груде окровавленного железа, почесывает затылок, пьяно улыбается и поджимает губы, изображая на лице страдание, похожее, скорее, на издевательскую ухмылку. Я стою, не в силах издать ни единого звука. Вопль застрял где-то в районе диафрагмы и сколько я не пытаюсь, не могу освободиться от него. Я стою и смотрю на груду железа. Как же я мог? Пожалуй, именно это вопрос у меня и вертится в голове. Неужели я не шутил, когда говорил, что у нас все кончено. Я ведь шутил. Разве я хотел этого? Нет, кто-то просто решил пошутить надо мной. Кто? Водитель?


ВОДИТЕЛЬ (чеша пузо). Э-хе-хе… Угробил деваху. (Пауза.) Скотина я. Форменная скотина. (Мне.) Красивая была?

Я. Была? А разве ее нет?

ВОДИТЕЛЬ. Нет. Больше ее нет. Жалко. (Мне.) Ты ее хорошо знал?

Я (робко приближаясь к груде металла). Мы были знакомы двадцать лет. Сегодня как раз годовщина.

ВОДИТЕЛЬ (невесело). Поздравляю. (Пауза.) Да… Жизнь. (Мне.) Не знаешь, где потеряешь, а где найдешь… Круговерть, одним словом.

Я. Она просила меня, чтобы я ей сказал… А я лишь сострил, как мальчишка… Мне надо было сказать ей, что…

ВОДИТЕЛЬ (ухмыляясь). Что ты ее любишь? А ты ее любил?

Я. Да, теперь я понимаю (пауза), я ее любил.

ВОДИТЕЛЬ. А ты в этом уверен? Иной раз бывает так, что тебе только кажется, что ты любишь человека, на самом деле просто привык к нему. Вынужден терпеть его присутствие. А потом встретишь девчонку, и думаешь, вот ведь, где мое настоящее счастье. Страдаешь. А потом решаешь все разом исправить.

Я (отводя глаза). Нет, нет, у нас было все по-другому. Мы любили друг друга. Она меня… Я ее…

ВОДИТЕЛЬ. А ну тогда прошу прощения. А то ведь бывают такие, что сначала выжмут все из девки, а потом бросят. Поматросят, как говорится, и бросят. Увлекутся какой-нибудь глупышкой… (Подмигивает мне.) Потом, конечно, одумаются, но жизнь-то не повернешь назад. Все.

Я. Не повернешь? Почему?

ВОДИТЕЛЬ. Законы природы. Вспять время не повернуть. Хе-хе-хе… Чего побледнел?


Я стою и озираюсь. Ужас настолько меня сковал, что я не могу двинуться с места. Я вдруг осознаю, что ничего вернуть назад нельзя. Если бы можно было вернуть, я бы упал к ее ногам и сказал, что все это ложь, что на самом деле я люблю только ее одну. Но, как же так? Неужели нельзя?


ВОДИТЕЛЬ (заглядывая мне в глаза). Нет, нельзя.

Я. А… что же мне делать?

ВОДИТЕЛЬ. Не знаю. Во всяком случае, не стоять вот так стоймя. А что тебя смущает? Ты же говорил, что был счастлив с ней. Чего теперь переживать? Пусть тот переживает, у кого совесть нечиста. Кто обидел свою девушку изменой. И не одной. Вот этому парню я не завидую…

Я (с дрожью в голосе). А почему?

ВОДИТЕЛЬ. Раскаяние настигнет его и пригнет к земле. Сломает хребет и заставит лить слезы до скончания своих дней. Но тебе-то незачем задумываться над такими пустяками. Ты ее любил, а она тебя. Просто идиллия.

Я. Да… да… вы правы… мы любили друг друга…


Слышится вой сирены, через секунд десять к месту происшествия подъезжает милицейская машина. Из нее вылезает толстый парень и, перегнувшись через спинку, достает с заднего сидения фуражку, надевает ее и глянув в зеркало заднего вида, поправив рубаху и рацию на бедре, идет к нам, напустив на себя важный вид. В уголку его рта застыла крошка от пончика.


МИЛИЦИОНЕР (подойдя к нам, улыбается добродушно). Ну, кто убийца, кто злодей?

ВОДИТЕЛЬ (мнется, посматривает виновато на меня). Не знаю даже, как это и случилось.

МИЛИЦИОНЕР (заглядывает в глаза водителю). А ты пьян, братец. (Пауза.) Точно, пьян.


Несчастия, куда вы гоните нас, странников на этом неведомом пути. Зачем вы подстерегаете нас и настигаете в тот час, когда вас никто не ждет. Впрочем, в этом, может, и состоит ваше высшее предназначение? Мне трудно судить об этом. Я слишком слаб и труслив, чтобы принять и понять вас. Мне бы уединиться, замкнуться, обособиться, избежать вас, но вы, ненасытные мои преследователи, снуете повсюду, где оказываюсь я, и жалите, жалите меня. Порой мне кажется, что вы меня измотали, но откуда-то приходят силы, и я вновь могу поднять голову вверх. Туда, где светит солнце. В синеву, что поглощает все мои несчастия, в ту высь, за которой скрывается неведомое и призрачное счастье, которая манит, и своей прозрачной нежностью утешает меня, помогает забыться и избежать преследователей. Быть может, там и есть разгадка всего. Но мне туда пока нельзя. Я заперт снаружи и изнутри. Мои преследователи, мои вечные спутники несчастья всегда со мной. Они ждут меня. И я не в силах избежать их крепкого рукопожатия. Я иду им навстречу…


СЦЕНА 1


Солнце выступило из-за туч, я его, скорее, чувствую, чем вижу, потому что спустившийся в низину туман, вдруг поглотил все. Я едва вижу милиционера. У него, кажется, засохли чернила в шариковой ручке. Он трясет ею и что-то недовольно бурчит. Водитель безучастно смотрит на него и ежится. А по всему видно, что он протрезвел. Мимо нас давно не проезжают автомобили. Еще до того, как опустился туман, мимо проехали несколько автомобилей. Первый чуть притормозил, из окна высунулась веснушчатая голова совсем юной девчушки, она смотрела на груду покореженного металла с любопытством, замешанном на ужасе. Ей, очевидно, никогда не приходилось видеть столь жуткое зрелище и, судя по ее выпученным глазам, она его хочет запомнить. «Зачем тебе это, детка?» - хотел крикнуть ей я, но вместо этого со злостью пнул по валяющемуся у моих ног колесу, отлетевшему от моего старенького «Сааба» во время удара. Второй автомобиль пролетел мимо, словно собрался установить мировой рекорд по скорости. Полицейский лишь хмыкнул, но ничем более существенным своего недовольства не выразил. Третий автомобиль остановился. Из него, кряхтя, вышла старушка. Она подошла чуть ли не вплотную к милиционеру, осмотрела его, переписала себе в блокнот номер его жетона, хотела что-то спросить у водителя грузовика, но тут заморосил дождь и она быстрехонько убралась восвояси, не пояснив своего интереса к случившемуся. Теперь на месте происшествия тишина, лишь ветер гонит желтые листья по полотну автострады, но я их не вижу, лишь улавливаю слухом. Вдруг, неожиданно появился звук. Его мы услышали все трое. Милиционер вытянул свою толстую шею в направлении звука, голова водителя заинтересованно вынырнула из-за приподнятого воротника, я так же посмотрел в ту сторону. Несомненно, к нам приближался велосипедист. Судя по всему, цепь на его велосипеде давно, лет, может быть, двадцать как требовала смазки. Он скрипел, точно мстил за проведенные без движения годы. Спустя секунд шестнадцать из тумана материализовалась фигурка почтальона с брезентовой сумкой на плече. На плечах его была накинута плащ-палатка. Почтальон улыбнулся мне, остановившись рядом, скинул капюшон с головы. На вид ему было лет под шестьдесят. Прямые, седые волосы свисали с его головы, сухие пальцы, торчащие из-под материи плащ-палатки ловко перебирали четки. Мне было странно видеть почтальона, перебирающего четки, но в тот момент я не придал этому значения. Я просто ждал, что он скажет. Милиционер подошел к нам и пристально посмотрел на незнакомца. Вслед за его появлением у моего плеча раздалось сопение водителя грузовика.


ПОЧТАЛЬОН. А погодка не очень. В такую погодку недалеко и до беды.

МИЛИЦИОНЕР (бурчит). Уже.


ПОЧТАЛЬОН (смерив милиционера понимающим взглядом, ставит велосипед на подножку и обходит меня слева, остановившись перед сморщенным мокрым железом). Вы ее знали?

Я. Да.

ВОДИТЕЛЬ ГРУЗОВИКА (участливо). Двадцать лет. И вот такое. Представляете?

ПОЧТАЛЬОН (качнув головой, стоит задумчиво, рассматривая груду окровавленного железа, затем поворачивается, обходит меня справа и, сняв велосипед с подножки, усаживается на него, чуть поерзав на жестком седле, принимая, очевидно, удобную позу) Люди часто принимают действительное определенное за обман, а неопределенное за реальность. Они блуждают в поисках себя, точно в тумане. Вся наша жизнь проходит в тумане. Мы тыкаемся туда, сюда, пытаемся заглянуть в лоно неведомого, иногда находим то, что ищем, а иногда искомое ускользает от нас. Но в том и в другом случае у нас есть и остается шанс найти то, что мы ищем и изменить свою судьбу. Старые люди говорят, что пока существует туман, есть вероятность исправить судьбу. В тумане легче исправить свою судьбу, чем вне его. Ведь нет ничего более неопреде