Реферат: Сы в трех действиях и заканчивая тем, что почти любой режиссер, знакомясь с новой пьесой, смотрит, чтобы в ней было поменьше персонажей, чтобы хватило актеров

РОМАН ВСЕВОЛОДОВ (КРИВОШЕЕВ)


ПЕТР И ЕКАТЕРИНА


Автора этой пьесы легко обвинить в том, что он пишет архаичные пьесы, - подобные тем, которые писали лет сто назад, и совершенно не представляет, как изменилась драматургия за последнее столетие, - начиная с того, что на сцене давно не идут пьесы в трех действиях и заканчивая тем, что почти любой режиссер, знакомясь с новой пьесой, смотрит, чтобы в ней было поменьше персонажей, - чтобы хватило актеров. Это не говоря уже о том, что в наше время в театр идут не за тем, чтобы слушать как актеры со сцены говорят между собой белыми стихами.

И все же я уверен, что эта история должна была быть рассказана именно так.


^ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:


Софья Фредерика Августа, - принявшая в православном крещении имя Екатерины и вошедшая в историю как Екатерина Вторая.

Князь Христиан Август, - ее отец

Княгиня Иоганна, - ее мать

Георг Людвиг, - ее дядя

Бабетта, - ее няня

Петр, - ее супруг, - впоследствии император Петр Третий, - сын старший дочери Петра Первого и племянник его второй дочери, - Елизаветы

Елизавета Первая, - русская императрица, - тетка Петра

Граф Алексей Разумовский, - фаворит Елизаветы

Граф Иван Шувалов, - тоже фаворит Елизаветы

Лесток, - придворный врач Елизаветы

Сергей Салтыков, - камергер двора, - фаворит Екатерины

Алексей Орлов, - более поздний фаворит Екатерины

Шкурин, - камердинер Екатерины

Бецкий, - камергер, - любовник Иоганны, - матери Екатерины

Чоглоков, - муж фрейлины при дворе Елизаветы, которому вместе с супругой доверили следить за воспитанием Екатерины

Сумароков, - поэт, заслуживший благосклонность Елизаветы

Воронцов, - канцлер

Румянова, - графиня

Елизавета Воронцова, - фрейлина, пользующаяся особой благосклонностью Петра


А также другие фрейлины, музыканты, слуги, гвардейцы...


^ ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ


(Одна из комнат во дворце. Видно, что сюда складывают самые разные ненужные вещи. Посредине стоит стул, на котором лежат (один на другом) портреты. Рядом стоит Елизавета, она берет верхний портрет (на котором изображена молодая красивая принцесса) и показывает его Иоганне).

Елизавета (пытается говорить сдержанно, но видно что ей это дается с трудом, - она слишком взволнована). Скажите правду мне, она красива?

Иоганна (почтительно). О, да, вне всякого сомненья.

Елизавета. Так, может, думаете вы, что княжеский ваш замок вознесся выше, чем польский трон?! А ведь (указвая на портрет) саксонская принцесса Марианна – дочь короля, что судьбы польские сейчас вершит. Но, впрочем (бросает портрет на пол, берет другой), вот еще портрет...Еще одна принцесса. Дармштадская. Вглядитесь же! (подносит потрет с изображенной на нем принцессой к самому лицу Иоганны). Быть может, глаз косит иль оспа обезобразила лицо ее?! А, может, просто, так черты соединились, что без изъяна явного лицо ее внушает только неприязнь?!

Иоганна. О, что вы! Нет. Она красива.

Елизавета. Юна, красива...И с прусским королем в родстве...(бросает и этот портрет, хочет взять со стула другой, но останавливается). Тут много так еще принцесс. Вам дать взглянуть на каждую из них? (выдергивает стул из-под портретов, все они валятся на пол). Смотрите же! Лишь слово я скажи – любой из них ожить бы мог, лишь слово только – и не холсту, не пыли на портретах они отдали б красоту свою, а моему племяннику. Так почему не поняли вы до сих пор, какую честь вам оказали, позвав сюда?

(Иоганна в страхе и почтении падает перед императрицей на колени).

Иоганна. Простите, ваш упрек несправедлив! Вы можете казнить меня, но только не за это. О, знали б вы, как много раз я целовала строки, в которых сообщалось, что с дочерью приглашены мы ко двору самой императрицы! За годы все супружества я мужа столько раз не целовала. И слаще меда мне казались чернила этого письма.

Елизавета. Я диктовала Брюмеру его, - уже не помню точно как сложились строки. Но мне признайтесь честно, - неужели по словам моим неясно было, что речь идет не о простом визите? Что вашу дочь я прочу в невесты своему племяннику?

Иоганна. Как я могла помыслить о таком?!

Елизавета. Да не лукавьте же!

Иоганна. Не знаю сколько верст промчаться мы успели, прежде чем, подобно ангелу, явилась в мозг мой мысль о том как далеко простерлась ваша милость. Я торопила так запряь коней, что провожатой нашей стала ночь. И не могла дождаться я рассвета! А мужа, отправляясь в путь, забыла на прощанье я поцеловать. И из кареты только я увидела, как болью и обидой вспыхнули глаза его. Я торопилась, да. Но цель была одна – предстать скорей пред вами в почтительном поклоне. И не жаровня внутри кареты в дороге грела ледяной меня, а мысль о том мгновенье, когда увижу вас.

Елизавета (жестом приказывая Иоганне встать с колен). Когда же ясно стало вам, что не поклоны ваши для меня важны?

(Иоганна, боясь уже встать перед императрицей на колени, все же хочет высказать ей свою почтительность и начинает собирать упавшие на пол портреты).

Иоганна. Дорога так ужасно начиналась, что едь в карете нашей приговоренный к смерти, и то поторопил бы он коней, лишь только поскорей бы закончилось дорожное мученье! Не счесть теперь уж мне – чего и больше было – перегонов иль кошмарных снов, в которых кучер наш под бубенечный звон вдруг шерстью обрастал, и с дочерью вдвоем запрягши вместо лошадей нас, орудуя хлыстом, он гнал карету прямо в ад. Но наяву не лучше было, - ведь на одном из перегонов, у станционного смотрителя, с собакою сторожевой и курами нам рядом спать пришлось! Вдобавок ко всему карета наша в канаву угодила, и перекладина упала так, что чудом только в живых оставила меня.

(Иоганна хочет поднять портрет, на который наступила ногой императрица. Та, которой явно не нравится рассказ Иоганны, не убирает ногу).

Иоганна. Но только лишь добрались мы до Риги, как все переменилось. Все!

(Елизавета, тут же смягчаясь, убирает ногу, Иоаганна поднимает портрет и кладет его на стул вместе с другими).

Иоганна. Сначала даже я перепугалась. Ведь столько раз стреляли пушки, что я подумала: «а вдруг идет война?». Уж целый месяц были мы в пути, а часа хватит, чтоб лучшие друзья заклятыми врагами стали. Но оказалось – это в нашу честь салют. И только потому стреляют пушки. Ни разу прежде в честь мою из пушек не палили. И в красочный вдруг карнавал дорога наша превратилась! Какие сани дали нам! В них было столько дорогих мехов, атласных одеял да красного сукна с серебряной каймой, что если б все это пустить на платья, то можно было бы всю жизнь менять их каждый день! И если в путь мы отправлялись с парой слуг всего, то вы своею щедрою рукой людей нам столько подарили, что и для варки кофе у нас слуга отдельный был. И глядя на отряд драгун, что охранял в пути нас, признаюсь, я подумала, что, может, ожидает дочь мою, когда прибудет ко двору она. Ведь столько почестей гостям простым не воздают.

Елизавета. Ну, уж об этом не вам судить. Давайте лучше о другом поговорим.

Иоганна. О чем же?

Елизавета. О том, что ночь зимой не так черна, как та неблагодарность, которой вы за все мне отплатили. Подумать только! Ослушаться меня! Меня! Саму импеератрицу!

Иоганна. Но речь идет о дочери моей.

Елизавета. Вы полагаете, я ей желаю зла?

Иоганна. Ну, что вы! Вы просто можете не знать, что не всегда полезно болезнь лечить кровопусканьем, - она причиной смерти может стать. В моем роду такое было, - врачи с болезнию боролись, но победили не ее, а жизнь в борьбе своей.

Елизавета. Не надо ваших рассуждений мне! Своим врачам я больше доверяю, нежели вам.

Иоганна. Но речь идет о дочери моей!

Елизавета. Так убирайтесь с нею прочь в свой жалкий замок! Сегодня же велю запряь коней.

Иоганна (падает перед императрицей на колени) Ведь речь идет о дочери моей...За двадцать дней – четырнадцать кровопусканий. Она ведь может умереть.

Елизавета. На пользу ей кровопусканья. Она бы умерла уже давно, коль слушала б советы ваши.

Иоганна. Я мать ей все-таки, и вправе ей советовать.

Елизавета. Очнитесь! Вы уже давно не в замке, а при дворе моем. Здесь я ей мать, и матери другой не может при дворе быть у нее.

Иоганна. Молю, лишь только сохраните жизнь ей!

Елизавета. Не бойтесь. Мои врачи за жизнь ее мне поручились (жестом отпускает Иоганну, но потом останавливает ее).

Елизавета. Да, пастора зачем к постели дочери позвали вы?

Иоганна. Я думала, что исповедь, быть может, облегчит ее болезнь.

Елизавета. Запомните, что вы в России, и что обязаны ее законы чтить. Не пастора, а православного священиика должны вы были ей позвать! И имя тоже надо будет ей сменить. Я ненавижу имя – Софья. Так звали тетушку мою, которая убить хотела моего отца, чтобы самой вместо него воссесть на трон. Не надо новой Софьи при дворе мне.

Иоганна (хочет что-то возразить, но отводит глаза от взгляда императрицы и почтительно склоняет голову перед ней). Она же ваша дочь теперь. Так, значит, вам принадлежит судьба ее. И с гордостью Софи носить любое имя будет, которое подарите вы ей.

Елизавета (протягивая Иоганне руку для поцелуя). Я вижу, вы умеете свою вину загладить. Надеюсь, искренни сейчас со мной вы. А если просто льстите, то вам не место будет при дворе. Здесь и без вас льстецов довольно. Идите же. Да не забудьте про портреты.

(Иоганна целует руку Елизавете и выходит из комнаты).


^ КАРТИНА ВТОРАЯ


(Софи лежит на постели в небольшой комнате. Она приподнимает голову, ища кого-то взглядом, и тут же обессиленно опускает голову на подушку, не слыша как в комнату входит и даже подходит к самой кровати ее соственный отец. Впрочем, шаги его совсем неслышны, - ведь это только призрак).

Отец Софи. Софи..

(Она слышит его голос, и приподнимается на постели).

Отец Софи. На языке одном еще мы говорим с тобой, но скоро мы чужими станем, и все слова стеною между нами будут.

Софи. Отец!

Отец Софи. «Отец», - тогда ты скажешь мне, а я уже не буду знать, что ты меня зовешь.

(Софи протягивает к нему руки).

Софи. Согрей меня теплом отцовских рук и взглядом ласковым! Пусть руки сильные и добрые твои хоть на мгновенье вернут мне детство! Прошу, лишь рядом посиди со мной. Я знаю, что твои лишь только руки еще хранят тот запах детства моего.

(Он садится рядом с ней, она обнимает его, но тут же отдергивает руки, и в страхе и растерянности смотрит ему в глаза).

Софи. Какие ледяные руки у тебя! Да и глаза у мертвого живей! Ты – не отец мой, нет. Так кто же ты тогда?

Отец Софи. Я – только тень его. Здесь ты одна сейчас. Здесь только ты, твоя болезнь, и я, болезнью этой порожденный.

Софи (испуганно отшатывясь). Я знаю, у меня был жар, но я не думала, что он углями станет, на которых жестокая судьба растопит разум мой. Как долго были мы в пути! В карете тесной мерзнуть, спать рядом с курами, все время находиться рядом с матерью, и слушать бесконечные ее упреки...И все лишь для того, чтобы приехав, сойти с ума! Так вот какая жалкая дорога ведет к безумию!

(Также неслышно, как и отец Софи, подходит к ней и дядя ее – Георг Людвиг).

Георг Людвиг. Ты думаешь, мне легче? Ведь я схожу с ума, оставленный тобой.

Софи. Мой дядя!

Георг. Зачем сей титул родственный?! Ведь губы наши вместе в поцелуе мое учили имя.

(Отец Софи непонимающе смотрит на Людвига, переводит взгляд с него на дочь).

Георг. Да, да. От вас мы втайне целовались.

(Георг возбужденно целует руку Софи).

Георг. О, эти дни жестокого блаженства! Мгновенья сладости больной! Стоим совсем мы рядом, - всего лишь шаг мне только сделать, всего лишь шаг один, но кажется, до неба дотронуться рукой мне легче. Ведь в этом шаге – и кровное родство, и десять лет, что разделяют нас. Но как меня твои манили губы! Я на ногах держался еле-еле, увидев их. И мысль о них меня пьянила сильнее, чем вино. И все же смог, как звезды с неба, сорвать я поцелуи с губ твоих! О, эти звезды-поцелуи светили только нам двоим, и быстро как они погасли, каким недолговечным оказался подарок неба! Зачем оставила меня ты? Ведь я жениться на тебе хотел.

(со злостью отстраняет от себя руку Софи, которую только что исступленно целовал). Так неужели, урод, не выросший из детства, тебе меня милей?! Ведь с ним, а не со мной в постель ты ляжешь! Все дело ведь в короне, да? В короне?

(вскакивает с постели в гневе).

Так пусть все поцелуи кровавыми цветами в ложе вашем прорастут, пусть алый цвет кровавым станет! Пусть спальня ваша никогда не огласится сладострастным стоном! Пусть никогда не сможет он тебя познать, и немощь разобьет его! И пусть всегда холодными под вами будут простыни! Пусть за свою корону заплатит цену он, сравнимую с ценой, в котороую она мне обошлась.

Софи. Отец, скажи ему, пусть он уйдет!

Отец Софи. Его давно уже бы выгнал я, но здесь над всеми властна только твоя болезнь. И воспаленный мозг твой нас всех за нити дергает.

(к кровати подходит еще один призрак – няни Софи – Бабет)

Бабет. Софи, бедняжка..

Софи. Бабет!

Бабет. Да, это я, которая тебя еще читать учила. А помнишь, как мы вместе играли в охотников на птиц?!

Софи. Бабет...

Бабет. Да, это я, которой поверяла ты тайны детские свои. Но почему ты не сказала мне, что уезжаешь навсегда? Ты помнишь, как я, плача, просила мне довериться? Но слезы уж тебя не тронули мои.

Софи. Бабет, ты знаешь, никого сильнее, чем тебя, я не любила, и ты одна была мне другом. И появиться стоило тебе, мой добрый ангел, как слезы высыхали тут же на глазах моих. Но важно было, уезжая, мне тайну сохоранить. То было первым испытаньем, - быть выше чувств своих. Не овладев наукой этой, не стоило и в путь пускаться!

Отец Софи, Георг, Бабет (одновременно) Так значит, нас не любишь ты совсем. Тогда уйдем мы.

(уходят)

Софи. Нет, нет! Постойте! Нет! Прошу, меня не оставляйте! Мне страшно здесь одной! Мне страшно!

(На этот крик входит уже не призрак, а живой человек, - Петр, - со скрипкой в руках. Он садится рядом с Софи на ее постели).

Петр. Я у двери стоял, боясь войти. Сказали мне тебя не беспокоить. Не понял только я, кого звала сейчас ты? Меня, быть может?

Софи (ощупывая Петра, чтобы убедиться, что он – живой человек, а не бесплотная тень, сродни тех, которые только что посетили ее). Мне снились те, кто, верно, плачет без меня сейчас. И если б каждая из слез их была молитвой за меня, то я б давно уже с постели этой встала.

Петр. Кто снился только что тебе?

Софи. Отец мой, дядя, гувернантка, - как далеко они уже! И кроме снов, они другой дороги теперь ко мне не знают. Жестоки сны как! Чем больше дарят, тем пробужденья час страшней (снова ощупывает его) А ты – не сон ли тоже?

Петр (смеется) Хотел бы быть я сном! Как было б здоровок утру расстаять без следа, и больше никогда сюда не возвращаться (обрывая смех, очень грустно). Зачем мы здесь?

Софи. Бывало, в нашем замке простыней, - и то хватало не всегда. И в путь нашлось всего четыре платья мне. А здесь их сотня у меня теперь. И, кажется, я меньше дней на свете прожила, чем блюд на ужин подают! А бал! Какой волшебный был здесь бал!

Петр. И явства, и балы, и платья, - все это только маски, что скрывают одну и ту же безумную тоску. Меня, к несчастью, масками давно уж не обманешь. И ни минуты не был счастлив с тех пор, как я сюда приехал. А мой счастливый день последний...Ты знаешь как давно он был?

Софи (пожимая плечами) Откуда же мне знать?

Петр (целует ей руку). Пять лет. Пять лет прошло с тех пор. За это время и ребенок мог бы вырасти. Да я и сам тогда ребенком был. Но возраст мне не помешал влюбиться.

Софи. Влюбиться?

Петр. А почему бы детям не влюбляться? Они любить умеют, как никто другой. С годами все трудней отдаться чувству, - и не примешивать рассчет к черствеющему сердцу.

(встает перед постелью Софи на колени, и играет на скрипке мелодию, - глаза его при этом закрыты, - видно, что музыка связана для него с каким-то воспоминанием).

Петр (закончив играть) Ты помнишь? Помнишь эту музыку?

Софи. Нет, я не помню.

Петр. Но как же можешь ты ее не помнить?

(Вновь играет, - теперь уже не с закрытыми глазами, - он с надеждой смотрит на Софи, полагая, что она все же сможет узнать музыку, которую он только что исполнял для нее).

Софи. Прости. Из всех учителей учитель музыки всех больше не любил меня. Он говорил, что для меня и самая красивая из всех мелодий, что существуют на земле, - не более, чем шум. Ведь, не имея слуха, я не умею музыку ценить.

Петр (в отчаянии сжимая скрипку) Но как же ты не понишь?! Отец в тот день устроил праздник, и с матерью твоей вы были им приглашены. А мы под эту мызыку с тобою танцевали! И голос нежный твой, твой взгляд, слова, которые ты говорила мне тогда, - узнать мне помогли, что не от страха только сжиматься может сердце, но также от любви. Я ночь провел без сна, и мне к утру уже казалось, что на губах моих мозоли твое оставит имя.

Софи. Я ничего не знала.

Петр. Ведь праздник длился день всего, и к вечеру уже была в карете ты. А я уснуть никак не мог, - ведь больно сердце жгла мне тайна глаз твоих, - такие тайны на сердце шрамы оставляют.

Софи. Но почему ты не искал меня?

Петр. Искать? Искал. Искал твою улыбку в солнечных лучах, и в музыке твой голос узнавал.

Софи. Но я ведь – не лучи, не музыка. Меня, меня саму ты не искал.

Петр. Отцу свою хотел я тайну рассказать. Но, глядя в мертвые глаза его, что мог сказать ему я? Ведь умер он в тот год, и смерть его, сильнее, чем любовь, мне сердце обожгла. Я даже думал, что если б внутрь меня мог заглянуть бы кто-нибудь, то он бы там увидел один лишь пепел. И с пеплом вместо разума и сердца не мог я больше выучить ни одного урока, - как это раздражало моих учителей! И сколько раз пришлось коленями стоять мне на горохе, да и спина моя свела знакомство с розгами. И на горохе, и под розгами тебя я вспоминал, - и ты еще дороже становилась мне. Как ускользающее детство, как эхо дней тех радостных, когда отец мой жив еще был, когда еще не знал, какими незнакомыми быть могут его глаза. Но я не думал, что тебя увижу в другой стране совсем, куда меня позвала тетушка как своего наследника. И на одном из тех портретов, что прочила она в невесты мне, узнал я вдруг знакомые черты. Твои черты! Я вздрогнул так, как будто бы на коже содранной моей, а не холсте, художник образ твой нарисовал. И вот теперь ты здесь. Мы там с тобой теперь, где не бывает никогда весны и лета. А есть лишь только осень и зима. Какая осень здесь холодная! И в дни осенние душа, подобно дереву, вдруг голой остается, - ведь облетают радости листки, что вырасти успели, - и их уж топчут чьи-то ноги. А снег зимой, ты видела уже, чернеет быстро так, что понимаешь – ничто и никогда не может здесь остаться чистым хотя бы на мгновенье. Ах, если б мы могли еще немного побыть детьми, которые тогда кружились в танце!

Софи. Ты хочешь, буду я той девочкой, что бережно хранишь в своем ты сердце? (дотрагивается до его сердца) Я и не знала, что у меня есть дом такой.

Петр (прижимаясь к ней) Прошу, верни мне день тот!

Софи (гладя его по голове, как ребенка) Попробую.

Петр. Но говорили на другом мы языке с тобой тогда, - на том, что был с рождения нам дан обоим.

(они начинают говорить по-немецки, и как раз в это мгновение в комнату входит Елизавета с фрейлинами и своим придворным врачом – Лестоком)

Елизавета (увидев Петра). Ах, вот ты где! Как мило! Я сколько раз тебе сказала – Софи не беспокоить! Ты хочешь, чтобы смерть ее была на совести твоей?!

(Петр отходит от постели, - он растерян и испуган, как ребенок, которого застали за чем-то постыдным)

Елизавета. Но и тобой, Софи, я тоже недовольна. Зачем берешь его ты за руку?! Зачем пускаешь близко так к себе?! Ты можешь заразить его, а он и без того здоровьем слаб. Какое легкомыслие! Не дети вы уже. Не дети.

Софи (испуганно) Прошу простить меня.

Елизавета (указывая на Петра). Он больше виноват, чем ты. Мне, кстати, незнакомой показалась ваша речь, когда вошла я.

Петр. Мы говорили по-немецки.

Елизавета. Ах, по-немецки? Но ты прекрасно знаешь ведь, чем вызвана болезнь Софи, и от чего теперь ее в ознобе бьет. Она ведь, что ни ночь, вставала, чтобы выучить те списки слов, которые ей днем давал учитель языка российского (гладит Софи по голове). Бедняжка так стеснялась, что слова не поддаются памяти ее, - и ночью, босиком, в одной рубашке она учила их. Как жаль, что поздно очень я узнала об уроках этих! (Петру) Но ты...теперь, когда Софи такую цену заплатила за русский наш язык, с ней на немецком говоришь?!

Петр. Но это наш родной язык.

Елизавета. У вас другая родина теперь. Нет, все же не пойму, - как можно так не думать о своей невесте?! И без меня ты знаешь, что покой сейчас ей нужен, а не ты. Зачем ее лишать покоя?! Да неужели не найти тебе сейчас других игрушек, кроме болеющей Софи?!

Петр. Не скука, а любовь меня к постели этой привела.

(Софи стонет, Петр бросается к ней, но Елизавета отстраняет его и жестом приказывает врачу подойти к постели, тот подходит и склоняется над больной Софи, а Петр вынужден отойти).

Елизавета. Любовь? Так почему тогда язык твой еще не стерся от молитв за ту, которую ты любишь?

Петр. Моя любовь, быть может, окажется сильней молитв.

(Петр хочет взять Софи за руку, но врач дает ему знак отойти и не мешать, - Петр очень взволнован этим).

Петр. Уж две недели как приехала сюда Софи. А нам хоть на минуту позволили одним остаться с нею?! Все время кто-то рядом! И их присутствие не умножает радость, а придает оттенок горечи всему вокруг. Слетаются как мухи на мед чужой любви, и каждому охота хоть что-нибудь урвать! Как много лиц вокруг! Но их глаза, их голоса нас вяжут веревками тоски и в Одиночество, как в плен берут. Поменьше бы людей вокруг – не так бы было одиноко!

Елизавета (очень раздраженно) Я вижу, что пока Софи язык учила по ночам, ты брал уроки дерзости. Не думала, что ты настолько взрослым станешь, чтобы дерзить мне.

Петр (становится перед Елизаветой на колени, целует ей руку). Простите. Мне просто очень хочется побыть с Софи.

Лесток. Нет, нет, исключено. Сейчас придется вам ее оставить. Ей хуже стало.

Елизавета. Вот видишь! Все любовь твоя!

Петр (вставая с колен) Но...

Лесток. Ей срочно нужно делать новое кровопусканье.

Петр. А ей не будет хуже?

Елизавета. Ей будет хуже оттого, что спать ты ей мешаешь. Покой сейчас ей нужен, а ты..Ты разве можешь дать покой кому-нибудь? Иди же...

(Петр уходит, в глазах его – слезы, а губы его одержимы именем Софи, которое он все-таки не произносит. Он выходит из комнаты, в нерешительности встает у двери, борясь с желанием вернуться, и все-таки решает вновь увидеть Софи, но как только он открывает дверь, то сталкивается с выходящей из комнаты Елизаветой).

Елизавета. Иди же наконец уже отсюда! Тебе сказали ясно.

(Петр уходит)


^ КАРТИНА ТРЕТЬЯ


(Комната, которую отвели Иоганне, - матери Софи. Она входит сюда не одна сейчас, а вместе с Иваном Бецким. Войдя, бросается на кровать и протягивает ногу Ивану).

Иоганна. Раздень же наконец меня! Будь фрейлиной моей, моим слугой, будь всем, чем можешь быть ты в этот вечер для меня!

(Иван встает перед ней на колени, хочет снять туфлю с ее ноги. Иоганна игриво дергает своей ножкой, не давая ему это сделать).

Тебе придется потрудиться. Ты должен быть сегодня не одним собой, а сотней слуг и фрейлин! Хочу я быть императрицей в этот вечер. Пусть преданность твоя настолько вскружит голову мою, что в трон постель вот эта превратится.

(Иван снимает с ее ноги туфлю, а она вслушивается в звуки доносящейся до комнаты музыки).

Иоганна. Там веселятся все. Мы тоже будем веселиться.

(встает, берет из рук Ивана свою туфлю. Наливает в нее вино).

Иоганна. Давай же выпьем, и пускай вино, что пьем сейчас, уже не будет иметь тот горький привкус, которым отличается всегда чужая радость. Там веселятся, радуются все. А обо мне забыли. Ни одного подарка в эти дни не сделала императрица мне. Но если празднуют сейчас выздоровленье дочери моей, то и о матери не след бы забывать! Кто так еще переживал здесь за нее?! И не лекарства, не врачи ее с постели подняли, а только лишь мои молитвы! И вот уже забыта я, уже затеряна в веселии чужом, как ночью в непролазной чаще. Да и сама Софи обмолвилась со мной лишь парой слов. И все же выпьем за нее.

(наливает вино и во вторую туфлю, которую снимает сама. Иоганна и Иван пьют вино, разлитое в туфли).

И будем веселиться. Поверь мне, что Софи когда-нибудь еще императрицей станет. И я тебя тогда вознагражу. Так угождай же мне сейчас, служи за всех, кто обделил меня почтеньем. О, как они потом все пожалеют, - за каждый жест небрежный, за то, что лица их улыбкой не здоровались со мной!

(за дверью раздаются громкие, радостные возгласы)

Так радоваться может только тот, кто что-то выиграл. Там, кажется, играют в лотерею. Иди же и возьми билет, чтоб наша ночь была освещена свечой удачи. Должна я что-то выиграть в этот вечер. Иди! И возвращайся поскорей, а то наказан будешь.

(Бецкий выходит из комнаты, оставив Иоганну одну и направляется в бальный зал, где видит множество пар, танцующих менуэт. В эту же минуту открывается дверь, за которой виден трон. С него сходит императрица и тоже входит в бальную залу, в сопровождении фрейлин и двух своих фаворитов – Разумовского и Шувалова. Все танцующие останавливаются, чтобы почтительно поклониться императрице, та дает знак продолжать танец. На одну из танцующих дам при этом императрица явно смотрит очень недовольно, она что-то шепчет Разумовскому, и тот подзывает Румянову).

Елизавета. Хочу поблагодарить я вас за вкус, с которым вы оделись к сегодняшнему балу. У вас прекрасный вкус. Прекрасный. Надеюсь, что ни в чем не подведет он вас.

(Румянова кланяется императрице).

Елизавета. А где вы покупали платье это?

Румянова. Недавно только к нашим берегам пристал корабль французский, груженный красотой.

Елизавета. Чем-чем груженный?

Румянова. Прошу простить цветистость речи мне. Я просто думала, что при дворе не только в платье, но также и в словах красу блюсти необходимо. Корабль привез из Франции товары, от которых кругом голова пойдет у девушки любой. Чего там только нет! От дамских шляпок до золотой тафты. Мой муж знаком с купцом, и вот мне удалось поэтому явиться в платье, которое, наверное, любой купить хотел бы.

Елизавета. Ну что ж, идите, веселитесь дальше (жестом отпускает от себя Румянову, даже не дав ей руку для поцелуя). Да, что-то разболелась голова. С больною головой и пенье райское зубовным скрежетом покажется. Как жалко. Сегодня так хотелось мне отвлечься от указов и просто закружиться в танце. Я думала, что музыкантов будет мало, теперь же, кажется, и двух бы было много. Нет, ни один оркестр мне не сыграет тишины! А музыка уже не радует мне сердце, а раздражает только.

(уходит, по пути подзывает к себе Ивана Бецкого).

Елизавета. Я что-то Иоганны здесь не вижу.

Бецкий. Ей нездоровится сегодня.

Елизавета. Ей тоже нездоровится? А, может, просто лень ей встать? В постели с нею вы вдвоем, наверно, сильно устаете. Куда уж танцевать еще?! У вас другие танцы. Без музыки и бальной залы.

(Иван смущенно отводит взгляд)

Да, ладно, думаешь, что я не знала раньше? Но не мешало бы, конечно, соизволенья моего спросить. Жаль не пришла она на бал, ведь я хотела подарить счастливый день ей. Я не хотела, чтоб она, когда все веселятся, в слезах подушку обнимала. Ведь я еще вчера известье получила, что смерть постигла вторую дочь ее. Я говорить ей не хотела ничего. Но ты иди теперь и сам скажи об этом ей! Сейчас же к ней ступай и объяви о смерти дочери.

Бецкий. Уж поздно. А ночь и так черна, чтоб черноту ее усугублять дурным известьем.

Елизавета. Что слышу я? Мне кажется иль вправду ты перечить вздумал?! Перечить – мне? А, может, заговорщик ты?

(Бецкий падает перед императрицей на колени) Прошу простить меня, я, неразумный раб ваш, бегу исполнить порученье.

Елизавета. Что раб – похвально, а неразумьем не хвались. Ступай же, и чтоб уже через минуту услышала я Иоганны крик.

Бецкий. Бегу уже (встает с колен, уходит, Елизавета уходит тоже, и Разумовский тут же дает знак, чтоб музыка смолкла).

Разумовский (объявляет всем). Императрице не здоровится сегодня.

Румянова. Так бал уже закончен?

Разумовский. Да, бал закончен.

Румянова. Но первые лишь только танцевали менуэты, и свечи только начали гореть.

Разумовский. Хотите вы продолжить бал? Хотите осквернить своим весельем заботу о здоровье нашей государыни? Мы здесь кружиться в танце будем, а в это время у нее кружиться будет голова?!

Румянова. Мне просто этот бал давно уж снился, и сны его так обрамляли, как золочены рамы – вот эти зеркала. Прошу простить цветистость речи мне.

Разумовский. Придется в снах своих продолжить бал вам. Но нам не в танце, а перед иконой колени надобно сейчас склонить. Молиться за здоровье государыни нам надо.


(Все начинают расходиться, и при выходе из дворца каждой даме гвардейцы ставят на платье печать).

Румянова. Зачем печать хотите вы поставить мне на платье? То не указ, не важная бумага. А просто платье.

Гвардеец. Приказ императрицы. На каждый бал являться непременно в новом платье. И после бала мы печати ставим, чтоб уж никто не мог когда-нибудь явиться дважды в одном и том же платье.

Румянова. Куда же я теперь еего надену с печатью вашей?! Оно так дорого мне стоило!

Гвардеец. Не можем мы ослушаться приказа.

Румянова. Но разве вы не знаете, что бал был отменен сегодня? Давайте в следующий уж раз поставите на платье мне свою печать!

Гвардеец. Никто не отменял приказ.

(Стоящие неподалеку Петр и Софи слышат этот разговор. Софи говорит Петру: «Не понимаю я зачем печати ставят всем на платья после бала).

Петр. Да это просто тетушкин рассчет. Ведь ей охота первой быть всегда, и чтобы блеск чужой красу ее не оттенял. Ведь зная, что являться каждый раз придется в новом платье, никто себе не позволяет слишком дорогих нарядов. А то блеснешь один раз на балу, потом уже в лохмотьях придется ко двору являться. Но мы с тобой обманем всех, и никуда не выйдем.

(Петр берет Софи за руку и уходит с ней, в это же время расстроенную Елизавету пытается успокоить Иван Шувалов).

Елизавета. Под каждою улыбкой скоро будет мне мерещиться обман. Нет, зря я издала указ, в котором казни отменила. Как не казнить мне тех, кто кому слова мои – ничто?! По взгляду одному, движенью губ едва заметному мои желания угадывать должны, а тут я приказала ясно! Какая-то страна глухонемых, где все молчат и ничего не слышат. Сказала же Делидову, чтоб на таможенном досмотре все корабли с галантереей и нарядами показаны мне были прежде чем пустить в продажу все! Я сразу бы купила это платье, а вот теперь приходится императрице завидовать какой-то дряни! Как жаль, что тот корабль не затонул, идя из Франции к брегам Невы. А я сегодня ведь хотела веселиться.

Шувалов. Еще не поздно.

(целует ей руку).

Елизавета (немного смягчаясь) Но это платье...

Шувалов. Позволь мне быть твоим портным, который платье для тебя сошьет из света этих свеч, мне разреши быть ювелиром, что поцелуями алмазно тело огранит твое, доверь мне искренней любовью искупить чужую нерадивость.

Елизавета. Не надо платья мне из света этих свеч. Хочу остатья голой.

(задувает свечи, и пока в одной комнате раздаются сладострастные стоны, в другую входит Бецкий, которого дожидалась Иоганна, не подозревавшая с какой вестью явится он к ней).

Иоганна. Мы выиграли? Скажи скорей – мы выиграли?

Бецкий. Ошиблась ты. Там в лотерею не играют. И вместо выигрыша мне выдали дурную весть. Жизнь, черт ее возьми, большая лотерея, в которой всем насильно раздают билеты бед и горя. И остается с замираньем сердца ждать, что твой билет не самым худшим будет.

Иоганна. Какой-то странный ты. Какие-то ненужные слова бормочешь. Когда уже почти раздета я, не время философским рассужденьям! Язык твой нужен не ушам, а телу моему!

Бецкий. Боюсь, что тело горечью твое он пропитает. Ведь мне приказано сказать, что смерть настигла дочь твою.

Иоганна (вскрикивает) Как? Смерть? Ты, что, совсем с ума сошел?! Ведь видела уже здоровой я ее! И на щеках ее уже румянец даже начал выступать. Румянец – не предвестник смерти!

Иоганна (рыдает) О, Боже! Все пропало! Все! О, бедная Софи! А я уже императрицей видела ее. Теперь и мне придется уезжать отсюда. Не думала, что дочь мою здесь страшная такая ждет судьба. Все кончено! Все кончено! Еще, пожалуй, отберут все то, что подарить успели.

Бецкий. Но речь не о Софи.

Иоганна. О ком же?

Бецкий. О дочери второй.

Иоганна. Так, значит, ничего еще не кончено? Софи здорова?

Бецкий. Танцует на балу.

Иоганна. Я испугалась так...Но жалко...Дочь...Она ведь тоже – дочь моя. Бедняжка. Но, главное, жива Софи. Ну, раздевай же наконец меня! Ты должен поскорей меня утешить.

(раздевается сама, торопясь это сделать поскорей) Во всех местах уж слезы проступили, слижи их поскорей, чтоб тело мне самой таким соленым не казалось, чтоб не была похожа я на рыбу.

(Бецкий целует Иоганну)

Иоганна. О, дочь моя, бедняжка, дочь...О, о! Сильней...еще...о, хорошо...


^ КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ


(За столом обедают Петр и Екатерина. У стола стоит Чоглоков).

Петр. Нет ничего вкуснее этих устриц!

Софи. Да, правда, очень вкусно.

Петр. Их из Голштинии привозят специально. С тех пор как нет родных там больше у меня, я вместо писем с родины могу лишь устриц получать. А знаешь, я ведь им благодаря стал лейтенантом, когда мне было девять лет всего.

Софи. Как? Устрицам?

Петр. Отец поставил на караул меня, дав в руки настоящее ружье. И на часах стоял я перед дверью зала, где мой отец с друзьми пировал. И сколько явств носили на этот пир! А я с невозмутимым видом должен был стоять, держа в руках не вилку, а ружье. А уж когда подали устриц, я был готов из этого ружья уже всех застрелить. Ведь так хотелось мне туда, где веселятся все, туда, где музыка играет, но я был по другую сторону двери. Отец испытывал меня. В тот день он с караула снял меня и, пригласив за стол, всем объявил, что в лейтенанты производит за мужество мое. Как я гордился этим званьем! Ведь я добыл его в сражении с собой, а это самое тяжелое из всех сражений на земле. Я мало помню дней счастливее, чем тот.

Софи. Скажи...а ты бы мог...начать войну...из-за меня?

Петр. Да если б ты, гостя в чужой стране, случайно волос обронила с головы, я всю страну завоевал бы, чтоб этот волос мне принадлежал!

Софи. Ну что ж, смотри, не позабудь об обещаньи, когда ты станешь императором.

Петр. Не нужен титул императора мне для того, чтоб повести войска сражаться с неприятелем. Я – шеф солдат Преображенского полка, и у меня еще есть свой отряд голштинцев. Отборные солдаты, что прибыли из Киля. Я с ними провожу ученья. Отборные солдаты! И так мне преданы, что с ними я, наверно, весь мир бы мог завоевать.

Софи. А можно будет посмотреть мне как ты учения проводишь?

Петр. Пожалуйста. Пойдем сейчас. Я прикажу, - и присягнут тебе они.

(Петр и Екатерина, оставив обед, встают из-за стола, и Чоглоков, до тех пор оставававшийся в стороне, преграждает им дорогу).

Чоглоков. Простите, но сейчас урок начаться должен. Императрица недовольна успехами Софи, которая так много слов коверкает своим произношеньем. Приказано сегодня до вечера учить их.

Петр. Не до учений нам сейчас. Отложим их до завтра.

Чоглоков. Вы забываете, что есть приказ императрицы. Софи, прошу сейчас же вас последовать за мной.

Петр (Екатерине). Бежим!

(Чоглоков, услышавший это, еще более решительно преграждает им дорогу, Петр подскакивает к столу, Чоглоков бросается за Петром, который убегает от него, Петр делает знак Софи, берясь за край скатерти, та понимает немой призыв Петра и хватает другой край скатерти, они сбрасывают все со стола и накидывают скатерть на Чоглокова, тот запутывается в ней. Петр берет Софи за руку, и они убег