Реферат: Горбачев М. С
Международный фонд
социально-экономических и политологических исследований
(Горбачев-Фонд)
Институт истории перестройки
«Октябрь 1917:
смысл и значение»
Материалы круглого стола в Горбачев–Фонде 30 октября 1997 г.
Оглавление
Выступления, представленные в письменном виде 80
^ Горбачев М.С. Вступительное слово
На днях меня спросили, как, по моему мнению, будет отмечаться 100-летие Октябрьской революции. Я ответил, что 100-летие и 200-летие Октябрьской революции в нашей стране и в мире будет отмечаться так, как отмечалось 200-летие Великой Французской революции. И уж во всяком случае – не так, как мы отмечаем это 80-летие.
Может быть, кому-то хотелось бы предать Октябрь забвению или объявить его случайностью. Но это – напрасные потуги, не имеющие ничего общего ни с наукой, ни с историей.
Октябрьская революция – одно из самых значительных событий и нашей, и мировой истории. Она определила весь облик XX века. И ее нельзя понять и правильно оценить вне контекста развития России. Начиная с Петра, Россия не раз пыталась преодолеть отставание, которое в силу ряда причин было характерно для нее. На рубеже XIX и XX веков, особенно после русско-японской войны, предпринимается еще одна попытка догнать Запад, снять препятствия для выхода России на уровень современного для того времени развития. Но, как известно, соотношение сил было в тот момент таково, что эта попытка тоже не увенчалась успехом.
Развязка наступила в годы Первой мировой войны. Однако историческая инициатива Февраля 17-го года быстро сошла на нет. Те силы, которые вышли тогда на историческую арену, не смогли реализовать задачи революции. Это сделало новую революцию необходимой и неизбежной.
Именно Октябрьская революция и есть та самая грандиозная попытка – одним мощным рывком вывести страну на иной цивилизационный уровень. При этом, опираясь на учение Маркса, большевики выдвинули цель – создать принципиально иную общественную систему, которая могла бы противостоять капитализму и превзойти его.
Октябрь, бесспорно, отразил назревшие потребности народа, самых широких его слоев в коренных общественных переменах. Достаточно напомнить его лозунги, которые и в наши дни повторялись не раз: «Мир народам!», «Заводы рабочим!», «Земля крестьянам!», «Хлеб голодным!», «Свободу угнетенным!».
Октябрь и само существование Советского Союза оказали в последующие годы огромное воздействие на весь остальной мир. Социальная практика СССР стала стимулом для утверждения в западных странах таких социальных прав, которые до Октября считались неприемлемыми. Именно русская революция 1917 года и общий революционный подъем после Первой мировой войны заставили капиталистов пойти на многочисленные уступки трудящимся. В иной ситуации этого пришлось бы добиваться неизмеримо бóльшими жертвами и в течение многих десятилетий, если не столетий.
Разумеется, в международной роли СССР далеко не все было позитивно. Идеологизированная внешняя политика провоцировала и усугубляла конфронтацию. А с учетом аналогичных действий западных стран это создавало ситуацию раскола мира и опасного для всего человечества противоборства. И тем не менее многие миллионы людей за рубежом считали Советский Союз как бы своей второй родиной, видели в его завоеваниях достойный пример.
Что касается самого Советского Союза, то через полтора десятилетия после Октября он стал крупнейшей мировой державой. Не только в материально-техническом, производственном отношении, но и в культурном – страна была преобразована. Это непреложный факт. Однако система, в рамках которой развивалась страна, в конце концов пришла в противоречие с потенциалом, который был ею же создан.
Потребность в трансформации советского общества на принципах свободы, демократии возникла давно, еще при Сталине. После его смерти вопрос этот встал в порядок дня, причем сразу же приобрел наступательный характер – я имею в виду реформы Хрущева. Однако они, как известно, были сорваны, наступил длительный период правления Брежнева – фактически период «неосталинизма», с экстенсивным развитием экономики.
Между тем в развитых странах происходил выход на новые технологии, на новый уровень производительности труда, глубокие структурные перемены. У нас же все это оказалось невостребованным. Начал увеличиваться разрыв между Советским Союзом и развитыми странами по многим важнейшим показателям, в том числе и по уровню жизни. К этому следует добавить и то, что страна буквально задыхалась в состоянии несвободы. Это проявилось и в диссидентстве, и в наших бесчисленных «круглых столах» на кухнях, проходивших повсеместно – «от Москвы до самых до окраин». Иными словами, вновь, как и на рубеже веков, страна оказалась перед историческим выбором. И этот выбор был сделан и реализован в политике перестройки.
80-я годовщина Октября – подходящий повод для размышлений о проблемах, поставленных Октябрем и последующим ходом событий, прежде всего с точки зрения перспектив развития. И я надеюсь, что мы с вами не зациклимся в дискуссии на проблемах истории, на отдельных фактах, хотя и к ним придется возвращаться для того, чтобы сегодня ответить на сегодняшние вопросы.
Я не собираюсь формулировать вопросник предстоящей дискуссии, но хочу выделить один, как мне представляется, существенный момент.
В «Интернационале», который был нашим гимном, провозглашалось: «Мы наш, мы новый мир построим». Так вот, было ли само стремление построить «новый мир» обоснованным, закономерным или, как сейчас иногда говорят, лишь субъективным желанием рвавшихся к власти большевиков, заведомо обреченным на провал? И с этим связан другой вопрос, может быть, самый актуальный для нас сейчас. Правомерна ли в условиях современного плюралистического общества постановка задачи построения в какой бы то ни было стране «чисто социалистического общества»? Иными словами, можно ли сейчас или в обозримом будущем пойти на подавление реального плюрализма – социального, экономического, политического, духовного? Ведь в России пытались решить задачи движения в будущее именно таким способом, превратив насилие в ведущий метод политического действия.
Или подход к реализации социалистической идеи должен быть преимущественно ценностным, предполагающим длительную и упорную реформаторскую работу по внедрению различных компонентов социалистической идеи в сложную ткань общественного бытия? Ну а то, что социалистическая идея и социалистические ценности будут востребованы – у меня сомнений нет. Я лишь хочу заострить вопрос: усвоили ли мы урок Октября и всего последующего нашего опыта или нет?
Мне кажется, вопрос должен быть поставлен о новом синтезе. Размышляя о будущем, мы вряд ли можем оставаться перед дихотомией: капитализм или социализм. Поскольку мы очень плохо усваиваем уроки, и свои, и чужие, эту проблему стоило бы, может быть, поставить в центр внимания нашей дискуссии. Тем более что Россия, думаю, еще не нашла ответа на вопрос – к какому обществу она движется, каким путем пойдет в будущее?
То, что мы сегодня наблюдаем, это в общем-то стратегия выживания. Её реализация, как мы видим, ведет к потере позиций, к скатыванию в «третий мир». Речь должна идти о стратегии развития, способной использовать тот сохранившийся потенциал, который разрушается в ходе осуществляемых «реформ».
Если мы поведем дискуссию вокруг этого, мы не только отдадим дань уважения Октябрьской революции, ее 80-ой годовщине, но и создадим что-то полезное для нашей свободной мысли, без которой вряд ли осуществим прорыв в будущее, отвечающий национальным интересам.
^ Булдаков В.П.* Смотреть на революцию открытыми глазами
Похоже, споры об Октябрьской революции рискуют вступить в девятый круг схоластической круговерти. Сегодня любой обществовед с готовностью рассуждает о революции как специалист лишь потому, что некогда затвердил соответствующие страницы учебников по истории КПСС, а теперь «выправляет» общеизвестное с помощью новых политических клише. Налицо старые споры коммунистов и антикоммунистов, перенесенные на отечественную почву, в минимальной степени опирающиеся на новые подходы.
Обратимся, например, к вопросу о предпосылках революции. О них сегодня вспоминают меньше всего, полагая, что статистические данные, нанизанные на соответствующие догматы, давно объяснили как «готовность России к социализму», так и «узурпаторский» характер большевистского переворота. Забывают об одной «детали»: а с какими социо-культурными процессами оказались сопряжены известные процессы в экономике?
Не удивительно в связи с этим и то, что об Октябре говорят в рамках представлений о революции «в одной, отдельно взятой стране», которая, тем не менее, ухитрилась оказать «решающее воздействие» на ход мировой истории. Никто не задумывается над простым вопросом: а частью какого более общего глобального процесса явился Октябрь? Почему параллельно революционному процессу начала XX в. в России нечто подобное происходило и в далекой Мексике, и не менее отдаленном Китае? Объяснение лежит на поверхности: Октябрь был сам вписан в общий процесс острого столкновения традиционализма и модернизаторства в условиях глобализации человеческого общежития, когда «отсталым» странам и народам поневоле, в видах геополитического выживания пришлось отважиться на риск реформаторства.
Но почему этот, в общем неизбежный процесс, принял по преимуществу катастрофичные формы? Ответ может быть предельно конкретен. Вторая половина XIX в. отмечена стремительным ростом населения во всей Европе, что совпало с процессом становления гражданских обществ и трансформацией империй в так называемые нации-государства (которые в свою очередь стали оформляться в военные блоки – эти своего рода квазиимперии). Произошло повсеместное «омоложение» населения с накоплением в нем элементов так называемой юношеской деструктивности. Не стал ли этот фактор главным ускорителем и войн, и революций? Не мог ли он острее всего проявить себя в так называемых этноконтактных зонах (Балканы) и странах «догоняющего», модернизаторского развития? Этот процесс не мог не принять стихийные формы. Но либеральные политики, да и правители в целом, не были готовы ни к этому, ни к «уплотнению» исторического времени. Последнее и означает революционный характер модернизаторства.
Характерно и другое. Людям образованным не могло прийти в голову, что революционная самоорганизация масс произойдет в архаичных (а не предписанных ими) формах, что ее двигателем станут не «классово-сознательные», а маргинально-агрессивные элементы. Приведу пример. Известно, что оплотом русского либерализма была Тверская губерния. На выборах в Первую Думу от нее избрали 7 кадетов (из 8 мест). Через 12 лет в Учредительное собрание оттуда прошло 6 большевиков, 3 эсера и ни одного либерала. Этого достаточно, чтобы усомниться в прежних привычных представлениях о революции, ограничиваемых, как правило, столицами и крупными городами. Уместно добавить, что Тверская губерния никогда не была «пролетарской», но зато давала громадную массу отходников из числа крестьянского населения. Более того, именно те уезды, которые в наибольшей степени страдали от аграрного перенаселения, подверглись самым массовым мобилизациям на войну. Получается, что «пролетарскую» революцию активнее всего поддержали маргиналы и мигранты из числа тех юношей, которые вместо того чтобы бегать за девками и думать о перспективах крестьянского хозяйствования, вынуждены были осваивать иные образцы поведения.
В принципе, все «предпосылки» хода и, особенно, исхода революции можно свести к аграрной проблеме. Не будет преувеличением сказать и о том, что все революционные коллизии в России первой трети XX в. можно описать как истерию крестьянского традиционализма, чудовищно обостренную мировой войной. Спрашивается: готовы ли мы сегодня к дискуссиям о революции в такой плоскости? Способны ли наши «знатоки» вместо бесконечной игры в альтернативы Ленину или Сталину заговорить о закономерностях революции, которые лежат в иной плоскости? Сколько, к примеру, было революций в России, если не следовать привычному хронологическому принципу? Что такое большевизм на фоне русской смуты, получившей «красную», социалистическую окраску?
У нас до сих пор подсознательно думают, что революцию кто-то «сделал». Решающее место отводится Ленину, хотя последний не раз возражал, говоря: радикализм большевиков – ничто на фоне революционаризма масс. Почему не задуматься над тем, что революцию «сделал» Николай II, сделавший максимум возможного для десакрализации властного начала в России, которое до поры обуздывало коллективное бессознательное?
Кстати, о роли революционеров как «творцов» истории. Более 200 лет назад французский роялист Ж.де Местр проницательно заметил: не следует думать, что якобинцы делали то, что хотели, не считаясь с обстоятельствами, они сами были заложниками происходящего. Как только революционный лидер пытается действовать вопреки революционной массе, он оказывается на грани утраты власти. В такой ситуации оказались сами большевики накануне 1921 г. В связи с этим стоило бы по-новому взглянуть на НЭП, который у нас трактуется на редкость однобоко. НЭП тоже продолжение революции как целого исторического цикла взаимодействия традиционализма и модернизаторства. В этом последнем все лидеры и институты выступают всего лишь функциональными элементами действительно объективного процесса.
В нашем обществоведении – применительно к истории революции – решающее место принадлежит феномену, который можно охарактеризовать как перерастание эмоций в концепции. Если кто-то или что-то не нравится, то на это тут же наклеиваются «научные» ярлыки, порожденные совершенно иным типом политической культуры. Кто только не писал о «сталинском термидоре», воображая, что открывает истину в последней инстанции. Ясно, что сталинский террор никогда не найдет морального оправдания, а «великий вождь» в глазах новых поколений никогда не предстанет харизматической величиной, какой он стал в глазах поколения, усвоившего, что насилие – ближайший путь к социальному счастью. Как бы то ни было, историю надо пропускать не только через психику, но и через мозги. У нас же мозги заполнены готовыми «научными» терминами.
Октябрьскую революцию упорно именуют социалистической, полагая, что за этим стоит некое реальное содержание. На деле революция была традиционалистской – как в смысле главных действующих лиц, так и результатов. На то, что корректнее было бы назвать кризисом (смертью-возрождением) империи, был навешен социалистический ярлык.
Несомненно, что социализм, как идеал, вызывает уважение. Столь же несомненно, что миром правят идеи, поскольку они овладевают массами. Но в таком случае реальной задачей любого революционно-модернизаторского процесса является проблема овладения технологией воплощения социального идеала в жизнь. Последнее достижимо лишь на путях образования. А это невозможно без очистки реалий истории от конъюнктурных идеологических и политических наслоений.
В принципе, есть только одна история – всеобщая история человека. У нас же до сих пор пишут историю «царей и злодеев». В сколь бы наукообразные одежды этот процесс ни рядился, он по сути своей останется отголоском первобытных, «магических» представлений об истории, ее «творцах». В этом смысле все сегодняшние «за» и «против» Октября – явления того же порядка. Не следует, вместе с тем, думать, что «истина» лежит посередине. Она находится совсем в ином измерении.
Несколько лет назад в Научном совете РАН «История революций в России» было решено избавиться от идеологизации и политизации истории Октября. Конечно, сделать это в полной мере оказалось невозможно. Но зато удалось провести серию конференций под общим названием «Революция и человек». Вышли соответствующие сборники статей. В них был сделан упор на изучение психосоциальной истории революции, природы девиантного поведения бунтующих масс. В частности, ставился и такой вопрос, как связь революционности с самогоноварением. Сюжет вовсе не экзотичен: налицо лишь попытка взглянуть на революционный процесс под совершенно иным углом зрения. В любой иной научной дисциплине такой прием считается не только естественным, но и необходимым. У нас же находятся люди, которые усматривают в этом некое посягательство на «подлинную» науку.
В чем причина такого положения? Всякая великая революция оставляет после себя столь мощную идеологическую ауру, пробиться через которую не удается десятилетиями и столетиями. Но рано или поздно это придется сделать – научиться смотреть на революцию открытыми глазами. А это вовсе не теоретическая, а вполне практическая задача, ибо сколько раз можно наступать на грабли, беззаботно оставленные в траве забвения?
Пора признать, что сегодня об Октябрьской революции мы знаем поразительно мало. И в преодолении этого положения нам меньше всего помогут бесконечные «за» и «против» революции. Вирусы революционаризма живы, и чтобы избежать очередной эпидемии, надо изучать природу их живучести в человеческой психике и сознании.
^ Данилов В.П.* Великая крестьянская революция
«Раньше, чем стать большевистской,
Россия созрела для большевизма...»
(П.Н.Милюков)
Смотреть открытыми глазами на прошлое можно, конечно, по-разному. Много зависит здесь от позиции, от ситуации, от личных устремлений. Поэтому открытые глаза все-таки требуют видения процесса в целом, общества в целом, во всех его составляющих элементах, во всех взаимодействиях. Общество – слишком сложное явление и не может быть сведено ни к одному из элементов и при любых подобных попытках просто исчезает, а вместе с ним и исторический процесс как таковой. О Русской революции начала ХХ века придется говорить прежде всего как о народной революции. И это определение не будет данью высокому стилю. Оно выражает ее действительные масштабы в пространстве и времени, ее подлинный характер народной стихии, в которой политические партии и отдельные личности играли важную, иногда выдающуюся, но не решающую роль.
Современные идеологические поветрия сделали модной пренебрежительную трактовку русской революции начала XX в. как «красной смуты» и лишь потому, что она была русской. Зачеркивая научную историографию – и отечественную, и зарубежную, – не останавливаются перед прямой руганью: «В застойное время писали историю для начальства, в перестроечное время – для дураков». («Россия», 1997, № II. с.6). Оставить такие методы «критики» без ответа нельзя. Не трудно назвать достаточно представительный ряд историков, писавших и в «застойные времена» и раньше отнюдь не для начальства, несмотря на давление и прямую расправу. В 70-е годы большую группу таких историков назвали «новым направлением» – ревизионистским и прямо антимарксистским. Но эта группа далеко не исчерпывала тех, кто писал не для начальства и не для дураков. Недавно вышел в свет сборник документов «История советской политической цензуры» (М., 1997). Загляните туда и найдете там имена историков, подвергшихся дискриминации, хотя они считали русскую революцию не менее великой, нежели, например, французскую.
В вытаскивании из прошлого образа «красной смуты», служившей исходным тезисом идеологии белого движения, есть и гротескный момент: автор статьи к 80-летнему юбилею революции счел необходимым отметить, что он не кто-нибудь, а «генеральный секретарь Международной комиссии по проблемам Октябрьской революции». Правила приличия «генсеком» забыты, иначе при столь крутой перемене взглядов он должен был бы начать с того, чтобы снять с себя «титул»... Однако ответ на грубость в адрес русской революции и ее историографии будет неполным, если не отметить, что в перечне тех, для кого, по утверждению автора, писалась история революции – для начальства и дураков, отсутствует указание – для кого же вновь создается образ «красной смуты»? Для карателей, чтобы у них не дрогнула рука, когда прикажут пустить в ход оружие против поднимающихся с протестом, как это уже было 3-4 октября 1993 г.? – Никого другого в таком ряду представить нельзя.
Масштаб и характер Русской революции определялись прежде всего участием крестьянства, составлявшего свыше 80 проц. населения страны. На основе крестьянской революции развертывались и все другие – буржуазные, пролетарские, значение и исход которых определялись, в конечном итоге, их отношением к этой основе – к крестьянской революции. Эту революцию Россия ждала ХIХ век, о чем свидетельствует и русская литература, и весь ход аграрных реформ, и крестьянские бунты, постоянное явление русской жизни.
В ХХ век Россия вступила, сохраняя помещичье землевладение при крестьянском малоземелье, выкупные платежи за «освобождение» от крепостного права, политическое господство помещиков в деревне, в частности, в системе так называемых земских начальников, крестьянское бесправие, доходившее до административной (без суда) высылки из родных мест и даже телесных наказаний – прямого пережитка крепостного рабства. Сохранение крепостнического насилия над деревней, промедление с давно назревшими социально-экономическими реформами делали революционный взрыв неизбежным. Этот взрыв прогремел в 1902 г. и оказался неожиданным и для самодержавия, и для революционеров.
Новое по характеру и массовое по масштабам крестьянское движение охватило тогда черноземную полосу Украины и России – основной бастион крепостничества. Самым неожиданным явился радикализм крестьянских настроений. Выступления сопровождались захватами помещичьих земель, взломом амбаров и вывозом зерна, поджогами усадеб, часто принимали характер восстаний с открытым сопротивлением полиции и даже войскам. Вот описание крестьянских действий в телеграмме одного из помещиков на имя министра внутренних дел (1 апреля 1902 г., Полтавская губ.): «Несколько дней совершается систематический грабеж крестьянами помещичьих хлебных запасов, грабят же неимущие. Обыкновенно являются в усадьбу поголовно целые соседние деревни с подводами, с мешками, в сопровождении жен, детей, врываются в усадьбу, требуют ключи от амбаров, при отказе отбивают замки, нагружают в присутствии хозяина подводы, везут к себе... В дома не входят...»
Материалы судебных процессов (суду было предано 1092 крестьянина) позволяют увидеть ту степень отчаяния и отрицания действительности, которые поднимали деревню на революционные действия. По свидетельству высокопоставленного сенатского чиновника из Министерства юстиции, на судах со всей определенностью выявилась «недоверчивость к начальству и полная от него отчужденность». Наблюдение о глубоком изменении настроения и поведения крестьян, об их «полной отчужденности» в отношениях с властью, подтверждается другими свидетельствами, а, главное, последующим ходом событий. В 1902 г. на историческую сцену вступил новый крестьянин – крестьянин эпохи революции.
Начавшаяся крестьянская революция с самого начала проявила себя как фактор социального прогресса: в феврале 1903 г. было провозглашено обещание облегчить отдельным крестьянам выход из общины, в марте 1903 г. ликвидирована круговая порука, а в августе 1904 г. отменены телесные наказания крестьян. 1905 год вырвал новую уступку: в ноябре объявили о прекращении взимания выкупных платежей с 1907 г. и об уменьшении наполовину их суммы в 1906 г. Недоимку же прошлых лет крестьяне продолжали выплачивать до 1917 г.
Деревенские события 1905-1907 гг. освещены в исторической литературе весьма обстоятельно. Движение началось в феврале 1905 г. в той же черноземной полосе, и опять же с изъятия хлебных запасов в помещичьих экономиях и распределения их среди населения окрестных сел, которое в очередной раз встречало весну впроголодь. Первые группы арестованных «грабителей» на вопрос властей: «Чего вы хотели?» отвечали: «Мы хотели и хотим есть». С приближением времени посевных работ стало быстро расти число самочинных захватов помещичьих земель (иногда и рабочего скота вместе с пахотными орудиями) и их распределение среди крестьянских хозяйств. Осенью 1905 г. крестьянское движение охватывало свыше половины европейской России, практически все регионы помещичьего землевладения. Современники говорили о начавшейся в России крестьянской войне против помещиков, за передачу всей земли тем, кто ее обрабатывает своим трудом. «Лозунгом восставших... служила идея о принадлежности всей земли крестьянам», – писал Николаю II министр земледелия А.С.Ермолов.
Убежденность в том, что земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает, в 1905 г. не только проявилась в захватах помещичьих земель, но и породила программное политическое требование их полной и безвозмездной конфискации. Два обстоятельства способствовали быстрому формированию радикальной программы крестьянской революции. Во-первых, революционные действия проводились легитимными органами общинного самоуправления: решение («приговор») принималось на сельском сходе большинством голосов. Община, служившая средством подчинения деревни государственному управлению, являвшаяся традиционной опорой самодержавия, «вдруг» стала действовать как революционно-демократическая организация крестьян в борьбе с помещичьим землевладением, способная к тому же сразу распределить захваченные земли и включить их в производственный процесс.
Во-вторых, начавшееся с осени 1905 г. составление наказов депутатам, избираемым в Государственную думу, послужило для деревни небывалой политической школой – школой осмысления своего положения в обществе и формулирования своих требований к обществу. Эти требования в конечном итоге сводились к одному: «чтобы вся земля немедленно была объявлена собственностью всего народа» и бесплатно передана «в уравнительное пользование» тем, кто трудится на ней.
Захваты помещичьих земель стали сопровождаться разгромами усадеб, чаще всего сожжением строений и уничтожением хозяйственного имущества. По разным подсчетам, за 1905–1907 гг. в европейской России было уничтожено от 3 до 4 тыс. дворянских усадеб – 7-10 проц. их общего количества. Это не было всего-навсего вандализмом. Крестьяне, по их же словам, сжигали строения для того, чтобы выдворить помещика из деревни хотя бы на два-три года и не допустить размещения там отрядов карателей и охранников. Однако не было физического истребления противника, не было крови. Свидетельства самые различные, в том числе из органов государственного управления, отмечали: «людей не убивают» (Саратовская губерния); «полное отсутствие случаев насилия над личностью как самих землевладельцев, так и экономических служащих» (Тамбовская и Воронежская губернии).
Лилась тогда почти исключительно кровь крестьян при проведении карательных акций полицией и войсками, при исполнении смертных приговоров «зачинщикам» выступлений. Вот типичный приказ министра внутренних дел П.Дурново киевскому генерал-губернатору: «...Немедленно истреблять силою оружия бунтовщиков, а в случае сопротивления сжигать их жилища... Аресты теперь не достигают цели: судить сотни и тысячи людей невозможно».
Подавление революции вооруженной рукой сопровождалось упоминавшимися правовыми «уступками» крестьянству, созданием Государственной думы – псевдопарламента, где в 1906–1907 гг. крестьянские депутаты все же смогли заявить о нуждах и интересах деревни; а главное, аграрной реформой П.А.Столыпина, направленной на разрушение общины и передачу общинных земель в частную собственность отдельных ее членов. Все эти меры могли бы изменить ситуацию в России, будь они проведены лет на 20-25 раньше (когда их предлагал Н.Х.Бунге). Но после 1905 г. было уже поздно. Столыпинская реформа слишком откровенно была направлена на сохранение помещичьего землевладения, на раскол деревни посредством расчистки крестьянских земель от «слабых» для «сильных». Слишком очевидным был при этом административный нажим на крестьян. Десятки и сотни тысяч обездоленных выбрасывались из деревни в город, который не мог их принять. Все они – и те, кто оказался в городе, и те, кто остался в деревне в состоянии скрытого аграрного перенаселения, – сыграют активную роль в 1917-1920 гг. и внесут немалую долю насилия в события тех лет.
Небывалая по масштабам и жестокости война 1914-1918 годов обрекла широкие слои населения, особенно в деревне, на крайние бедствия, отчаяние и озлобление. К общим тяготам войны, падавшим на плечи именно этой части населения, добавился продовольственный кризис и вместе с ним принудительные заготовки сельскохозяйственной продукции. В декабре 1916 г. кризис правительственных заготовок заставил встать на путь хлебной разверстки, которая сразу оказалась непосильной для крестьянских хозяйств.
Лозунг «Хлеб голодным!» стал одним из главных в революциях 1917 г. – и Февральской, и Октябрьской. Созданное Февральской революцией Временное правительство должно было начать именно с введения хлебной монополии. Закон, принятый 25 марта 1917 г., имел вполне большевистское название «О передаче хлеба в распоряжение государства». Однако слишком тесная связь с эгоистическими интересами крупных землевладельцев и торговцев, непоследовательность и нерешительность действий привели к тому, что хлебная монополия на деле осуществлена тогда не была. Провал заготовок из урожая 1917 г. стал очевидным уже в августе-сентябре.
В сфере аграрных отношений революционный процесс от февраля до октября 1917 г. развертывался в тех же формах, как в 1905–1907 гг. Однако масштабы и темпы событий, их организованность и сила возросли в огромной степени. Захваты помещичьих земель и разгромы усадеб начались в марте-апреле. Фактическим захватом части помещичьих земель было повсеместное прекращение выплаты крестьянами арендной платы. Крестьянское отрицание прошлого стало предельным. Оно находило выражение прежде всего в разгроме помещичьих имений, «чтобы некуда (им) было возвращаться ...чтобы не были они здесь совсем».
Программа крестьянской революции, выявившаяся в 1905 г., приобрела еще бόльшую определенность и поддержку деревни. Написанные в мае 1917 г. наказы депутатам Всероссийского съезда крестьянских Советов требовали немедленного уничтожения частной собственности на землю и передачи ее в трудовое пользование на равных началах. А неопределенность позиции «организованной демократии», как именовали себя партии парламентской ориентации, политика Временного правительства, направленная на сохранение status quo до Учредительного собрания, избрание которого затягивалось, с неизбежностью вели к тому, что крестьянская революция стала самостоятельно решать свои вопросы, прежде всего вопрос о земле.
Особенно характерным для ситуации того времени было отсутствие действенной аграрной политики у меньшевиков и эсеров, которые по своему положению левых, революционных партий должны были бы возглавлять движение масс, вести их за собой. Меньшевики пришли к 1917 г. без аграрной программы как таковой и не смогли ее предложить ни поднимающимся массам, ни грядущему Учредительному собранию. Эсеры как революционная партия, выражавшая интересы и требования крестьян, первоначально пользовалась безусловным авторитетом в деревне. На 1-м Всероссийском съезде крестьянских депутатов в мае 1917 г. эсеры получили абсолютную поддержку, а их лидер В.М.Чернов стал даже «крестьянским министром земледелия» во Временном правительстве. Однако его министерская деятельность не пошла дальше неудачной попытки запретить хотя бы на время, до решений Учредительного собрания, куплю-продажу частновладельческих земель. Надежды на парламентское решение аграрного вопроса в целом посредством компромиссов с цензовой буржуазией и частными землевладельцами, решительное осуждение «самовольных» действий крестьян свидетельствовали о том, что черновское (правоэсеровское) руководство оказалось неспособным понять происходящее в деревне и возглавить крестьянское движение. Уже в августе-сентябре это выявилось со всей очевидностью. Взаимоотношения крестьянства и эсеровской партии можно определить словами Бертольта Брехта: «ведомые ведут ведущих». Теодор Шанин показал, что эта особенность революционного процесса в русской деревне проявилась уже в 1905-1907 гг. (см. Т.Шанин. Революция как момент истины. М., 1997. с.227) В 1917 г., несмотря на многочисленность эсеровской партии, крестьянская революция в России оставалась стихийной, никем не «ведомой» до тех пор, пока не слилась с рабочей революцией и не оказалась направляемой, а в какой-то мере и руководимой большевиками.
Революционный напор сдерживался лишь сельскохозяйственными работами. Даже небольшая пауза между сенокосом и уборкой хлебов в июле сразу дала почти 2 тысячи официально зарегистрированных выступлений, связанных с нарушением земельных порядков. Настоящая крестьянская война развернулась с окончанием полевых работ – в конце августа–сентябре. С 1 сентября по 20 октября было зарегистрировано свыше 5 тысяч выступлений. Основная масса их приходилась на районы помещичьего землевладения – черноземный центр, Среднее Поволжье и Украину. Эпицентром нового социального взрыва оказалась Тамбовская губерния. Власть на ее территории 3 сентября перешла в руки крестьянского Совета. 11 сентября Совет опубликовал «Распоряжение № 3», которым все помещичьи хозяйства передавались в распоряжение местных Советов. Вместе с землей на учет бралось (фактически конфисковывалось) все хозяйственное имущество. Требования крестьянских наказов стали осуществляться до принятия ленинского декрета «О земле», включавшего в себя соответствующий раздел сводного наказа. И без этого декрета к весне 1918 г. они были бы реализованы крестьянской революцией по всей России, но с более ожесточенной и разрушительной борьбой в самой деревне.
Крестьянство смело систему самодержавно-помещичьего насилия и реализовало свой идеал уравнительного трудового пользования землей, отдав власть в стране поддержавшим его большевикам. Однако стихийная революционность крестьянства и революционно-преобразующие устремления большевизма имели разнонаправленные векторы и стали резко расходиться с весны 1918 г., когда ситуация нарастающего голода в городе потребовала хлеб от деревни. Хлебная монополия с неизбежностью перерастала в продовольственную диктатуру для действительной «передачи хлеба в распоряжение государства».
Посылка рабочих продотрядов в деревню для изъятия хлебных излишков летом-осенью 1918 г. и форсирование социального раскола крестьянства извне и сверху означали глубочайший перелом в русской революции. С этого момента революции в городе и деревне – пролетарская и крестьянская, – слившиеся в единый поток осенью 1917 г., стали расходиться по своим целям и средствам. Угроза со стороны общего врага – белой контрреволюции – заставляла соединять свои силы. Но продовольственный кризис, борьба за хлеб вновь и вновь ставили естественных союзников лицом к лицу.
Уроки крестьянских восстаний 2-й половины 1918 г. не прошли бесследно. Они привели к ликвидации комбедов и отказу власти от попытки опереться исключительно на «сельский полупролетариат». С января 1919 г. заготовки рабочими продотрядами заменяются продовольственной разверсткой, которую многие большевики считали «проклятым наследием царизма». Продразверстка провела линию раскола между революциями города и деревни. А мобилизации на военную службу, разного рода повинности, попытки прямого перехода к социализму еще более усиливали противостояние крестьянства и власти.
В деревне возникло «зеленое» движение – партизанские образования, боровшиеся против и «белых», и «красных», и «желто-голубых»... Однако, как ни сложно складывались отношения большевиков и крестьян, они выдержали удары контрреволюции. Миронов, а затем Маслаков на Дону, Махно на Украине, Мамонтов в Сибири и многие другие герои гражданской войны на самом деле были вождями крестьянской революции, ставшей одним из главнейших факторов победы над контрреволюцией.
Однако повседн