Реферат: Вера и Правда. Это идеи или эпидемии

САВИЦКАЯ Светлана, г. Москва


РАСПУТАЙ ВРЕМЯ


роман


ВСТУПЛЕНИЕ


Вера и Правда. Это идеи или эпидемии?

За Веру и Правду погибали наши предки.

Все они умерли.

Все они в нас.


Вечность настолько плотна и упруга, что силой воли ее не взять. Хитро, по наитию, как в щели просачивается вода, можно попытаться проникать в эту темноту. И вдруг ярким алмазом пещеры, окруженным темным гранитом небытия, вспыхивает память. Где-то есть слои времени, которые мы не помним. Но мы жили в них! Криками, атомами, протонами, кварками, а потом: факсами, смс-ками, е-мейлами… Боже правый! Мы не повторим дословно, что отправляли по электронке неделю назад! Зачем же разум бьется снова и снова о стены темных лабиринтов времени? Зачем вдруг вот взяло и взбрендило здесь, в этом существовании распутать нити Доли и Недоли, перекрестившие столько судеб?

И почему память наша избирательно помнит лишь узелки? Встречи? Вехи? Бинарные точки?

Слова!


ЧАСТЬ первая

^ ГЛУБИННАЯ ПАМЯТЬ

ДЕТИ НЕБА


Глава первая

КНЯГИНЯ АРИНА СТАРИЦКАЯ


Почитай вот уж неделю с Крещения, спокойный мороз стоял, ни ветриночки. Солнце яркое. Ясное. От сугробов в небесное безветрие подымались легусенькие малюсенькие снежные крошечки, лазоревыми искорками свет божий вышивая. Перелетали от избы к избе, дрожа в воздухе, и не падая. Если б они были чуть больше, можно было подумать, что это пух, укрывший землю огромной лебяжьей периною, подымается от медленного сонного дыхания самой Земли. Но эти вездесущие веселешенькие ледяные крохотульки попадали в нос, оседали у мужиков на бородах белесым инеем, румянили девкам щеки. И Арина называла их не иначе как райскими пилигримами, что радость людям несут и свет.

Раньше то все шуршала юбками Арина, все хозяйство вела. А после Крещения как-то вдруг успокоилась, глядя на снежинки. Задумалась. Кто знает? Может и не переждет до весенних первоцветов ее душа в бренном теле? Даст Господь отмучиться, позволит превратиться светлой грусти в такую вот радужную частичку. Не все же ей в своей горнице сидеть, как в темнице. Да маяться.

Огромный деревянный дом ее был построен на совесть и напоминал скорее старинный терем. Косое высокое крыльцо, резные колонны. Крыши с изломом пирамид. Над крышей не крест, а конек-солнышко. Владение рода простиралось и на пологие взгорья, названные Солнечной горою, и на окрестные поля, и на озеро Сенежское. А село, где все подчинялось безграничной власти Арины, носило название Гомзино, от слова Гомза, кошель. Многим купцам княгиня помогала. Вела переписку со всей Русью. Дворы в селе – все зажиточные. Дома черленые, полы кирпичные. Арину шибко уважали и крепостные и вольные. Терем ее на самом высоком месте стоял. На самой солнечной горе. И говорили люди, что солнышко Арину любит. Вкруг тучи ходят, а над ее теремом всегда светло. Потому что добрая она, княгиня. Справедливая. Всем поможет. От любой беды советом избавит. И глаз ее особый, какой только у блаженных бывает, что всезнающе на любой вопрос ответить могут. Взглянет - как искра Божья сверкнет.

- Евлампия! – позвала княгиня девку-чернавку.

- Да, княгиня, матушка, - покорно голову склонив, вошла в горницу небольшого роста послушница в черном платке. Глаза таежные. Брови лохматые. Волосы надежно под платочком спрятаны. Туго пуговки застегнуты под самый подбородок. А пуговок то тьма!

Взгляд Арины в пуговках тех затерялся, застрял на мгновенье. Княгиня поморщилась, вспоминая, зачем звала Евлампию.

- Ах, да. Поди-ка принеси мне кунью шубоньку, морозит что-то. Да, подушечку захвати. Я подать тебе хочу диковину одну.

Арина зябко поправила чистый белый платочек, надела на него еще один по плотнее, с печатными розами на синем поле, волосы под платочком поправила.

Самая теплая в тереме горница была и самою светлою. Все четыре окна выходили на солнце. Длинная лавка вдоль окон. Стол дубовый. Широкая кровать с невысокими ножками. Резная табуреточка, у изножья которой таз стоял для умывания и кувшин с водой. Вышитый рушник на носу деревянной уточки. В углу образа, как положено, лампадка горит. Под ней – сундук, возле которого и склонилась старая Арина, успокоила колени на подушке, расписанной шелковыми жарами-птицами. За всю жизнь первый раз Евлампии было доверено подле сундука стоять, глядеть на господские сокровища да безделицы.

Сверху лежал узелок в черной клетчатой шали. Развязывая его, Арина странно так улыбалась, кисти шали разглаживая. Нежная матовая кожа на ее лучистых морщинах от этого тоже бархатно разгладилась и замерла в уложенной годами какой-то блаженной улыбке:

- Вот, Ягодка моя, что у меня на смерть приготовлено.

Руки у княгини были уж совсем старые. Кожа высохла, сморщилась, точно жирная пергаментная пленка, прилипла к костям. Жилки все сквозь нее проглядывают. А глаза молодые. Взор ясный. Память цепкая. Речь точная. Ни единого слова Арина лишнего из себя не выдавит, и слова скупые, как капли из камня. А сегодня разошлась что-то. Глядит на нее Евлампия. Удивляется. Ждет неизведанного. Тайного. Секретного. И чует ее сердце, что секретное это там, в сундуке схоронено. Ворошок развязывают узловатые сухие руки. Аж дыхание перехватило. Что же там? Что?

- Душе не все ли равно? В белом ли в черном в домовище укладываться? – сама себя спрашивала княгиня, по сторонам света укладывая на содержимое сундука углы от клетчатой шали, пока не показались из-под последнего уголка белые шелковые обуточки. Нежно их погладили старческие руки. Ласковый белый шелк им нравился. Переложили бережно в сторону, развернули рубашку, тоже белую, насквозь украшенную в четыре ряда затейливыми мережками.

- Ну-ка тронь рукою, гладеньки! – проворковала хозяйка.

Поняла Евлампия, что это княжеский саван и есть. Но руками потрогать побоялась.

От белой шелковой материи в горнице еще светлее стало. Да и солнышко добралось таки до сундука. И точно свет пошел от савана. Нимб! Аж глазам больно! Оторвалась крепостная от видения, шатнуло ее в сторону к окошку, украдкой слезу смахнула. Но Арина это заметила.

- Да, полно, - проговорила задумчиво, перекладывая все тряпочки, что на смерть положены: и небольшую, но затейливую подушечку, и простынки, и рукодельные цветочки. - Полно, ягодка моя, по горенке похаживать, с ясных очушек по мне слезы ронять. Присядь подли меня, вот тебе одежица сменная.

Весь, ну как ни есть весь бархатный темно-бардовый сарафан, обшитый серебряного шитья лентами, Арина достала с придыханием. Тяжелый. К нему подала прислужнице тонкую полотняную рубаху. Но ей показалось этого недостаточно:

– На вот еще, на Масленицу оденешь, - протянула она красные сафьяновые сапожки.

Евлампия приняла все с поклоном, в ноги кинулась, стала целовать складки одежды.

Княгиня тихонько оттолкнула ее:

- Полно. Ступай.

Но сама от сундука не отринулась. Убрала обратно в гробовой черный узелок белые тряпочки. Отложила подальше. Нырнула рукою в глубины бесконечных одежд, выловила меж ними еще один сверток, обмотанный таким же черным клетчатым платком. Извлекла из него древние книги и рукописные свитки. Стала шепотом-полушепотом прочитывать. Но что-то мешало. Тревожило. Не давало насладиться рукописью. И сначала сердцем, а потом чутким ухом уловила она незнакомые шевеления воздуха. Нездешних переливов бубенцы стремительно приближались. Пришлось убрать все в сундук, поспешно подняться и, перекрестившись на образа, заглянуть в окно.

Дворовые слуги уж бегали там, у крыльца, отворяя широкие двери, потому что громовой голос племянника хозяйки знала вся челядь.

- Родивон! А ну, отворяй ворота! Примай гостей! Доложи княгине, бел кречет любимый племянник с сынком пожаловали. Да к жаркой печи веди! Проморозило насквозь! Бр-р-р!

Старик Родион Михайлович в картузе и полушубке, управляющий, отбивал поклон за поклоном, пока гости не скрылись в дверях, потом сам споро распряг лошадей и отвел их в теплые ясельки, задал корма, потому как княгиня, не дожидаясь доклада, спустилась вниз, протянув обе руки для поцелуев.

- А это кто тут у нас? Откуль тако дитятко?

- Внук старшой, Юрием назвал, в честь деда! – гордо поднял мальца на руки Дмитрий.

Гостей усадили к двухведерному еще не простывшему самовару.

Племянник Андрей и его сын Дмитрий привезли не только внука Юрия на показ, но и в подарок мешок белок на новую шубу старухе, да полную подводу всякого добра.

- А я еду-еду, дай, думаю, уважу тетушку. Вот и загулял сюда! – весело шутил дед Андрей.

- Да куда уж мне сносить! – отнекивалась Арина, улыбаясь и розовея от удовольствия, - думайте-тко!

- Она уж вон други наряды примерят! – поставила на белую скатерть поднос с калачами Евлампия.

- Ах ты, ворона пустоперая! Потешаться надо мной вздумала! Тебя кто спрашивал? Вон поди! – отрезала Арина, - угощяйтеся. Вот ествушка сахарнея, питье медвяное. Пряники в Москве, в лавке Родивон покупал. Хлеба-соли…

Арина сама не ела. Мелкими глоточками прихлебывала чай. Любовалась красотой богатырской Андрея. Сел-то на пол-лавки, ногами уперся о кирпичный пол. Усищи – в стороны! И сын его – красавец. А внук - вообще глаз не оторвать. Кожа белая, что зимний снег. Щеки алые от мороза горят. Глаза блестят, улыбаются. Вот и ее Ванечка был бы таким, кабы не помер на седьмом году жизни. Остается ей одно – внучатым внукам-правнукам радоваться, да украдкой слезу утирать.

После третьей кружки племянник разомлел:

- Решил я… в Покрову Димитрия послать. Пусть дело новое начнет.

Княгиня допила из блюдца чай. Подняла брови удивленно:

- А то дело то в Московии с мельницами, что ж? Не слюбилось?

- Та каки там мельницы? – резанул рукою Андрей. – Мы вот тут решили. То есть… Есть у нас порученьице от Самого, - он сделал паузу, подняв палец указательный для пущей важности своих слов, - всю историю по свиткам, да по книгам старым собрать и в единый труд объединить. Ты у нас, матушка, самая старшая в семье осталася. У тебя, говорят, грамотка старинная схоронена. Вот и приехали по такому случаю на прощеньице-благословеньице.

Княгиня поставила блюдце. Отвалилась резко на спинку высокого своего стула, сказала тихо-тихо, чтоб чада и домочадцы разобрать не могли, медленно из себя слова выковыривая:

- Самого-самого! Да тока кто он сам то? В древние времена многие роды избирали Вождя. Они же имели Старост и Вече. Избирали! Власть просили принять! А не по наследству власть получали! Другие имели князей, которых избирали на семь коло(лет) от Коляды до Коляды. И всякий род правился кудесниками, которые творили жертвы. И всякий род имел старшего кудесника, который заботился о радости всех. А теперь кудесники колдунами объявлены. Почитай все Дети Неба истреблены. Все, кому старше земной жизни живота детей Земли. Дело серьезное, старшего найти. Тока, кака ж я старшая? И не старшая я. У нас старшинство то, эх-эх-эх, не по женской линии, а по мужу идет. Нас же девять в семье. Сестер уж нет. Вот и мать твово деда давно Господь прибрал. В мужски руки свитки переданы. А я уж так.

Андрей аж поперхнулся, тоже перешел на шепот:

- Ты про отшельника Нестора, которого я мальцом в катакомбах видел? Ему же бают триста лет! Думашь, уцелел? Арина! Тебе то тогда сколько?

Улыбнулась опять старуха, сказала еще тише и еще медленнее:

- У меня не один, а четыре брата. Младший Александр – у Белогорье, далече на Востоке, не знаю, доберешься ли. Обладает он тайнами русского боя, в руках ветры дёржит. Другий - у Бела моря, средний Феденька. Только один из нас он умеет летать. Облегчать камни. Подыматься над водою и слушать ея. Фрол самого крутого нрава, на сивой кобыле не подъедешь, живет у белой реки Молочной на Кисельных берегах. На гуще их видит прошлое и будущее, и всех нас. Ему дано повелевать стихиею огня. При ем и вода загореться может. Четвертый – отшельник и есть, но он старший самый, Нестор, у белой пещеры под Московией хоронится. Ведает тайны Земли. От любой хвори избавит, и даже от смерти. К ему сначала и идти надобно, по старшинству. Он растолкует, что и как.

Андрей обратился в сплошной слух. Вырастивший семерых сыновей мужик, сам чувствовал себя дитем рядом с княгинею. Дмитрий молчал, глядя исподлобья, боясь, что голос Арины совсем угаснет, как дотаявший до жестянки фитилек лампадной свечи.

- У меня тока начало свитка. Кое-каки книги зарыты, и лишь по весне их откопать можно, но эт все не то. Остальное уж не знаю, как добывать будете. Да и живы ли они, братья, давно весточки от их не получала, как ни раскидывала руны – все беда по им выходит, а что и как – не знаю, сынки, не ведаю, - перекрестилась, брови свела на переносице, губы поджала.


***

- Ему стрижено – он брито! Ему стрижено – он брито! – ворчала Евлампия, - матушка Арина велела, чтоб ты десять раз урок держал. А ну, сказывай, всю азбуку от Азов до Ятя!

- Уж три раза говорил. Хватит!

- А я те розги приготовила! Вон, в медном тазике мочатся. Так как? Будем науку любить, али Митьку позвать?

Юрка упорно молчал.

- Ми-и-и-и-и-ть! – звучно вскрикнула Евлампия, как выпь на болоте.

- Че, сразу Митьку! Знаю я!

В горницу протиснул здоровенные плечи дворовый мужик Митька:

- Ну?

- Сядь ка тут, послушай. И тебе полезно грамоту знать, - строго усадила его жестом на сундук Евлампия. И повелительным тоном обратилась к малому Юрию:

- Сказывай, дитятко!

- Я не дитятко, я – Юрий Дмитриевич Тишков.

- О! О! О! Щас вот розгу та возьму, посмотрим, какой ты Дмитрич! Все! Хватит! Говори! Ну! Давай! Годовое Коло! Аз…

- Ну, Аз, весна, возвращение Светлых Богов и душ предков из Ирия небеснаго.

- Комоедица кода?

- Кода день и ночь равны.

Евлампия кивала. Митька тоже кивал, значит, правильно Юрий урок держит. И малец, одобренный взглядами, продолжал:

- И Масленица Аз. Зиму провожам, весну закликам.

- Кода?

- В конце березола.

- Следуща буква?

- Буки. Выход змей из-под земли. Велесов День.

- Месяц?

- Цветень!

- Верно! – улыбнулась Евлампия, - Дальше?

- Веди. Первый гром. Перунов день. Отмыкаются Сварги. Тоже в цветене. И Глаголь в цветене. Только в конце. Ляльник. Первые русалии – время бурлящих весенних вод.

- Что еще в цветене?

- Добро. Ярило Вешний. Первые ярилки – праздник весеннего солнца, Солнечной мужеской Яри.

- А в последню ночь цветеня, помнишь?

- А то! Буква Есть. Велесова ночь.

- Что в Велесову ночь на небе деется?

- Чернобог передает Коло года Белобогу.

- Ишь ты, помнит! – ухмыльнулся Митька, он и сам не все знал, что малой называл из азбуки. И было ему в диковинку смотреть Юру, разодетого в вышитую рубаху, полосатые домотканого шерстяного сукна Бручки, красные сапожки по ноге, похожего на игрушечного человечка, и стоящего по стойке смирно пред послушницей княгини.

- Потом! – кивала Евлампия.

- Живете. Весеннее Макошье.

- Правильно, - входила во вкус строгая мамка, и, не выдержав, сама продолжала урок, - День Земли Матушки. Месяц?

- Травень. И скотий праздник Турицы во травеню проходит.

- Не подсказывай! – бесшумной лебедью вплыла в горницу Арина с сахарным жженым петушком в руке для Юры, села подле окна, - говори дальше без запинки!

- Зело. Весенние дзяды. Встреча и поминовение Душ предков.

- Верно, - похвалила Арина, - Радуницы на Красную горку пойдут в травене.

- Ну, вот же, матушка, сами и подсказываете! – чуть ли не обиделась Евлампия.

Арина одним жестом закрыла уста прислужнице и другим открыла рот внука. И тот назвал следующую букву:

- День! Лето Лады. Семник. Вторые русалии – проводы Девы-весны. Это уже кресень.

Тут Юрий замешкался. Буква И всегда его заморачивала, и давалась с трудом, потому что у нее не было своего слова. Но он вспомнил ее по знаку солнцеворота на своей груди, висевшему на плетеном из шелка шнурке, и невозмутимо продолжал:

- И! Купало. Союз Неба и Земли, Огня и Воды, Мужа и Жены. Кресень. Тоже кресень! Солнцеворот остановится на небе, потом в другу сторону покатится.

- А в липене?

- Како. День Лады. Не девы, но жены. Потом в липене Люди. Перунов день. Мыслите в серпене.

- Праздники како?

- Спожинки, Велес, Макошь. Окончание жатвы, последний сноп оставляется в поле Велесу «на бородку».

- Осенью, - вставил обрывки знаний молчавший до сих пор Митька, - провожают старые Светлых Богов и Душ предков в Ирий Небесный.

- А букву знашь? – ухмыльнулась Арина. Но Митька молчал, опустив глаза в пол. Зато Юрий выпалил:

- Люди! Мыслите! Наш!

- Тпррр! Поехал в гору! Не все сразу! Тихо! Тихо! Наш – это что?

- Змеи уходят под землю. Велесов день. Вересень.

И опять заминка. Все тягостно молчат. Евлампия подсказывает:

- Буква дня рода и Рожаниц? Ну? Праздник собранного урожая? Тоже вересень!

- Он?

- Ну, конечно, Он! Дальше?

- Покой! Снова день и ночь равны. День Огня Сварожича.

- А Покров?

- В начале Листопада.

- Верно. Дальше?

- Рцы. День Сварога. Сварог кличет всех Светлых Богов и Предков на небо, кое замыкает до будущей весны. Тоже листопад, только поздний. И моя любима буква Слово! Велесова ночь. Во последню ночь листопада Белобог передает Коло Года Чернобогу.

- Три буквы груденя?

- Твердо, Уке и Ферт.

- Праздники?

- Осенние Дзяды – проводы-поминовения душ предков. Осеннее макошье, предзимник, это когда Земля Матушка засыпат до будущей весны.

- А еще один праздник забыл. Кого встречам?

- Зиму Марену! Смерть и Возрождение Коло, когда лишь Велес и Огонь Сварожич остаются на земле с людьми, помогая им пережить торжество Черных Богов. Потом идет стужень. Буквы Хер и ОтЦы. Самый короткий день Корочун. Мороз. Потом Коляда. Новое Коло. Солнце на лето – зима на мороз. Две недели после Коляды – Святки! И сивый Яр на Цы. Встреча Весны с Зимой.

- Зимы с Весной!

- Зимы с Весной, - поправился Юрий, и протянул рассеянно - Все, кажется.

- Опять Ять забыл, - вставила Евлампия, - придется Митьку просить розги вымоченные доставать.

- Вот уж, не надо розги, - мягко возразила Арина, - сейчас все без запинки на одних буквах ответишь, так и петушка получишь, не ответишь, так и нет!

- Отвечу! – улыбнулся Юрий. И начал перечислять заново буквы, - Аз, Буки, Веди, Глагол, Добро, Есть, Живете, Зело, И, Како, Люди, Мыслите, Наш, Он, Покой, Рцы, Слово, Твердо…

- Довольно, - видимо устала слушать княгиня, подошла к Юрию, - молитися как надо?

- С телесами омытыми чистой водою!

- Вот и умница, - вручила она Юре петушка, сама обе руки возложила на его маковку и сквозь них поцеловала русые кудри, - поди, погуляй, дитятко!

На этот раз, Юрий не стал поправлять свое имя, в рот лакомство засунул. Глазки заблестели от счастья.

А к вечеру из горницы Арины песни потянулись. Это девки пришли к старой княгине на посиделки. Да и Юрий тут как тут. Арина, даром что стара, а тоже, не отставая от них вышивала. И равной ей в мастерстве никого не было. Пред нею на столике стояло несколько коробушек с мельчайшим бисером разных цветов. Нанизывая каждую бисериночку на иголку, Арина находила ей на бархатном лоскутке без эскизов и рисунка нужное место. Получалась крошечная птица матерь Сва. С перьями жаркими: от оранжевых и желтых до червонных и белых. Готовила Арина внуку подарочек. Кропотливо, старательно и долго. Жаль, что к тем годам гусельки в Московии все повывели. Но народ помнил на память их звучание и многоголосьем пытался заменить былинную прелесть старых песен. Арина пела не так сильно, как девки, зато на слова была памятлива. Начало песен запевала сама. А уж они подхватывали:

- Эиой, эиой, уж вы доски мои,

Эиой, эиой, гусли звонки-ие.

Эиой, эиой, заиграйте мне,

Эиой, эиой, заиграйте вы мне,

Эиой, эиой, да про старо-ого,

Эиой, эиой, да про удало-ого,

Илья Муро-мыца…


***

Прямая родственница Арины по покойному мужу передала грамоту, чтобы ждали в тереме приезда беременной снохи. Срок родин Августины, крестницы старой Арины, со дня на день мог наступить. Ее привезли в крытой повозке. Поместили в теплой горнице. Что-то с ней было не так. Потому что во всех уголках поселилась тревога за благополучие родов. А Зима никак не хотела с Весной встретиться. Стоял уж ветряный холодный март. Загостившиеся с Крещения гости засобирались к Нестору. Сколько можно! Только Боги видимо забыли о правилах азбуки.

- Евлампия! Подорожники собери! Родивон! Седлай тройку Дмитрия! – гоношилась княгиня, и, зная, чем заманить племянника, заявила, - а тебе Димычок, еще кое-что передать хотела. – Она одела на его сынка Юрия ладанку, вышитую мелконьким бисером, с землей родною внутри, и со словами оберега по кругу: «Иду-иду, веду-веду, заведу запутаю. В молитву закутаю. Глаза отведу, любой дорогой пройду, изведу беду. Храни меня Господь. Аминь». - Вот, приедешь от Нестора, и достану на волю Божью из потайного места еще и свитки. У меня в лесу под снегом сундучок дубовый хоронится…

А внука Юру ей вообще не хотелось отпускать. Столько жизни было в нем! Столь радости! Душа точно приросла к мальцу. Размякла мякотью сердечной. Но и как делу не помочь с летописями! Нужно.

Андрей и Дмитрий готовили в дорогу котомки с пищей. А внук Юрий подглядывал за Августиной. Профиль белый, точно фарфоровый. Глаза полны печалей. Под сарафаном угадывается живот, где шевелится новая жизнь. Мальчик или девочка? И как это оно на свет появится? Вот бы углядеть, хоть краем глаза! Куда там! Везет его отец к древнему Нестору. Зачем? Тут же интереснее! И грамоту он здесь узнал, и Августина рожать собралась…


Глава вторая

^ БЕЛЫЕ ПЕЩЕРЫ

СТАРЕЦ НЕСТОР


От Солнечной горы, где находился Удел Старицких, до пещер Московии – день пути. Кони ехали резво. Получалось так, что едет Андрей и везет сына с внуком в свое собственное детство. Андрея волновала из всех первых воспоминаний лишь встреча с Нестором. Теперь, сам убеленный сединою, он пытался что-то рассказывать Дмитрию, кроме самого главного, что было нацарапано в тех таинственных пещерах. Или Нестор не объяснял ему малому смысла загадочных знаков? Или объяснял, но Андрей не помнил? И теперь, глядя безразлично на покрытые оседающим рыхловатым мартовским снегом поля, Андрей тревожил памятью душу.

Это было лето? Это было знойное лето! Секунда-миг! И Андрей становится Андрейкой. Попадает на полвека назад. И все так ярко и так по-настоящему живо вспомнилось:

Усатая трава Дурной огурец обвила белесым облаком тиссовые ворота. Дорога от них, выложенная напрямки через топи лесные - болотные березовыми стройными ровными жердинами – бревнышко к бревнышку – белым рушником, провожала поселян к Московии.

Дорогу ту дед Устин проложил. Он и сад завел на своем подворье, какого ни у кого не было. По весне цвели под яблоньками незабудки, расстилались прохладным ковром ландыши и барвинок. Прямо в саду прудик вырыт, и плавают по тому пруду гуси-лебеди. Карасики чавкают, с берегов травку губёшками собирают. Устин и облепихи сам посадил. Поменял у заезжего купца три саженца на пуховую козульку.

Красивые ягодки у той облепихи, лечебные, солнышком напитанные, да тяжело их собирать. Прячутся они в длинных листиках и совершенно не хотят срываться с веток. Их защищают шипы и колючки, каждый раз неожиданно впивающиеся в детские пальчики.

Рядом на самом высоком цветке шалфея трещит, посмеиваясь над незатейливым сборщиком, кузнечик. Андрейка только сейчас заметил, что кузнечики поют… ногами!

Рыжие ягодки лопаются, истекая кисловатой желтой кровью, которая ползет щиплющимися струйками по рукам до локтей. Рубашонка окрашена горошинами мелких облепиховых брызг.

Если бы не дед Устин – видал бы он видом эту облепиху! Но тот приехал давеча к отцу и так наплел про свое житье-бытье, прямо заворожил.

Андрейка уж месяца три как работал с отцом и его братьями на каменоломне. Белый камень они добывали для строительства Кремля Московского. Навострился малец по катакомбам лазить. Где взрослый не протискивался – он, вывертываясь, проползал. Еду для старателей передавал. Все ходы и выходы как свои пять пальцев знал, почитай, всю Московию излазил, только под землей. А руки… А что руки? Он ведь мужской работой занимался, а ни каким-нибудь бабьим рукоделием! Но дед как глянул на детские пальчики, огрубевшие от белого камня, так и запричитал:

- Ах, бедушка! Лада! Леля! Кибела! Мальца то угробить решили что ль?! Рученьки разбил совсем!

Андрюшка был в семье Тишкова первым. А после него – еще пятеро. Поэтому на «мальца» губы надул, сверкнул обиженными глазюками:

- Я не маленький!

Дед отвел отца в сторону. Тот долго смотрел на белые камни далекого Кремля, пока дед что-то горячо доказывал. Навостривши уши, Андрюшка из всего разговора разбирал только дедово жужжащее на четырех последних зубах «не гоже» да «не гоже!»

Потом отец кивнул и оба подошли к мальчику.

- Дед в учение тебя забрать хочет. К самому старцу Нестору - всего рода отцу, по осени свезет показать. Приглянулся ты ему. Пойдешь?

Андрейка насупился. А дед Устин пред ним на корточки опустился и заговорил, как ручейком зажурчал:

- Терем ваш красив. А мой поболе будет. Весь, как ни есть весь березонькой обшит. И дорожки таким же брусиком выложены. И мостик. А ворота из крепкого тисса точил. Те ворота ни один татарин не порубит. Стрелы от них, как от кованных отскакивают.

Но Андрейка молчал, все ниже голову опуская.

- А в прудике у меня лебеди плавают.

- Лебеди?

- Да-а-а, - дед почувствовал, что зацепило, и начал прям таки сказочно намурлыкивать дальше, - белые-белые! Я периночку тебе подарю лебединую. И садик у меня есть. В садике белы яблочки. Я их с медом люблю. У меня в саду дуб растет, в ём пчелиный домик. И мед там тоже белый.

Но Андрюшка замотал отрицательно головой.

- А еще я тебе жеребчика подарю косматенького.

- Жеребчика????

- Он на следующее красно летушко в коня вырастет. Дядька мой на поле Куликовом вместе с Дмитрием Донским сложил голову. Так это его коня внучонок! Научу по-богатырски его заседлывать, на коня накладывать потничек, а на потничек – войлочек, а под потничек подкладывать подпотничек, на подпотничек седелко черкасское, и подтягивать 12 подпругов шелковых, и шпилечки вытягивать булатные, и стремяночки подкладывать серебряные, пряжечки подкладывать красна золота, не для красоты, ради крепости богатырской!

- Деда! А жеребчика твоего как звать?

- Поверток!

- А коли я Нестору не приглянусь?

- Да как не приглянешься? Он же старец седатый, пилигримище осевший. Сидит во чуринге, бечадне слово на камне высекат. Ему таки добры молодцы ой как нужны!

Так и попал Андрей к Устину. А попал – надо облепиху собирать. И вот уж полон туесок. Но бочка под ногами подвернулась. И Андрейка на черной земле под неприветливым колючим деревом. Плачет. Руками слезы размазывает. Ягодки по одной снова в туесок собирает…

Вот Устина он хорошо запомнил. Запомнил, что разъеденные кислотой облепиховой руки потом много дней были покрыты язвами, гноились, чесались. Но все эти неприятности с лихвой восполнил жеребчик Поверток. А Нестора? Ну, вот же, доходят они до лаза в пещеры. Что потом? А потом обрывается память, как веревка обрубленная. Лишь кусочки видений на мартовском снегу – то ли было, то ли привиделось: кит на стене? Или лось?


***

Ранней весной окрестности западной окраины Московии было узнать трудно. К ночи остановились на постоялом дворе у реки Пахры. Ели уху карасиную, подорожные пироги с капустой потихоньку доедая. А с утра подались к «кошачьему лазу» Нестора. Следы лаптей образовали дорожку к роднику и идолу Двуликой. Значит, жив старый. А вот и он сам выполз на Божий свет с серебряной флягой. Глядит на гостей мягкими звездами своих очей необыкновенных. Щурится.

- От Арины поклон тебе, батюшка, - поклонились все трое.

- Никак Андрей? – обнимает старец всех по очереди.

- Дмитрий, мой старшой, а это внук Юрий, - представляет детей Андрей.

- Устин то как?

- Помер давно, почитай четверть века назад, - опустил голову гость.

- Царстие ему небесное! – воздел руки к небу Нестор, - а ко мне то как? Дело пытать? Аль от дела лытать?

- Дело у нас серьезное. Но погоди о делах, - медлил Андрей, ширинку прямо на дубовом столе у Двуликой расстилая. Он достал из котомки снедь: вяленое мясо, окорок, соленые рыжики, короб с сахарной брусникой, бочажок с вишневой брагой, огурчики, - расставил на столе.

- Ой и лепота! – потирал сухие ладони Нестор, сам тем временем доставая из-за камней берестянку с сурьей. На белых его щеках румянец разыгрался.

«Как же ему так много лет и он не помирает?» - думали Юра и Дмитрий, да и Андрей, скорее всего тоже. Нестор вроде услышал их мысли.

- Да, выпьют Боги в Сварге за наше счастье священную Сурицу, как и мы пьем сейчас за них! А я вот вам что скажу: пить надо в меру! А моя мера – ведро! – старец рассмеялся собственной шутке, как молодой, ядреным огурчиком закусывая Сурицу и вишневую брагу, запел частушку и пустился в присядку: «Вот он я, вот он я, вот он – выходка моя. А вот он выходка моя, а поглядите т на меня!» - выпрямился и ладонью пригласил к продолжению частушечного перепляса Андрея.

Грубая льняная одежда серого цвета на нем местами порванная и аккуратно зашитая потайными стежками, вся латанная перелатанная, надежно покрывала стройное тело, идеально красивые ноги и руки. На голой груди от присядки на шелковом шнурочке прыгал коловрат, как у прибывших в гости мужиков. В волосах серебряных – вплетенные мелконькими косичками жемчужные нити. На голове – льняной обруч с загадочными знаками. Белые волосы кольцами спускаются на плечи. Борода лопатой – в ней можно птицам гнездо вить. Нос прямой с красивыми ноздрями. А брови большие лохматые русого цвета. Ресницы темные. Глаза синие, ласковые.

- Моя милка кудри вьет, в баню собирается. Моя милая не вей. Полюблю и без кудрей, - поддержал его Дмитрий, глядя на отца Андрея, сможет ли тот тряхнуть стариной и выдать что-нибудь подобное. Но в круг пустился Юрий.

- Посажу рябинушку в зеленый сад на глинушку. Я милушку дожидаюсь - ох! Пятую зимушку!

Мужики засмеялись громко, тут уж и не выдержал старик Андрей, опрокинул в пасть Сурью залпом, крякнув в усы, и басисто поддержал внука:

- Меня милка не звала аж четыре месяца. Елки палки! Бревна скалки! Я хотел повеситься!

Все рассмеялись соленым мужским частушкам. Еще выпили.

- Как така славная Сурица получатся? - спросил Андрей.

- Ой! Мудро хозяйство вести, эт вам не лапти плести, - улыбнулся Нестор, - девясил заваривать надо с шалфеем пополам и добавить мед. А три дни постоит, да выбродится на солнышке, так и процедить через шерсть. И пить можно по пяти раз на день и жертву богам давать. Так зачем пожаловали? – спросил вдруг серьезно Нестор, когда насытился. Глянул твердо. И стал вдруг совсем чужим неприступным стариком с жестким взором.

- Сказывала Арина, есть у тебя…- икнул развеселившийся не на шутку Андрей.

А сын толкнул его в бок.

- … летопись, - все ж таки закончил Андрей.

Старец Нестор крякнул, вытер рукавом бороду. Взглянул уже почти сурово:

- Есть то она есть. Да про непрошенных гостей ли честь? По Сеньке ли шапка?

- Испытай, отче! – упал на колени еще недавно смеющийся разухабистый Дмитрий, а теперь серьезный, как на погосте.

- Эх, Арина-Арина! Все путает вечно сестрица! - бросил о стол недоеденный огурец Нестор, - Не с меня начинать то надо, а со младшего Саньки, что в Белогорье ушел. Потом по старшинству – к Федору в Беломорье, затем на Белу реку ко Фролу. И уж потом ко мне… Не гоже так урывками то Вечность дергать! Что – смерть за усы!

- Просим милости твоей, отче! Не гони! Не гневайся! – в ноги упал и Андрей.

- Ну, что ж, смерть – она и начало новой жизни, знать о том Велес распорядился, идем за мной! – сказал старец непонятные слова, и повернулся к лазу.

Таинственный мир подземелья начинался с выдолбленного в белом камне отверстия с Юру ростом. Всем пришлось пригибаться.

Когда-то давно, после пожара Дмитрий Донской велел отстроить новый каменный город, взамен старого деревянного. Тысячи людей работали, чтобы стала Москва белокаменной. Камень везли из Ярославля. Из Владимира. Но и не только. Добычу вели прямо под территорией Москвы подземным способом, чтобы не оставлять на плоскости карьеры. Московские каменоломни рождались по берегам рек. Камень извлекали, вбивая клинья и поливая их водой, после чего известняк крошился и рушился. Этот способ унаследовали строители белокаменного города от предков, что возводили черноморские дольмены. Старатели шли по наитию, где легче идти, где порода мягче. Выросла запутанная система подземных лабиринтов. Среди крестьян, которые в основном и занимались добычей, было не мало жертв в результате обвалов. Никто из рабочих уже не отваживался идти по старым следам лабиринтов, называемых сьянами. Ведь обвалы случались каждой весной, постепенно уничтожая систему. Подобных подземных сооружений под Московией очень много и никто не знает, когда может провалиться под землю целый поселок или город. И только Нестор жил здесь, не понятно как. Говорил он, что «подземельный хлад шибко молодит тело и врачует», что, попав в его «царстие земли», любой смертник вылечится от любой «жабовой болезти».

Узкий проход из обжигающего хладом камня вводил в состояние дрёмного ужаса перед могильной чернотой. Первым лез Нестор, последним – Андрей, подталкивая ноги ползущего впереди внука Юрия. Потеряв счет минутам, они выбрались в небольшой зал, где горели три свечи на едином подсвечнике. Немного передохнув, полезли в следующее узкое отверстие.

Ходы в пещерах разделялись на три вида. Шкуродер – самый узкий, преодолев такое место, в лучшем случае можно остаться без одежды, а в худшем застрять. “Ракоход” – где возможно лишь проползти только в обратном направлении. Штреки – стандартные ходы, оставшиеся со времен выработки белого камня.

Пещерные системы - очень опасное место, хотя их состояние и поддерживал старец Нестор, угнетали темнотой. Дороги подземных недр достигали 30 верст. Но Нестор повел гостей в сокровищницу. Миновав еще несколько “шкурников”, они оказались у сьяна – узкой щели длиной в 25 аршин, Нестор назвал ее «Щучка». Дмитрий подумал, что с другой стороны этого шкуродера вылезет только его скелет. Под землей ему все было в диковинку, не чувствовалось время, его как бы не существовало, оно растворилось в тишине и темноте. Юре тоже казалось, что даже почвы нет под ногами. Абсолютную невесомость ощущал Андрей. Он удивлялся, что ничего не помнил из давнишнего посещения пещер. Только как вошел и вышел, разве что вот эту невесомость… Очевидно, Нестор владел тайной гипноза. Временами сводило с ума пламя свечи, бившееся и грозящее погаснуть. А потом в небольшой пещерке вдруг взвились потревоженные летучие мыши. Они шарахались по сторонам, оставляя растворяющееся эхо криков. После набитых синяков в узких пространствах о многочисленные торчащие камни, путешественники прям таки провалились в объемный зал с высокими потолками, где принялись рассматривать старые надписи на стенах. В нем теплилось опять же три свечи, и тянулись проходы в семь сторон. Нестор свернул в ближайший. По дороге они увидели водокап. И удивительной красоты кольцевидные сталактиты сталогматы и сталогмиты. Вода собиралась в довольно приличную по размерам серебряную чашу. Сразу за водокапом – лежбище Нестора – уютная комнатка, на камнях – огромный ковер. Кровать, устеленная белыми шкурами. По периметру – ловушки для крыс.

А в соседней «комнатке» путники ахнули! Нестор поднес фитилек к небольшой веревочке, и загорелись сотни свечей! От этого из семи раскрытых сундуков точно свет отливал Божий. Золото, жемчуга, самоцветные камни, бархатная царская одежда, отороченная соболями, кольчуги, серебряное оружие, нагрудники зерцала… Глаза разбежались по всему этому великолепию. Очарованных гостей разбудил тихий спокойный голос хозяина:

- Выбирайте, что глянется, так и можете забрат