Реферат: Ч ё ртовакоробочк а

Ч Ё Р Т О В А К О Р О Б О Ч К А


1.


Сергей захотел повернуться и пойти с пляжа домой. На половине движения тело остановилось, он замер. Перед глазами был ночной мрак, неестественно различимые в мутном электрическом дрожании силуэты кустов и удалённые точки окон на лесистом берегу. Слева прохлада обозначала бесконечное присутствие океана. Вода блестела мелкими искрами прозрачных слизистых существ. Оставленный до утра шезлонг пропал из виду, хоть был в двух шагах. Справа приветливо светились дачные домики небогатых американцев. В них было тихо и недвижно, только в том, куда Сергей собрался идти, были видны люди, слышны голоса, звяканье бутылок, смех и песенка Алёны Апиной или Тани Булановой. Там были американские, то есть бывшие наши, друзья Сергея, их знакомые, дети. В небольшом домике сидели, пили вино и ели меч-рыбу человек двадцать. Вино пили часто, а меч-рыбу ели только сейчас – Сергей купил. Для американцев, хоть и бывших наших, было дорого.

Сергей стоял, прислушиваясь к своим желаниям. Десять минут назад он оставил компанию, посидел в шезлонге, пытаясь получить удовольствие от тихого шума мелкого прибоя, теперь решил вернуться, но не знал, хочет ли. Он не любил компании. Одинокая прогулка по пляжу была как-то приличней, но в темноте можно было зацепиться за шезлонг, лодку, ещё какое-нибудь барахло. Далеко не уйдёшь – скоро частная территория. Людей неловко бросать – собственно, все приехали с ним попрощаться, завтра у него самолёт. Он представил свои топтания на узкой границе воды и суши, тьмы и света, безлюдья и гостеприимства, фыркнул от смущения, порождённого пошлостью напросившейся на ум символики, и быстро пошёл к дому.

На узкой веранде сидели люди. Сергей был старше всех – сорок два, остальным от тридцати восьми вниз. Длинноногой и полупьяной, а, может быть, от рождения ушибленной подруге одного из детей – семнадцать. Дети жадно ели рыбу, взрослые вертели в руках стаканы с вином, медленно пили и быстро болтали по-русски с акцентом, который еле слышался и почти не раздражал, поскольку был настоящим, а не выдуманным для внешнего проявления полной внутренней американизации. Почётного гостя ждало раскладное кресло с накинутым пледом. Остальные сидели кое-как, даже по двое на одном стуле. Все были в шортах и футболках или майках. Яркие пятна одежд, светлые руки и ноги, тёмные головы, перемешанные с ярко-жёлтым светом электрических ламп, выглядели уютно и покойно. Здесь было суше и теплее, чем на пляже. Сергей взял стакан, отпил маленький глоток, посмотрел на сидевшую рядом женщину и скучно удивился тому, что её голые полные ноги, чуть прикрытая майкой грудь и гладкие, обтянутые тонкими шортами бёдра, не вызывают желания и даже интереса.

Он скучал. Ему не нравились американские дети, которые умели только есть, спать и трахаться, даже купаться не любили. Он не хотел сидеть на веранде, хотел ехать в Нью-Йорк, лечь спать, чтобы отдохнуть перед перелётом. Он не хотел разговаривать – обсуждались проблемы трудоустройства, окончания языковых курсов, грин-карты, браки, квартиры, машины, прочая чушь. Он привык скучать, смотрел на стакан – у него был хороший, стеклянный, остальные пили из одноразовых – по граням которого суетливо бегал, да никак не мог убежать яркий электрический зайчик, странно сфокусированный налитым вином.

- Дайте мне сказать. Всё. Заткнитесь. Shut up. Дети. Перестаньте жрать, как свиньи. Может стошнить. Анька! Ты можешь заткнуться?!

Сеня, лучший друг Сергея в Америке, встал со стаканом в руке. Он был невысок, небрит, коротко пострижен. Круглые очки и узор складок лица сделали бы его похожим на филина, но большой широкий нос переводил внешность в область фантасмагорий. Что-то такое бойко, но безопасно искушающее на левой створке Лиссабонского триптиха Босха. Сеня всегда и всем хамил. Он задрал левой рукой футболку, почесал грудь, посмотрел на ногти, продолжил:

- Мы все, как последнее говно, спрятались в Америке. Среди нас есть один живой человек. Мы все его любим, а кто не любит, тому я яйца оторву.

- А у кого яиц нет?

- Анечка, солнышко, мы с тобой останемся вдвоём, я тебе наглядно покажу, что у девочек есть вместо яиц. Ты мне дашь сказать? Или будешь дальше х…ню нести?

Молодое поколение понимало плохо, как надо общаться по-русски, не знало и всех, кроме себя, считало идиотами. Старшие на Сенькины грубости не обижались. Привыкли, притерпелись, да и выбирать-то из кого?

- Так, да. Ну, я продолжаю. Так вот. Сергей Алексеевич! Ты великий человек! Здесь всё хорошо, но чего-то нет. А когда ты появляешься, я это самое начинаю чувствовать. Давай. Нам уже пора. За тебя! Ну что! Все взяли и дружно выпили.

Все выпили, кроме Сеньки и Сергея. Сеня макнул губы, Сергей чуть глотнул, и всё. Аня выпила половину стакана, обняла Сергея за шею, сказала тепло и напряжённо:

- Серёженька, можно я тебя поцелую?

- Я тоже хочу, - кудрявая тётка, сидевшая напротив, вскочила, махнула стаканом и посмотрела на Сеню. Ей не хотелось целоваться с Сергеем, хотелось посмотреть, что получится. Вышло очень хорошо. Сенька шлёпнул её по голым ляжкам, дёрнул согнутым в крючок указательным пальцем за пояс. Она плюхнулась обратно и получила то, к чему стремилась – жаркий Сенькин поцелуй в мягко раскрытые мокрые губы.

Аня целовала Сергея. Сначала он не хотел, думал, что будет противно, душно и потно. Губы казались червями, липко ползавшими по лицу. Потом он почувствовал, как рука двинулась вперёд и вверх, обняла талию женщины, повозилась, залезла под футболку и прилипла к влажной, упругой, приятно изогнутой поверхности тела. Рука оказалась умней головы. Ему захотелось целоваться. Он плотно прижал губы к губам, наклонился, обнял её второй рукой, притянул ближе, закрыл глаза. Тёмно-коричневый туман поднялся из крови, укутал мозг, но мысли были слишком горячими. Они рассеяли туман, не дали расслабиться. Сергей вспомнил, что он не один, что завтра самолёт, что впереди куча неприятных и трудных дел, что в этом крошечном домике уединиться невозможно, а трахаться в машине или на пляже глупо. Он открыл глаза. Сенька сказал:

- Ну, чего, чудовище? Двинули?

- Да, пошли.

- Не уходите, - Аня взяла его за руку. Она тяжело дышала, соски ярко выступили из-под ткани, футболка заехала вверх, открыв пол живота и спины. Все молчали. Дети ушли. Наверное, противно было смотреть, как целуются старые похабники.

- Не уходите. Ведь можно завтра пораньше уехать.

- А?

- Нет. – Сеня встал и заправил футболку в шорты. – Раньше надо было соображать. Пошли. Нам ещё поговорить надо. Всё. Пошли.

Сергей не знал, хорошо они сделали, что уехали, или плохо. Возбуждение материальное, так сказать физическое, медленно уходило. Кровь остывала, напряжение смягчалось. Воображение, напротив, спать не хотело. В голове дрожали, исчезали, снова появлялись картины азартного совокупления на песке у кромки тихого прибоя, осторожного и очень сладкого секса за тоненькой дверью, под носом у весёлой компании, какие-то бешеные образы с болезненными изгибами ног, что-то непристойное, трудное и суровое. Сергей вдохнул, выдохнул, ещё вдохнул, выгоняя муть, и привычно подумал, что все эти штуки хороши в воображении, а пусти наружу – получится грязь, дрянь и мерзость. С другой стороны, в грязи-то и в скотстве, может быть, самое удовольствие и есть. Он прислушался к себе, понял, что да, там, и что никогда он его не получит, всегда надо будет идти, всегда будут дела, беспокойство, всегда будет барьер, через который он сам себе не разрешит перелезть.

Simon вырулил на highway, вынул из чистой пепельницы леденец, сунул в рот, сказал:

- Ты чего, жалеешь, что с Анькой не остался?

- Чёрт его знает… Жалею, не жалею… Ну, жалею, наверное.

- Так сказал бы. Остались бы, утром поехали. Хочешь, вернёмся?

- Поздно уже.

- Значит, не хочешь. Ну, в следующий раз приедешь, трахнешь. Ты когда, кстати, приедешь?

- Не раньше февраля. Слушай, а чего ты такой простой? Приедешь, трахнешь… А может она не захочет?

- Шёл бы ты, Серёженька, в жопу. Как это не захочет?

- Ну, как… Да по простому. Ну, как люди не хотят?

- Пора тебе взрослеть. Слушай, слушай. Я в молодости такой же был мудак, как ты сейчас. Ты можешь себе представить? Мне уже хорошо за двадцать было, я девок трахал только так, и вот, можешь смеяться, я не знал, что бабы от этого дела получают удовольствие. Ну, представляешь, такой был уже крутой, думал, всё знаю, всё, понимаю, а был пацан, сопляк, натуральный сопляк. Думал, ну позовёшь её в кафе, угостишь мороженым, купишь вина, будешь анекдоты всякие рассказывать, смешить, ну в конце вечера она тебе, может быть, в благодарность даст. А вдруг от одной бабы я узнал, что ей тоже кайф, что у них тоже оргазмы. Я разозлился тогда, ну, ты себе не представляешь. Говорю, так если тебе тоже кайф, что ж ты, тварь, меня целый вечер морочила, за что тебе мороженое? С тех пор поумнел.

- Что это значит, поумнел?

- Проще стал. Хочешь трахаться – в койку, не хочешь – пошла вон, другие есть. Они должны меня просить, а не я их.

- И чего, просят?

- Не п…ди. А тебя чего, не просят, что ли? Вон, Анька чуть из трусов не выскочила.

Через сорок минут они въехали в Нью-Йорк, ещё через сорок минут были в Сенькиной квартире на шестнадцатом этаже дома, замечательного тем, что с крыши открывался нечеловеческий, надпространственной силы вид на небоскрёбы Манхеттена, мост через реку и бесконечные, яркие автомобильные потоки. Было уже полпервого, вставать надо было в шесть. Они быстро помылись, вышли в гостиную в длинных халатах. Надо было ложиться спать, но что-то было в комнате, какое-то напряжение. Они остановились. Сергей смотрел на Сеню, ждал. Тот стоял, колебался, наконец, подошёл к низкому комоду, выдвинул ящик, достал чёрную коробочку, сказал:

- Сядь.

- Чего стряслось?

- Слушай. Я серьёзно. У меня к тебе просьба. Вот, смотри.

Он протянул коробку Сергею. Она была размером с маленький калькулятор. Без экрана, кнопок, только с ручкой, которую, наверное, можно было поворачивать. Напротив острого носика ручки была шкала с рисками и маркерами через десять: от шестидесяти до ста. Носик указывал на сотню.

- Ну, посмотрел. Что это?

- Видишь, это мои электронщики сделали. Такая херня получилась. В общем, вышел прибор для снижения интеллекта.

- Для снижения чего?

- Интеллекта.

- Что такое интеллект?

- Слушай, Серёженька, рыбонька, кончай выё…ваться. Ну, ясно, я не могу определить интеллект. Никто не может. Но, в общем, всем это ясно. Ну, чего, ты не понимаешь, что такое интеллект? Ну, мера способности мыслить.

- Ну… Ну, ладно. Но это же чушь.

- Ну, чушь. Тебе чего, трудно попробовать?

- Как пробовать?

- Возьми с собой. Только не потеряй. Штука дорогая. Смотри. Ручку надо чуть вытащить и крутить. Меньше шестидесяти, видишь, нельзя. Говорят, может быть вредно. Ну, ты понимаешь. Это проценты. Шестьдесят, это ноль шесть от того, что у тебя сейчас.

- Сам бы и пробовал.

- Ага. Мне только этого не хватало. Интеллект снижать. Ты чего? Издеваешься? У меня и так ничего нет.

- Сенька. Ты меня паришь. Кто вообще будет придумывать прибор для снижения интеллекта? Уж осмысленней повысить.

- Ты чего, уже поглупел, что ли? Конечно, разрабатывали прибор для повышения. А получилась эта херня. Никто ещё не пробовал. Ты умный, пьёшь мало. Давай.

- Ты веришь, что ли, в то, что несёшь?

- Ну, не веришь, так тем более. Чем ты рискуешь? Только не давай никому. Он действует на того, кто крутит ручку.

- Ладно, пошли спать. Да, а почему ручка? Сделали бы кнопки с дисплеем.

- Не люблю кнопки. Всё. Спим.


2.


На следующий день у Сергея болела голова, было заложено правое ухо. Его всё раздражало и всё не нравилось. В самолёте было душно. Сосед справа непрерывно жрал фисташки и пил пиво из банок. Шелуха лежала на брюхе, на полу, два кулька, набитые шелухой, он засунул за сетку переднего сидения. Он читал журнал с кроссвордами, ребусами и яркими фотографиями. Сейчас увлёкся статьёй о новых трудностях в жизни Моники Левински. По телевизору шёл боевик. Сергей не всегда успевал понимать быструю американскую телеречь, но здесь слушать было нечего. Один герой с мордой сутенёра бегал по канализации. Хотел заложить бомбу под Нью-Йорком и убить топором как можно больше противных девок с тонкими ногами и глупыми рожами. Другой, вроде толстого клоуна, гонялся за ним, желая спасти цивилизацию и забрать себе последнюю девку. Конец был ясен – предстояла рукопашная на заброшенном заводе среди потоков воды, электрических искр и каких-нибудь угрожающих крюков и цепей.

Сергей посмотрел, стало противно. Он не выспался, впереди было четыре часа лёта до Лондона, потом одинокая и скучная ночь в гостинице, встречи с антикварными дилерами, ещё одна ночь и только потом домой. В проходах показались тележки с обедами. Сергей хотел есть, он всегда хотел есть, когда волновался или был раздражён. Ждать было долго, кроме того, он был уверен, что обеды кончатся точно перед ним, а когда телегу с новой порцией наконец докатят, случится какая-нибудь заминка, стюардессы начнут топтаться, протискиваться между телегой и его плечом, измучат, испортят аппетит и раздражат до того, что выть захочется. Сосед взволнованно привстал, раскрыл рот с недоеденными орехами и стал смотреть в сторону тележек. Сергей решил попробовать почитать. Длинная цитата из «Пикатрикса» проплыла перед глазами. Рыбное изобилие города Адоцентина, статуи деканов на башнях, благородные развлечения посвящённых утонули в сумеречном тумане, ничего не оставив на память. Попробовал ещё раз. Голова заболела сильней, пальцы разжались, книга упала. Он понял, что почитать не удастся. Неужели нельзя было взять что-нибудь попроще? Нагнулся за книгой. Уменьшитель интеллекта выпал из кармана. Пришлось поднять и его. Сергей сунул книгу в карман сиденья, взял коробочку двумя руками, ни о чём не думая, сам не понимая, зачем, от скуки, наверное, дёрнул ручку на себя, повернул носиком на шестьдесят, отпустил.

Запах еды донёсся до ноздрей. Чем это пахнет? Этот поганый белый соус, что ли? Опять мясо с макаронами? Почему это, скажите пожалуйста, на British Airways кормят макаронами? Кормили бы чипсами. Fish and chips. Это по-английски. Ему стало интересно, что там вообще за обед? Чем накормят? Привстал, потянулся – ни хрена не видно. Сосед сел на место. Сергей повернулся к нему, спросил:

- Вы не заметили, что там такое в фольге? Плавленый сыр, что ли?

- Нет. Я рассмотрел. Это пудинг.

- А! Английский пудинг. Это неплохо.

- Чёрта лысого, английский. Американская размороженная дрянь из супермаркета. Слушайте, а что у вас за акцент? Вы из Шотландии?

- Из России.

- О! Gorbatchiov, perestroika, Eltsin! Как там у вас дела?

- Нормально. Кто умеет крутиться, жить можно. В Америке богаче, конечно.

- Не люблю американцев. Слушайте, а чего вы сидите? Спросите пива. Вы пиво пьёте?

Действительно. Ну-ка. Пусть обслуга покрутится. Сергей нажал кнопку, спросил сразу две банки пива, орешков и стал смотреть телевизор. Боевик кончился. Показывали концерт Мадонны.

- Ну и тёлка, - сказал сосед. – Меня просто прёт от её буферов. Как у вас в России с тёлками?

Сергей Алексеевич глядел на Мадонну. Она была мокрой, кожа блестела, грудь лезла из блузки на свободу. Она так прыгала, рядом с ней танцевали такие отпадные девки, что он почувствовал стук в голове, мурашки на шее и спине, шевеление в штанах. Ну, баба. Ух, загнать бы ей шершавого под кожу. Сергей вспомнил, что раньше ему Мадонна не нравилась, и вообще от телевизора как-то не стояло. Где были его глаза? О чём думал?

Стюардесса подкатила, наконец, свою телегу. Дала две коробки с обедами. Они взяли ещё по пиву, орешков. Стюардесса сразу пошла дальше. Сергей огорчился. Могла бы постоять немножко. С бабой веселее. Он открыл коробочку с горячим. Странно. Там было не мясо, а что-то серое, вроде куска каши.

- Не понял! – громко сказал Сергей по-русски.

- Что? Что случилось? – сосед не открыл ещё свою пайку, заволновался, стал заглядывать Сергею под руку. – Что у вас там?

- Не понимаю, что это! – Сергей начал сердится. Что это такое принесли? Чёрт знает, на что похоже. Как это есть?

- А, чего, это? Вы что, никогда такого не ели?

- Нет! – почти крикнул Сергей. Что, этот сосед, совсем дурак, что ли? Чего спрашивать? Ясно, не ел, раз не знает.

- Это паштет. Это вкусно.

- А… Так он горячий!

- Нормально. Попробуйте.

Паштет оказался вкусным. Сергей успокоился. Ладно, ничего. Пока ели, сосед рассказывал, каких классных осьминогов ему подавали на Эгине. Сергей еле дождался конца истории – было интересно, но очень долго, и хотелось самому порассказывать. Он стал говорить о ресторане Wheelers в Сохо. Там он ел колчестерских устриц номер один и дуврскую камбалу гриль. Сосед слушал внимательно и пыхтел от удивления, когда Сергей называл цены – восемнадцать фунтов за устрицы и двадцать восемь за камбалу. Сергею было приятно его удивление, но в душе ёкало. Он сам не понимал, как на ум пришло платить такие деньги за рыбу и ракушки.

Время прошло быстро. Они вместе доехали на экспрессе до вокзала Виктория. Гостиница была рядом. Сергей зашёл в крошечный номер – семьдесят фунтов в сутки, между прочим – стал думать, чего делать дальше. Выпить, что ли? Из кармана высунулся угол Сенькиного приборчика. Сергей взял его, посмотрел. Ручка указывала на шестьдесят. Ну и чего? Что он, поглупел, что ли? Чушь это всё. А если назад повернуть? И так умный. Ладно, лучше повернуть. Пусть будет, как было. А то скажут, что сломал, или ещё чего. Он вытащил ручку, повернул назад до упора, отпустил.

О, господи! Сергей Алексеевич сел в единственное кресло, почувствовал слабость, озноб и приближавшуюся по испуганно сжавшимся сосудам головную боль. Он знал себя, привык к собственным реакциям и давно научился их контролировать и успокаивать. Хорошо. В конце концов, ничего не случилось. Раз он понял, значит, голова в порядке. Нет ли остаточного эффекта? Ну, этого он никогда не узнает. Наверное, нет. Надо верить в гений технической мысли человечества.

Он помаялся немножко. Вышел на улицу, купил несколько персиков, воды. Вернулся. Принял душ, поел, попил, подумал, съел таблетку тазепама, лёг спать.


3.


Сергей Алексеевич был антикваром. Он зарабатывал тем, что покупал антикварные вещи и продавал их дороже, чем покупал. В общем-то, когда есть хороший предмет, продать – не фокус. Вопрос, где этот предмет взять? Честный способ – открыть антикварный магазин, сидеть и ждать, пока старуха принесёт. Старуха носила. В начале девяностых хорошо и обильно, потом всё скуднее и скуднее с невысокими пиками активности после экономических кризисов, падений курса рубля и массовых крахов банков. Когда дело пошло к смене тысячелетия, Сергей Алексеевич задумался, послушал умных людей и решил съездить в Лондон, посмотреть, что да как.

Ему понравилось гулять по широким чистым улицам, ходить по антикварным магазинам, барахолкам, аукционам. Очень приятно было сидеть в кафе Sotheby’s, пить кофе и рассматривать каталог завтрашней продажи. Интересно было ходить на аукционы попроще, листать грязные старые холсты, встречаться взглядом с давно никого не видевшими глазами христианских мучеников или безмятежно пляшущих у кумира забытого бога жирных коротконогих тёток. В битком набитых магазинах, где среди штабелей хлама спали с открытыми глазами плохо говорившие по-английски люди с восточными лицами, он находил хорошую бронзу, фарфор, экзотику. Однажды вытащил из-под стола и тут же купил за тысячу двести фунтов большую бронзовую статуэтку – лев, совокупляющийся с крутобёдрой, большегрудой и очень весёлой дамой. Пулковские таможенники так хохотали, что пропустили бесплатно. Парочка постояла, да и ушла за восемь тысяч долларов. Смешно и приятно.

Всё это было неплохо. Вещи были, он умел искать, находить, покупать, продавать и зарабатывать. Однако через пару лет хождений, поисков и мелких удач у Сергея Алексеевича стала возникать странная и сначала непонятная ему самому мысль. Началось с ощущения, что разные вещи, продававшиеся в разных концах Лондона, относящиеся к разным странам и векам, а иногда даже тысячелетиям, имеют некие общие характеристические знаки, свидетельствующие о единстве происхождения. Короче говоря, чем дальше, тем больше он уверялся в том, что всё это - подделки, производимые несколькими, не более чем пятью мастерскими. Он не мог бы определить эти знаки, не мог бы научить другого распознавать их. Сам видел, узнавал на старых осыпающихся холстах восемнадцатого века, китайской бронзе эпохи кван-си, итальянских фарфоровых пастушках и немецких средневековых дубовых панелях. Потом Сергей Алексеевич начал считать. Возьмём живопись семнадцатого века. Народу тогда на Земле было примерно в десять раз меньше, чем сейчас. Девять десятых, а то и больше, были крестьянами. Картины покупали и заказывали ну пусть десять процентов оставшихся. Прошло триста – четыреста лет. Минимум половина холстов должна была пропасть. По грубым прикидками получалось, что должна была остаться одна картина примерно на пятьдесят желающих её купить. Картин должно было не хватать, они должны были быть дефицитными, дорогими и желанными.

Ничего подобного! Их были рулоны, штабеля, кучи. На каждом провинциальном аукционе продавались по маленьким ценам – от пятисот фунтов, а то и дешевле, эти самые картины. Может быть, он считал неправильно, может быть, он ошибался во всём, но попытка не пытка, Сергей Алексеевич стал искать. Его интересовали не только картины, не только семнадцатый век. Всё, что угодно, только разнообразное, понятное потребителю, по цене от тысячи до десяти тысяч долларов за штуку. Для начала желательно в размере шестифутового контейнера в пределах ста тысяч долларов.

На распродажах попадались подозрительные на причастность к производству личности, он пытался разговаривать, но контакта не получалось. Решил попробовать Нью-Йорк. Покрутился, потыкался, ничего не нашёл. То есть там, судя по всему, делали. Слишком много было Фаберже с шикарными эмалями, дорогой нумизматики, но это была не его тема. Сергей Алексеевич не хотел работать на эксклюзив, на, так сказать, высокую моду. Продай какому-нибудь олигарху Айвазовского два на полтора или орден Андрея Первозванного с цепью, а потом сиди, грызи ногти, думай, чем дело обернётся. Лучше товар попроще, побольше, без гарантий и в своём кругу.

Нашёлся один бывший наш. Обрадовался встрече, выпил, расчувствовался, вроде бы подтвердил догадки. Сергей Алексеевич купил у него несколько бронзовых амурчиков, пообещал покупать ещё, получил в обмен лондонские телефоны. Стал звонить. Сначала ничего не выходило, потом по одному номеру ответил какой-то Тони, кажется, смекнул, о чём речь, согласился встретиться и назначил день и место.

Они встретились в десять утра в холле шикарной пятизвёздной гостиницы через дорогу от Гайд Парка. Раз в месяц по субботам здесь устраивались антикварные ярмарки. Сергей заплатил три фунта за вход, пошёл между рядов ярко начищенного старья. Было пустовато – рано для покупателей. Две русские тётки, крашенные под блондинок, с красными от волнения рожами и стекающей по гриму косметикой носились от одного ювелирного прилавка к другому и скупали все бриллианты от карата вверх. Пожилой джентльмен сидел, сильно сгорбившись, рассматривал золотые монеты в чёрной планшетке. Сергей плохо понимал в востоке, показалось, что Бактрия, впрочем, он мог ошибиться.

Тони все знали, сразу показали дорогу к его прилавку, и Сергей Алексеевич понял, что, кажется, угадал. Он вспомнил, что уже видел Тони, смотрел на его барахло, но тогда, не имея специальной цели, поставил в памяти отметку, не обратил особого внимания и почти забыл. Теперь ощущения вернулись, соединились с новым взглядом. Получилась мрачно-роскошная картина с двуцветной чёрно-золотой доминантой. Тони был стройным кудрявым брюнетом не старше тридцати пяти, похожим, скорее, на итальянца. Он был в чёрных узких брюках, в чёрной рубашке с чёрными блестящими разводами и, чтобы не нарушать гармонию, пил чёрный кофе из чёрного пластмассового стаканчика. За ним на полках стояли два десятка каминных часов. Корпуса сияли ровной, нигде не поцарапанной, не потёртой позолотой. Всё был ампир – то, что нужно истинным ценителям изящного. Огромный, сантиметров семьдесят, чёрный от патины Геракл, облокотившийся о золотой жертвенник с циферблатом. Горации с мечами, бронзовая пародия на Паулину Бонапарте Кановы, золотая индейская принцесса с вкрадчивым конквистадором, роскошная голая негритянка на коленях с цепями на руках и ногах, золотые путти с виноградом. Все часы негромко тикали, показывали правильное время и в честь прихода Сергея Алексеевича устроили беспорядочный, но очень интеллигентный перезвон. Было несколько статуй – бюст Марии Антуанетты, два дерущихся мужика с сильно оттопыренными задницами – что-то вроде Геракла с Каком, спящий Гермафродит. Сергею Алексеевичу не нужны были часы. Несколько лет назад их понавезли столько, что смысла не было, но идеальное состояние предметов, ровная, совершенно одинаковая позолота и очевидная ориентация на солидного покупателя со вкусом давали надежду на развитие темы.

- Добрый день. Я – Сергей. Олег из Нью-Йорка посоветовал мне найти вас.

- Я – Тони. Здравствуйте. Такой длинный путь, просто чтобы меня увидеть? Как вы долетели? Приятное путешествие?

Он протянул руку, улыбнулся широко, во все зубы, стал вежливо, но сильно трясти руку Сергея и смотреть прямо в глаза.

- У меня есть некоторая надежда на вас, Тони. Я ищу крупную партию антиквариата для вывоза в Россию.

- Вы можете купить все эти часы. Это будет крупная партия.

- И это будет прекрасная покупка! Ваши часы превосходны. Но мне хотелось бы немного другого товара и на бóльшую сумму.

- Хотите кофе?

- Да, замечательно. Это было бы чудесно.

Тони махнул рукой. Через минуту появилась красивая тридцатилетняя блондинка с двумя стаканчиками в руках. Её звали Джули, она была женой Тони. Довольно полная, среднего роста, с большой грудью, широкими бёдрами, длинными ногами. Она была одета необычно для англичанки и вдвойне необычно для антикварной ярмарки в роскошной гостинице. Тугая белая блузка с большим полукруглым вырезом, узкая и короткая джинсовая юбка на пуговицах. Три нижние были расстёгнуты, поэтому ноги лезли наружу при каждом движении. В общем, всё было мило и сексуально, но чуточку неестественно, а тут ещё чёрный худенький Тони, все эти золочёные задницы. Сергей Алексеевич почувствовал лёгкий укол тревоги. Он продолжил:

- Меня интересует большое количество разнообразного не отреставрированного антиквариата. Понимаете? Не слишком дорогие и заметные вещи.

- Что-то вроде распродажи в South Kensington?

- В общем да. Но с возможностью выбора и по оптовой цене.

- Это грандиозно! – Тони вспомнил об улыбке, отпил кофе. – И о какой сумме вы хотели бы говорить?

- Это зависит… Для первой пробы до ста тысяч фунтов.

- Такая партия может потревожить рынок.

Сергей повернулся. Подошёл старый джентльмен из-за соседнего прилавка. Он торговал китайщиной. Среди бело-голубых ваз были расставлены терракотовые статуэтки из могильников, жадеитовые коровы. Угрожающе и варварски роскошно прилавок пересекала кавалькада ярко раскрашенных всадников, в руки которых джентльмен вставил пёстрые флажки и бумажные шарики. Сергей решил, что это монголы, значит четырнадцатый или пятнадцатый век. Большая редкость, молодец старик!

Джентльмен был низкоросл, сед, толст, одет в стёганую куртку с висевшим сзади капюшоном. В руках держал стакан с чем-то жёлтеньким. Пахло от него подходяще. Тони улыбнулся понимающе и чуть тревожно, представил. Старика звали Питер. Он глотнул виски, продолжил:

- Нет смысла продавать антиквариат большими партиями.

- Почему нет? Большая партия – большие деньги. Вы должны продавать, если есть возможность.

- Продажи идут хорошо. Слишком хорошо, чтобы это радовало. Многие смотрят сейчас на ирландские дела. И потом они думают: пора покупать антиквариат. Вы сегодня прилетели из Москвы?

Питер протянул Сергею руку. Тот протянул свою в ответ, увидел скрещённые средний и указательный пальцы, а при пожатии ощутил тычок большим пальцем в середину ладони.

- Нет. Я прилетел из Нью-Йорка, а живу не в Москве, а в Санкт-Петербурге. Почему же вас не радуют большие продажи?

- Слишком много антиквариата сразу. Кто-нибудь спросит: кто хранил весь этот антиквариат? Где он лежал так долго?

- Но примите во внимание, что вся партия сразу уйдёт в Россию. Это не скажется на английском рынке.

- Россия стала много ближе, чем десять лет назад. Вы не видели ирландских агентов в самолёте? Они контролируют все рейсы из Москвы.

- Не видел. Россия далеко. Вы недооцениваете наш рынок. Я готов покупать и платить наличными.

- Нет. Сейчас надо быть очень осторожным. Скоро будут странные события. Мы должны быть готовы. Тони! Вам надо быть готовым. Мы не можем продавать антиквариат грузовиками.

Старик раздражённо поставил стакан на прилавок. Стакан упал, покатился, оставляя тонкий след на стекле, замер. Он ушёл в сторону буфета, бросив своих глиняных китайцев. Тони улыбнулся, сделал круговое движение задом, сказал:

- Питер всегда такой серьёзный. Он принимает всё слишком близко к сердцу. Вы всегда можете купить антиквариат на распродажах. Множество распродаж в Лондоне и пригородах. Вам повезёт.

Джули подошла к Тони, облокотилась о прилавок, посмотрела на Сергея. Он взглянул в ответ, увидел, что её грудь не прикрывается оттянувшейся книзу блузкой, что глаза светятся ожиданием, а влажные губы хотят что-то сказать, но ждут, когда за них это сделают другие губы. Тони положил левую руку на изгиб её спины около поясницы, продолжил:

- На распродажах можно купить массу интересных вещей. Я уверен, вы получите огромное удовольствие и заработаете кучу денег.

- Спасибо за совет. Я постараюсь воспользоваться им наилучшим образом. Вы покупали ваши часы именно на этих распродажах?

Джули засмеялась. Она выпрямилась, выпятила грудь, подняла руки к голове и распустила волосы, упавшие на спину чуть ниже плеч.

- Тони, пригласи Сергея к нам на вечер.

- О, конечно! Грандиозная идея. Все будут рады вас видеть. Мы будем есть фундю! Сергей! Вот, возьмите адрес. Питер будет. Другие тоже. Да? Вы придёте?

- Спасибо! Это великолепно! Конечно. Когда мне приходить?

- Здесь закончится в пять. У нас будет куча забот с упаковкой и погрузкой. Я думаю, к восьми.


4.


Около четырёх часов дня Сергей Алексеевич сидел на диванчике в Национальной галерее. Ему нравился этот зал, расположенный в центре креста из пяти комнат. Справа висели «Благовещение» Кривелли и «Спящий Марс» Ботичелли. Между ними за дверью двусторонний Дюрер, за спиной «Мистическое рождение Христа», прямо – «Рождество» Делла Франческо, «Сатир, оплакивающий нимфу» Пьеро ди Козимо, слева ещё Ботичелли, сзади зал Рафаэля, прямо, слева шедевры, ещё шедевры. Они излучали что-то. Сергей не знал слов и понятий, про себя называл это ветром. Он чувствовал его движение на коже, в голове, чувствовал, как потоки сходятся у диванчика, как сталкиваются, закручиваются, как от этого плотного кружения делается хорошо и страшно, и как начинает надуваться этим давлением голова, наверное, слишком слабая для воздействия таких сил. Людей почти не было – дело шло к закрытию, но воздух был настолько плотен, что создавал ощущение перегруженности пространства густыми цветами и формами. Сергей любил бывать здесь, но быстро уставал и не сразу приходил в себя. Сейчас он чувствовал, что надо встать и уйти, но идти никуда не хотелось.

После разговора с Питером, Джули и Тони он походил по ярмарке. Купил солнечные часы семнадцатого века, голландский пейзаж на доске, бронзовый барельеф, какую-то неопределённую китайскую загогулину. Оставил их в камере хранения, пошёл в соседнюю гостиницу, где тоже была продажа. Толку в этом было немного. Так, провёл время, отбил билеты и гостиницу, посмотрел, что к чему. Сейчас надо было отдохнуть, а вечером идти на party к этому неприятному жулью. Он заранее знал, что там будет, заранее тошнило, и было смертельно скучно. Да – да. Нет – нет. Хочешь торговать, торгуй. Что это за мерзость: нет, но ты зайди вечером, мы на тебя посмотрим, покажем, какие мы крутые, всю кровь выпьем, а потом за твои же деньги, может быть, согласимся. А, может, пошлём подальше. Excuse me please. Тони - голубой, Юлька его – нимфоманка. Петька этот – что-то такое, типа шизоида на грани шизофрении с масонско-ирландским бредом. Может, не ходить? Сколько можно издеваться над собой за деньги? В конце концов, не нищий.

Он замучил себя до того, что заболела голова, закололо сердце, ангелы на картинах запели злыми голосами оглушительный heavy-metal, он встал, приготовляясь бежать на улицу, сунул руку в карман пиджака в поисках валидола, нащупал Сенькину коробочку и снова сел на диванчик. Попробовать? В прошлый раз помогло и хуже не стало. Он решительно вытянул ручку, крутанул до упора и сунул коробочку в карман.

Голова действительно чего-то болела. На фига это нужно – сидеть в духоте? Вон, народу уже никого. Сейчас закроют до утра, спи тут на диване. Он встал, потянулся, зевнул. Пошёл к выходу по скучным пустым комнатам, где не было ничего, кроме пыли, скрипа его шагов и плоских пятнистых картин. Господи, какая тоска. Он подумал о предстоящем вечере. А что? Может и неслабо. Они умные больно, да посмотрим, кто кого обдурит. Джульке если дальше лезть будет, он покажет, что такое есть the Russky muźik.

Сергей Алексеевич вышел на площадь, взял такси, поехал в гостиницу. Оставалось больше трёх часов. Он выпил рюмку и лёг спать – ну их всех в жопу.

К Тони он приехал около девяти. Немного проспал, потом помыться надо было, одеться, бутылку взять по дороге. Хорошо, водила нормальный попался. Показал лавку, где всё дешевле процентов на пятнадцать-двадцать. Сергей взял литруху Столичной, посмотрел, прикинул, взял ещё одну – не пропадёт. Водила довёз быстро. Сказал, что сам – cockney, Лондон знает, как свои пять. Сразу видно приличного человека, не то, что черножопые всякие.

Тони вышел встречать в вестибюль. Вырядился в белую рубашку с кружевами, блестящие чёрные брюки, цепочку надел золотую. Жил на втором этаже, по английскому обычаю то есть на первом. Сергея ждали – Джулька подскочила, стала жать руку, Питер поставил стакан, тоже подошёл. Жена Питера – какая-то никакая баба, лет на тридцать пять моложе своего благоверного, замотанная в длинные серые тряпки, стала трясти головой из полутёмного угла. Здоровалась, наверное. Из другого угла легко вышел немолодой, рослый, стройный джентльмен. Одет просто – джинсы и фланелевая рубашка, но по повадкам видно – он здесь главный. Зовут – Дэн.

На столе стояла кастрюля на ножках. Под ней горела спиртовка, внутри дымилось горячее постное масло. В тарелках лежали кусочки сырого мяса, рыбы, курицы, овощей, сырые шампиньоны. Надо было брать кусок длинной вилкой, макать на пол минуты в масло, потом есть. Вилок было шесть, во внутреннем бортике кастрюли было шесть выемок, чтобы вилки не скользили, и народу было шесть человек. Умеют они считать, конечно, но как-то уж больно всё аккуратненько. Да и закуски маловато. В общем, не наш стиль.

Сели. Сразу занялись кастрюлей. Сергей прозвал её про себя фендюхой. Он быстро сообразил, что как только кусок сготовится, надо сразу пихать в фендюху следующий. Пока ешь, он подойдёт, потом другой. Медленновато, но жить можно. Выпивки на столе было – кот наплакал. Бутылка болгарского сухого – нашли же в Лондоне такую дрянь, пол бутылки синего ликёра, немного джина. Сергееву водку встретили со смехом, сделали вид, что просто весело, но Сергей видел – довольны. Он налил всем по рюмке, себе сразу сотку в стакан для воды. Выпили, закусили. Сергей спросил:

- Ну, как бизнес? Хорошо поторговали?

- Я жду звонка, - сказал Питер и глотнул из недопитой рюмки.

- Какого такого звонка? Я говорю, как торговля?

- Вам будет звонить ваш клиент? Что вы продали ему Бреннер? – спросил Дэн, улыбнулся С