Реферат: Война на Балканах Ф. М. Достоевский. Из «Дневника писателя» 1876-1877 годы Предлежащие страницы Ф. М. Достоевского читаешь, то и дело забывая, что они написаны не вчера, а больше чем 120 лет назад

Война на Балканах Ф. М. Достоевский. Из «Дневника писателя» 1876—1877 годы

Предлежащие страницы Ф. М. Достоевского читаешь, то и дело забывая, что они написаны не вчера, а больше чем 120 лет назад. Не только наши чувства, наша боль, наша надежда (иногда сквозь безнадежность положения), но и сама ситуация, сами конкретные факты русско-турецкой войны 1877—1878 гг. очень похожи на нынешнюю Балканскую войну.


Предлагаем вашему вниманию книгу Ф.М. Достоевского "Война на Балканах" Из «Дневника писателя» 1876—1877 годы издательства Сестричества во имя преподобномученицы Елизаветы


Достоевский — свидетель и пророк


Предлежащие страницы Ф. М. Достоевского читаешь, то и дело забывая, что они написаны не вчера, а больше чем 120 лет назад. Не только наши чувства, наша боль, наша надежда (иногда сквозь безнадежность положения), но и сама ситуация, сами конкретные факты русско-турецкой войны 1877—1878 гг. очень похожи на нынешнюю Балканскую войну.

Достоевский констатирует, что славянство раздирается распрями и общим недоверием к России, в единении с которой — истинная надежда их свободного существования. И ныне мы видим, что, скажем, Болгария, уже отплатившая России за освобождение от турок участием в антирусских коалициях в двух мировых войнах, и теперь поддерживает НАТО не только из желания угодить Америке, но и из неприязни к своим православным соседям.


Сербия — Югославия, как и в XIX в., во многом тоже ориентирована на Запад. Но при этом Сербия последовательно ищет независимости. В XIX в.— от турок и австрийцев. В XX — от Вильгельма II и Гитлера. Затем — от коммунизма. В самые страшные годы титовщины в сербских церквах не молились за коммунистические власти. Но надо сказать, и сама коммунистическая титовская Югославия была первым государством, выпавшим из совершенно монолитного сталинского блока. И вот ныне Югославия противостоит, почти в полном одиночестве, чудовищной военной машине Америки и ее покорных сателлитов. Сербский народ понес огромные потери, особенно во время второй мировой войны, когда погибло около 2 млн., из которых примерно 800 тыс. были мирные жители, истребленные католиками-хорватами. Нынешняя война, для которой Римский папа нашел слова осуждения, фактически с его благословения и началась: минувшей осенью, когда уже крайне обострилась ситуация и война готова была вспыхнуть со дня на день, папа отправился в столицу Хорватии Загреб, где возглавил торжества беатификации Алоиза Степинца, хорватского епископа, поддерживавшего фашистский режим «усташей» и поэтому косвенно виновного в его чудовищных злодеяниях. А теперь вновь идет война против Сербии, и сербский мартиролог пополняется все новыми именами. Воюет с сербами Запад в союзе с турками и албанцами. Этот союз действовал и в прошлом веке (вспомнить хотя бы Крымскую войну), когда Турция была огромным государством с обширными владениями в Азии, Африке и Европе, а Албании как отдельного государства еще не было: земли нынешней Албании, Косово и Македония входили в состав Турции.

В прошлом веке, помогая туркам, Запад боролся против России, против ее усиления. Ныне борьба против России остается фоном западной политики, хотя и не декларируется так открыто, как прежде. Идет борьба на дальних подступах к России, и непосредственным объектом нападения стал сербский народ.

Достоевский с большим чувством пишет о зверствах турок против православных. В этих обличениях звучит пророческий голос писателя. Пророк — это тот, кто заглядывает в духовную глубину вещей и оценивает то, что видит, в свете правды Божией. Достоевский громко проклинает западную «цивилизацию», которая в своем своекорыстии и меркантилизме доходит до оправдания турецких зверств. (Как похоже на то, что мы видим в наши дни: и тогда, когда турки истребили тысячи болгар, западная пропаганда объявила виновниками истребления самих болгар!) Выйдя на Невский проспект, где беспечно гуляют благополучные дети со своими нянями, Достоевский готов порадоваться тому, что хотя бы эти дети, очень небольшая часть человечества, гарантированы «цивилизацией» от ужасов, переживаемых христианами в Турции. Но он тут же останавливается, отмечая непрочность достижений гуманизма там, где они накладываются на общественную жизнь как внешнее правило, а не усваива-ются в результате аскетической дисциплины духа. И мы теперь знаем, что поколение детей, увиденных писателем на Невском,— это поколение главных деятелей и главных жертв 1917 г. Но и Запад скатился в зверскую бесчеловечность. Достоевский предупреждал, что потакание зверствам не пройдет бесследно, оно должно заразить те народы, которые считают для себя выгодными зверства, совершаемые у других. И вот история видела, как немцы («самый культурный народ»), которые в 1915 г. потакали геноциду армян в Турции, через два с лишним десятилетия оказались способны и са-ми впасть в такую жестокость, что смогли осуществить геноцид русского и других восточноевропейских народов.

Торгашескому своекорыстию, материализму Запада Достоевский противопоставляет бескорыстный идеализм русского Царя и народа. В этом — глубокая нравственная и историческая правда; в этом — обличение нынешнего корыстного мировоззрения, которое готов усвоить наш народ. Сегодня с самых неожиданных сторон мы слышим, что России не нужно «ввязываться» в войну, где злодеи истребляют ее православных братьев, нужно «блюсти свой интерес»— и больше ничего. Рассуждения, поистине хамские, о том, что все беды России в ХХ веке произошли от решения Николая II помочь Сербии в 1914 г., прошли все средства массовой информации.

Война 1877 г., о которой свидетельствует Достоевский,— одна из самых светых глав русской истории. Жертвенный подвиг воинов, шедших положить душу свою за братские народы, очистил и обновил Россию, и ближайшие десятилетия после трагедии 1 марта 1881 г. были временем внутреннего духовного сосредоточения и возрождения, одним из главных провозвестников которого был умерший в 1881 г. Достоевский.

Это возрождение русского духа продолжалось и в XX в., наперекор мощному либерально-революционному движению. В 1914 г. Россия видела то, что могло напомнить 1877 г.: единение Царя и народа в защите сербских братьев, подвергшихся нападению Австро-Венгрии. Но русское общество, в отличие от русского Царя, не устояло на открывшемся ему пути жертвенного служения Богу, Родине и Православному миру. Те, которые называли себя «лучшими людьми России», стали стремиться вырвать власть у Царя в самый разгар войны, потому что от Царя победившего они бы вряд ли добились каких-то существенных уступок. А народ, солдатская и крестьянская масса, соблазнился демагогическими приманками и пошел «грабить награбленное». Революция ниспровергла ту Россию, которую восславил Достоевский.

О России писатель говорит, постоянно споря с многоликим оппонентом — русским либералом-западником, призывающим русских следовать за Европой и Америкой в культивировании торгашеской «цивилизации». Конечный результат либеральной демократии — безбожие и материализм, и это роднит ее с коммунизмом и фашизмом. Нынешние соблазны, стоящие перед русским человеком, продолжают то убиение русского духа, которое так широко осуществила революция.

В сравнении с Россией, воспетой Достоевским, мы выглядим почти потерянными. Но Россия не погибла до конца. И может быть, самое главное, что дают нам эти страницы нашего писателя,— весьма четкое определение выбора, предлежащего ныне нам всем: какой Россией хотим мы быть? Что хотим мы положить в основу национального бытия? Любовь к Богу и к человеку, аскетическую дисциплину, самоотверженное служение, готовность положить жизнь за други своя? Единение с отцами и праотцами в вере и надежде, в государственном и культурном созидании и в ратном подвиге? Или же эгоизм, индивидуализм, гедонизм, фанатизм торгашеского стяжательства? Психотерапию и оккультизм вместо духовной жизни? Поделки американского культур-варварства вместо культуры? Поистине, от выбора в этих областях зависит будущее России, а с нею и всего мира, а не от выборов в Думу или еще куда-нибудь. И заставить себя твердо держаться сделанного выбора, может быть, труднее, чем изъять собственность у незаконного «приватизатора». Каждый из нас должен всей душой ощущать свою долю в нашей общей христианской ответственности.

Ставя перед необходимостью выбора, Достоевский видит различные варианты развития мировой истории. С одной стороны, он, на наш взгляд утопически, допускает возможность наступления «мировой гармонии», в случае, если Запад поддастся благоприятному влиянию России и славянства. С другой — он видит апокалиптические бездны, разверзающиеся на том пути, которым следует Запад.

До недавнего времени зло по-разному выражалось в двух мировых «системах». Образно выражаясь, зверь и блудница находились в состоянии соперничества и борьбы. В нынешнем однополярном мире зло концентрируется на одном полюсе — в США и их сателлитах. Польза войны на Балканах в том, что она ясно показала всем, кто хочет видеть, что такое Запад и как он к нам относится. Многие у нас хотели ви-деть в западных странах бескорыстных друзей, которые только и думают о том, как нам помочь. Теперь мы можем убедиться, что Запад — жестокий, коварный, корыстный, лживый, цинический враг православных народов. Он верен своему пути, лежащему через века. В 1204 г. крестоносцы уничтожили православную Византию и разграбили ее столицу. В 1812 г. «цивилизованные» французы устроили конюшни в кремлевских соборах. В 1853 г. Англия и Франция в союзе с Турцией напали на Россию, вместо того чтобы в союзе с Россией освобождать порабощенных турками христиан. В 1914—1922 гг. Запад позволил туркам вырезать армян и греков и поощрял русскую революцию в надежде, что она ослабит Россию. Вторая мировая война при-несла неисчислимые страдания православным народам в России и на Балканах. И теперь вновь льется кровь православных сербов. Эта кровь — дорогая цена нашего прозрения. Прозрение поможет нам исправить нашу жизнь. Если мы проявим способность к покаянию, может быть отсрочена апокалиптическая развязка всемирной истории, и славянство будет еще внутренне, духовно возрождаться, в то время как американский зверь будет корчиться в судорогах какой-нибудь негритяно-латино-американской революции. Но путь возрождения — это не самодовольство и самопревозношение, а жертвенный подвиг, избрание того, что отверг Запад, отступивший от христианства.


Протоиерей Валентин Асмус


Война на Балканах


Все говорят о политических текущих вопросах и все чрезвычайно интересуются; да как и не интересоваться? Меня вдруг, ужасно серьезно, спросил один очень серьезный человек, встретясь со мной нечаянно: «Что, будет война или нет?» Я был очень удивлен: хоть я и горячо слежу за событиями, как и все мы теперь, но о неминуемости войны даже и вопроса не ставил. И, кажется, я был прав: в газетах возвеща-ют о предстоящем и весьма близком свидании в Берлине трех канцлеров1, и, уж ко-нечно, это бесконечное герцеговинское дело будет тогда улажено и, вероятнее всего, весьма удовлетворительным для русского чувства образом. Признаюсь, меня не очень-то смутили и слова этого барона Родича2, еще месяц назад, и, право, только позабавили, когда я первый раз читал о них. Потом из-за этих слов подняли шум. А между тем мне кажется, что барон Родич не только не хотел никого уколоть, но даже и «политики» тут никакой в словах его не было, а просто он обмолвился, сболтнул, брякнул о бессилии России вздор. Мне даже кажется, что он, перед тем как выразиться об нашем бессилии, сам про себя думал так: «Уж если мы сильнее России, стало быть, Россия совсем бессильна. А мы действительно сильнее, потому что Берлин нас никогда не отдаст России. О, Берлин допустит, может быть, чтоб мы подрались с Россией, но единственно для своего удовольствия и чтоб получше высмотреть: кто кого и какие у каждого из нас средства? Но если нас Россия победит и сильно припрет к сте-не, то Берлин скажет ей: «Стой, Россия!»— и в большую, то есть в очень большую обиду нас ни за что не даст, а так разве в маленькую. А так как Россия не решится идти на нас и на Берлин вместе, то дело и кончится для нас без большого вреда; но зато у нас шанс, что если мы побьем Россию, то можем вдруг много выиграть. Итак, шанс выиграть с одной стороны очень много и, в случае если нас победит Россия, проиг-рать очень мало — это очень хорошо, очень политично! А Берлин нам друг: он очень нас любит, потому что хочет взять у нас наши немецкие владения и возьмет их непременно, и, может быть, довольно скоро; но так как он очень нас за это любит, то непременно и вознаградит нас за отнятые у нас им немецкие наши владения и отдаст нам за них право на турецких славян. Это он непременно сделает, потому что ему будет очень выгодно это сделать, ибо мы, если и вознаградимся славянами, все-таки сосем перед ним не усилимся, ну, а если Россия вознаградится славянами, то Россия даже и перед Берлином усилится. Вот почему славяне и достанутся нам, а не России; вот почему я и не утерпел и сказал это в речи моей славянским вождям. Надо же их приготовлять исподволь к хорошим идеям...»

<...> Верно, однако же, то, что в Европе и не одна Австрия наклонна верить в бессилие России, а во-вторых — в непременную жажду России захватить как можно скорее славян в свою власть. Самый полный переворот в политической жизни России наступит именно тогда, когда Европа убедится, что Россия вовсе ничего не хочет захватывать. Тогда наступит новая эра и для нас, и для всей Европы. Убеждение в бес-корыстии России если придет когда-нибудь, то разом обновит и изменит весь лик Европы. Убеждение это непременно наконец воцарится, но не вследствие наших уверений: Европа не станет верить никаким уверениям нашим до самого конца и все будет смотреть на нас враждебно. Трудно представить себе, до какой степени она нас боит-ся. А если боится, то должна и ненавидеть. Нас замечательно не любит Европа и ни-когда не любила; никогда не считала она нас за своих, за европейцев, а всегда лишь за досадных пришельцев. Вот потому-то она очень любит утешать себя иногда мыслию, что Россия будто бы «пока бессильна».

И это хорошо, что она так наклонна думать. Я убежден, что самая страшная беда сразила бы Россию, если б мы победили, например, в Крымскую кампанию и вообще одержали бы тогда верх над союзниками! Увидав, что мы так сильны, все в Ев-ропе восстали бы на нас тогда тотчас же, с фанатическою ненавистью. Они подписали бы, конечно, невыгодный для себя мир, если б были побеждены, но никогда никакой мир не мог бы состояться на самом деле. Они тотчас же бы стали готовиться к новой войне, имеющей целью уже истребление России, и, главное, за них стал бы весь свет. 63-й год, например, не обошелся бы нам тогда одним обменом едких дипломатиче-ских нот: напротив, осуществился бы всеобщий крестовый поход на Россию3. Мало того, этим крестовым походом некоторые европейские правительства непременно по-правили бы тогда свои внутренние дела, так что он во всех отношениях был бы им выгоден. Революционные партии и все недовольные тогдашним правительством во Франции, например, немедленно примкнули бы к правительству, ввиду «священнейшей цели»— изгнания России из Европы, и война явилась бы народною. Но нас тогда сберегла судьба, доставив перевес союзникам, а вместе с тем и сохранив всю нашу военную честь и даже еще возвеличив ее, так что поражение еще можно было перенести. Одним словом, поражение мы перенесли, но бремя победы над Европой ни за что бы не перенесли, несмотря на всю нашу живучесть и силу. Нас точно так же спасла уже раз судьба, в начале столетия, когда мы свергли с Европы иго Наполеона I,— спасла именно тем, что дала нам тогда в союзники Пруссию и Австрию. Если б мы тогда одни победили, то Европа, чуть только бы оправилась после Наполеона I, тот-час, и без Наполеона, бросилась бы опять на нас. Но, слава Богу, случилось иначе: Пруссия и Австрия, которых мы же освободили, немедленно приписали себе всю честь побед, а впоследствии, теперь то есть, уже прямо утверждают, что тогда побе-дили они одни, а Россия только мешала.

И вообще мы так поставлены нашей европейской судьбой, что нам никак нельзя побеждать в Европе, если б даже мы и могли победить: в высшей степени невыгодно и опасно. Так, разве какие-нибудь частные, так сказать, домашние победы нам они еще могут «простить»,— завоевание Кавказа например. Первая же война с Турцией, при покойном государе, и вскоре после того последовавшая тогда разделка наша с Польшей чуть было не произвели взрыва во всей Европе. Они теперь «простили» нам, по-видимому, наши недавние приобретения в Средней Азии, а, однако, как ведь квакают там у себя, успокоиться не могут.

Тем не менее ход событий, кажется, должен изменить отношения к России европейских народов в весьма недалеком будущем. В прошлом мартовском «Дневнике» моем я изложил несколько мечтаний моих о близком будущем Европы. Но уже не мечтательно, а почти с уверенностью можно сказать, что даже в скором, может быть ближайшем, будущем Россия окажется сильнее всех в Европе. Произойдет это от то-го, что в Европе уничтожатся все великие державы, и по весьма простой причине: они все будут обессилены и подточены неудовлетворенными демократическими стремле-ниями огромной части своих низших подданных, своих пролетариев и нищих. В Рос-сии же этого не может случиться совсем: наш демос доволен, и чем далее, тем более будет удовлетворен, ибо все к тому идет, общим настроением или, лучше, согласием. А потому и останется один только колосс на континенте Европы — Россия. Это случится, может быть, даже гораздо ближе, чем думают. Будущность Европы принадлежит России. Но вопрос: что будет тогда делать Россия в Европе? Какую роль играть в ней? Готова ли она к этой роли?

(Т. 22, с. 120—122)

Кстати, насчет войны и военных слухов. У меня есть один знакомый парадок-салист. Я его давно знаю. Это человек совершенно никому не известный и характер странный: он мечтатель. Об нем я непременно поговорю подробнее. Но теперь мне припомнилось, как однажды, впрочем уже несколько лет тому, он раз заспорил со мной о войне. Он защищал войну вообще и, может быть, единственно из игры в пара-доксы. Замечу, что он «статский» и самый мирный и незлобивый человек, какой толь-ко может быть на свете и у нас в Петербурге.

— Дикая мысль,— говорил он, между прочим,— что война есть бич для человечества. Напротив, самая полезная вещь. Один только вид войны ненавистен и действительно пагубен: это война междоусобная, братоубийственная. Она мертвит и разлагает государство, продолжается всегда слишком долго и озверяет народ на целые столетия. Но политическая, международная война приносит лишь одну пользу, во всех отношениях, а потому совершенно необходима.

— Помилуйте, народ идет на народ, люди идут убивать друг друга, что тут не-обходимого?

— Все и в высшей степени. Но, во-первых, ложь, что люди идут убивать друг друга: никогда этого не бывает на первом плане, а, напротив, идут жертвовать собст-венною жизнию — вот что должно стоять на первом плане. Это же совсем другое. Нет выше идеи, как пожертвовать собственною жизнию, отстаивая своих братьев и свое отечество или даже просто отстаивая интересы своего отечества. Без великодушных идей человечество жить не может, и я даже подозреваю, что человечество именно по-тому и любит войну, чтоб участвовать в великодушной идее. Тут потребность.

— Да разве человечество любит войну?

— А как же? Кто унывает во время войны? Напротив, все тотчас же ободряют-ся, у всех поднят дух, и не слышно об обыкновенной апатии или скуке, как в мирное время. А потом, когда война кончится, как любят вспоминать о ней, даже в случае по-ражения! И не верьте, когда в войну все, встречаясь, говорят друг другу, качая голо-вами: «Вот несчастье, вот дожили!» Это лишь одно приличие. Напротив, у всякого праздник в душе. Знаете, ужасно трудно признаваться в иных идеях: скажут,— зверь, ретроград, осудят; этого боятся. Хвалить войну никто не решится.

— Но вы говорите о великодушных идеях, об очеловечении. Разве не найдется великодушных идей без войны? Напротив, во время мира им еще удобнее развиться.

— Совершенно напротив, совершенно обратно. Великодушие гибнет в периоды долгого мира, а вместо него являются цинизм, равнодушие, скука и много — много что злобная насмешка, да и то почти для праздной забавы, а не для дела. Положительно можно сказать, что долгий мир ожесточает людей. В долгий мир социальный перевес всегда переходит на сторону всего, что есть дурного и грубого в человечестве,— главное к богатству и капиталу. Честь, человеколюбие, самопожертвование еще уважаются, еще ценятся, стоят высоко сейчас после войны, но чем дольше продолжается мир — все эти прекрасные великодушные вещи бледнеют, засыхают, мертвеют, а богатство, стяжание захватывают все. Остается под конец лишь одно лицемерие — ли-цемерие чести, самопожертвования, долга, так что, пожалуй, их еще и будут продол-жать уважать, несмотря на весь цинизм, но только лишь на красных словах для формы. Настоящей чести не будет, а останутся формулы. Формулы чести — это смерть чести. Долгий мир производит апатию, низменность мысли, разврат, притупляет чувства. Наслаждения не утончаются, а грубеют. Грубое богатство не может наслаждаться великодушием, а требует наслаждений более скоромных, более близких к делу, то есть к прямейшему удовлетворению плоти. Наслаждения становятся плотоядными. Сластолюбие вызывает сладострастие, а сладострастие всегда жестокость. Вы никак не можете всего этого отрицать, потому что нельзя отрицать главного факта: что социальный перевес во время долгого мира всегда под конец переходит к грубому богатству.

— Но наука, искусства — разве в продолжение войны они могут развиваться; а это великие и великодушные идеи.

— Тут-то я вас и ловлю. Наука и искусства именно развиваются всегда в пер-вый период после войны. Война их обновляет, освежает, вызывает, крепит мысли и дает толчок. Напротив, в долгий мир и наука глохнет. Без сомнения, занятие наукой требует великодушия, даже самоотвержения. Но многие ли из ученых устоят перед язвой мира? Ложная честь, самолюбие, сластолюбие захватят и их. Справьтесь, например, с такою страстью, как зависть: она груба и пошла, но она проникнет и в самую благородную душу ученого. Захочется и ему участвовать во всеобщей пышности, в блеске. Что значит перед торжеством богатства торжество какого-нибудь научного открытия, если только оно не будет так эффектно, как, например, открытие планеты Нептун. Много ли останется истинных тружеников, как вы думаете? Напротив, захо-чется славы, вот и явится в науке шарлатанство, гоньба за эффектом, а пуще всего утилитаризм, потому что захочется и богатства. В искусстве то же самое: такая же по-гоня за эффектом, за какою-нибудь утонченностью. Простые, ясные, великодушные и здоровые идеи будут уже не в моде: понадобится что-нибудь гораздо поскоромнее; понадобится искусственность страстей. Мало-помалу утратится чувство меры и гармонии; явятся искривления чувств и страстей, так называемые утонченности чувства, которые в сущности только их огрубелость. Вот этому-то всему подчиняется всегда искусство в конце долгого мира. Если б не было на свете войны, искусство бы заглохло окончательно. Все лучшие идеи искусства даны войной, борьбой. Подите в трагедию, смотрите на статуи: вот Гораций Корнеля, вот Аполлон Бельведерский, пора-жающий чудовище...

— А Мадонны, а христианство?

— Христианство само признает факт войны и пророчествует, что меч не прейдет до кончины мира: это очень замечательно и поражает. О, без сомнения, в высшем, в нравственном смысле оно отвергает войны и требует братолюбия. Я сам первый возрадуюсь, когда раскуют мечи на орала. Но вопрос: когда это может случиться? И стоит ли расковывать теперь мечи на орала? Теперешний мир всегда и везде хуже войны, до того хуже, что даже безнравственно становится под конец его поддерживать: нечего ценить, совсем нечего сохранять, совестно и пошло сохранять. Богатство, грубость наслаждений порождают лень, а лень порождает рабов. Чтоб удержать рабов в рабском состоянии, надо отнять от них свободную волю и возможность просвеще-ния. Ведь вы же не можете не нуждаться в рабе, кто бы вы ни были, даже если вы са-мый гуманнейший человек? Замечу еще, что в период мира укореняется трусливость и бесчестность. Человек по природе своей страшно наклонен к трусливости и бесстыдству и отлично про себя это знает; вот почему, может быть, он так и жаждет войны, и так любит войну: он чувствует в ней лекарство. Война развивает братолюбие и соеди-няет народы.

— Как соединяет народы?

— Заставляя их взаимно уважать друг друга. Война освежает людей. Человеко-любие всего более развивается лишь на поле битвы. Это даже странный факт, что война менее обозляет, чем мир. В самом деле, какая-нибудь политическая обида в мирное время, какой-нибудь нахальный договор, политическое давление, высокомер-ный запрос — вроде как делала нам Европа в 63-м году — гораздо более обозляют, чем откровенный бой. Вспомните, ненавидели ли мы французов и англичан во время Крымской кампании? Напротив, как будто ближе сошлись с ними, как будто пород-нились даже. Мы интересовались их мнением об нашей храбрости, ласкали их плен-ных; наши солдаты и офицеры выходили на аванпосты во время перемирий и чуть не обнимались с врагами, даже пили водку вместе. Россия читала про это с наслаждением в газетах, что не мешало, однако же, великолепно драться. Развивался рыцарский дух. А про материальные бедствия войны я и говорить не стану: кто не знает закона, по которому после войны все как бы воскресает силами. Экономические силы страны возбуждаются в десять раз, как будто грозовая туча пролилась обильным дождем над иссохшею почвой. Пострадавшим от войны сейчас же и все помогают, тогда как во время мира целые области могут вымирать с голоду, прежде чем мы почешемся или дадим три целковых.

— Но разве народ не страдает в войну больше всех, не несет разорения и тягостей, неминуемых и несравненно больших, чем высшие слои общества?

— Может быть, но временно; а зато выигрывает гораздо больше, чем теряет. Именно для народа война оставляет самые лучшие и высшие последствия. Как хотите, будьте самым гуманным человеком, но вы все-таки считаете себя выше простолюди-на. Кто меряет в наше время душу на душу, христианской меркой? Меряют карманом, властью, силой,— и простолюдин это отлично знает всей своей массой. Тут не то что зависть,— тут является какое-то невыносимое чувство нравственного неравенства, слишком язвительного для простонародия. Как ни освобождайте и какие ни пишите законы, неравенство людей не уничтожится в теперешнем обществе. Единственное лекарство — война. Пальятивное, моментальное, но отрадное для народа. Война под-нимает дух народа и его сознание собственного достоинства. Война равняет всех во время боя и мирит господина и раба в самом высшем проявлении человеческого дос-тоинства — в жертве жизнию за общее дело, за всех, за отечество. Неужели вы думае-те, что масса, самая даже темная масса мужиков и нищих, не нуждается в потребности деятельного проявления великодушных чувств? А во время мира чем масса может заявить свое великодушие и человеческое достоинство? Мы и на единичные-то про-явления великодушия в простонародье смотрим, едва удостоивая замечать их, иногда с улыбкою недоверчивости, иногда просто не веря, а иногда так и подозрительно. Ко-гда же поверим героизму какой-нибудь единицы, то тотчас же наделаем шуму, как пе-ред чем-то необыкновенным; и что же выходит: наше удивление и наши похвалы по-хожи на презрение. Во время войны все это исчезает само собой, и наступает полное равенство героизма. Пролитая кровь важная вещь. Взаимный подвиг великодушия по-рождает самую твердую связь неравенств и сословий. Помещик и мужик, сражаясь вместе в двенадцатом году, были ближе друг к другу, чем у себя в деревне, в мирной усадьбе. Война есть повод массе уважать себя, а потому народ и любит войну: он сла-гает про войну песни, он долго потом заслушивается легенд и рассказов о ней... про-литая кровь важная вещь! Нет, война в наше время необходима; без войны провалился бы мир или, по крайней мере, обратился бы в какую-то слизь, в какую-то подлую слякоть, зараженную гнилыми ранами...

Я, конечно, перестал спорить. С мечтателями спорить нельзя. Но есть, однако же, престранный факт: теперь начинают спорить и подымают рассуждения о таких вещах, которые, казалось бы, давным-давно решены и сданы в архив. Теперь это все выкапывается опять.


(Т. 22, с. 122—126)


Восточный вопрос! Кто из нас в этот месяц не переживал довольно необыкно-венных ощущений, и сколько было толков в газетах! И какое смущение в иных голо-вах, какой цинизм в иных приговорах, какой добрый честный трепет в иных сердцах, какой гвалт в иных жидах! Одно верно: бояться нечего, хотя и много было пугающих. Да и трудно представить, чтоб в России было уж так много трусов. В ней есть умыш-ленно трусливые, это правда, но они, кажется, ошиблись сроком, и теперь даже и им уже поздно трусить и не расчет: успеха не приобретут. Но и умышленно трусливые, конечно, знают себе предел и все же не потребуют от России бесчестия, подобно тому как в старину, отправляя послов к королю Стефану Баторию, царь Иван Васильевич Грозный потребовал от них, чтоб переносили, буде надо, и побои, лишь бы мир вы-просили. Одним словом, мнение общества, кажется, обозначилось и на побои ни для какого мира не согласно.

Князь Милан Сербский и князь Николай Черногорский, надеясь на Бога и на право свое, выступили против султана, и, когда будут читать эти строки, то уже, мо-жет быть, будет известно о какой-нибудь значительной встрече или даже о решитель-ном сражении. Дело пойдет теперь быстро. Нерешительность и медленность великих держав, дипломатический выверт Англии, отказавшейся примкнуть к заключениям берлинских конференций, и вдруг затем последовавшая революция в Константинопо-ле и вспышка мусульманского фанатизма, а наконец, ужасное избиение башибузуками и черкесами4 шестидесяти тысяч мирных болгар, стариков, женщин и детей — все это разом зажгло и двинуло войну. У славян много надежд. У них, если сосчитать все их силы, до ста пятидесяти тысяч бойцов, из которых более трех четвертей порядочного регулярного войска. Но главное — дух: они идут, веря в свое право, веря в свою победу, тогда как у турок, несмотря на фанатизм, большое безначалие и большое смуще-ние, и — не диво будет, если смущение это, после самых первых встреч, обратится в панический страх. Кажется, можно уже предсказать, что если вмешательства Европы не воспоследует, то славяне победят наверно. Невмешательство Европы, по-видимому, решено, но трудно сказать, чтобы в европейской политике в настоящую минуту было что-нибудь твердое и законченное. Ввиду огромного и вдруг восставше-го вопроса все как бы положили про себя ждать и медлить последним решением. Слышно, однако же, что союз трех великих восточных держав5 продолжается, про-должаются и личные свидания трех монархов, так что невмешательство в борьбу сла-вян с этой стороны пока верно. Уединившаяся Англия ищет союзников: найдет ли их — это вопрос. Если и найдет, то, кажется, не во Франции. Одним словом, вся Европа будет глядеть на борьбу христиан и султана, не вмешиваясь в нее, но... пока только, до времени... до дележа наследства. Но возможно ли будет это наследство? Еще будет ли какое наследство? Если Бог пошлет славянам успех, то до какого предела в успехе до-пустит их Европа? Позволит ли стащить с постели больного человека6 совсем до-лой? Последнее очень трудно предположить. Не решат ли, напротив, после нового и торжественного консилиума, опять лечить его?.. Так что усилия славян, даже и в слу-чае очень большого успеха, могут быть вознаграждены лишь довольно слабыми паль-ятивами. Сербия вышла в поле, надеясь на свою силу, но, уж разумеется, она знает, что окончательная судьба ее зависит вполне от России; она знает, что только Россия сохранит ее от погибели в случае большого несчастия — и что Россия же, могущест-венным влиянием своим, поможет ей сохранить за собою, в случае удачи, возможный maximum выгоды. Она знает про это и надеется на Россию, но знает тоже и то, что вся Европа смотрит теперь на Россию с затаенною недоверчивостью и что положение России озабоченное. Одним словом, все в будущем, но как же, однако, поступит Россия?

Вопрос ли это? Для всякого русского это не может и не должно составлять вопроса. Россия поступит честно — вот и весь ответ на вопрос. Пусть в Англии первый министр извращает правду пред парламентом из политики и сообщает ему официаль-но, что истребление шестидесяти тысяч болгар произошло не турками, не башибузу-ками, а славянскими выходцами,— и пусть весь парламент из политики верит ему и безмолвно одобряет его ложь: в России ничего подобного быть не может и не должно. Скажут иные: не может же Россия идти во всяком случае навстречу явной своей невыгоде? Но, однако, в чем выгода России? Выгода России именно, коли надо, пойти даже и на явную невыгоду, на явную жертву, лишь бы не нарушить справедливости. Не может Россия изменить великой идее, завещанной ей рядом веков и которой следова-ла она до сих пор неуклонно. Эта идея есть, между прочим, и всеединение славян; но всеединение это — не захват и не насилие, а ради всеслужения человечеству. Да и ко-гда, часто ли Россия действовала в политике из прямой своей выгоды? Не служила ли она, напротив, в продолжение всей петербургской своей истории всего чаще чужим интересам с бескорыстием, которое могло бы удивить Европу, если б та могла глядеть ясно, а не глядела бы, напротив, на нас всегда недоверчиво, подозрительно и ненави-стно. Да бескорыстию в Европе и вообще никто и ни в чем не поверит, не только рус-скому бескорыстию,— поверят скорее плутовству или глупости. Но нам нечего боять-ся их приговоров: в этом самоотверженном бескорыстии России — вся ее сила, так сказать, вся ее личность и все будущее русского назначения. Жаль только, что сила эта иногда довольно-таки ошибочно направлялась.

(Т. 23, с. 44—46)

К чему играть в слова, скажут мне: что такое это «Православие»? и в чем тут особенная такая идея, особенное право на единение народностей? И не тот же ли это чисто политический союз, как и все прочие подобные ему, хотя бы и на самых широких основаниях, вроде как Соединенные Американские Штаты или, пожалуй, даже еще шире? Вот вопрос, который может быть задан; отвечу и на него. Нет, это будет не то, и это не игра в слова, а тут действительно будет нечто особое и неслыханное; это будет не одно лишь политическое единение и уж совсем не для политического захвата и насилия,— как и представить не может иначе Европа; и не во имя лишь торгашества, личных выгод и вечных и все тех же обоготворенных пороков, под видом офици-ального христианства, которому на деле никто, кроме черни, не верит. Нет, это будет настоящее воздвижение Христовой истины, сохраняющейся на Востоке, настоящее новое воздвижение креста Христова и окончательное слово Православия, во главе которого давно уже стоит Россия. Это будет именно соблазн для всех сильных мира сего и торжествовавших в мире доселе, всегда смотревших на все подобные «ожидания» с презрением и насмешкою и даже не понимающих, что можно серьезно верить в братство людей, во всепримирение народов, в союз, основанный на началах всеслужения человечеству, и, наконец, на самое обновление людей на истинных началах Христовых. И если верить в это «новое слово», которое может сказать во главе объединенно-го Православия миру Россия,— есть «утопия», достойная лишь насмешки, то пусть и меня причислят к этим утопистам, а смешное я оставляю при себе.

(Т. 23, с. 50)

В газетах почти уже все перешли к сочувствию восставшим на освобождение братьев своих сербам и черногорцам, а в обществе и даже уже в народе с жаром следят за успехами их оружия. Но славяне нуждаются в помощи. Получены известия и, кажется, весьма точные, что туркам, хотя и анонимно, весьма деятельно помогают австрийцы и англичане. Впрочем, почти и не анонимно. Помогают деньгами, оружием, снарядами и — людьми. В турецкой армии множество иностранных офицеров. Огромный английский флот стоит у Константинополя... из политических соображений, а вернее — на всякий случ