Реферат: Предисловие от редакторов
Предисловие от редакторовВоспоминания открывают нам окно в прошлое. Они не только сообщают нам сведения о прошлом, но дают нам и точки зрения современников событий, живое ощущение современников. Конечно, бывает и так, что мемуаристам изменяет память (мемуары без отдельных ошибок – крайняя редкость) или освещается прошлое чересчур субъективно. Но зато в очень большом числе случаев мемуаристы рассказывают то, что не получило и не могло получить отражения ни в каком другом виде исторических источников.
Д.С. Лихачев1
Он не любил, когда дверь в Лабораторию закрывали. Да никогда и не уходил окончательно. Много раз хлопал дверью, но постоянно возвращался… Двери Лаборатории экологии морского бентоса (где бы она ни находилась) редко бывали закрыты. Еще на лестнице, подходя к ЛЭМБ, можно было услышать зычный голос Шефа, читающего лекцию или распекающего разгильдяя. В эти двери мог войти любой. Можно было и выйти. Он никого не держал, а если и выгонял, то обычно не всерьез. Порой выпускники Лаборатории, вспоминая былое, бравируют тем, сколько раз и за что Шеф их выгонял. Как правило, люди, оставившие свой след в истории ЛЭМБ, могут похвастаться не одним таким эпизодом. Но мы возвращались и нам были рады. И в любое время суток, для любого количества гостей были открыты двери его дома. Двери мест, где он жил и работал, всегда оставались и остаются открытыми.
Эта книга о Евгении Александровиче Нинбурге, замечательном учителе и ученом. Тексты, вошедшие в сборник, были написаны им самим, его друзьями, родственниками, коллегами и учениками. Здесь вы найдете и печальные эссе, навеянные его кончиной, и подробные биографические рассказы и юмористические зарисовки. Они очень разные, эти тексты. Мы и не стремились привести их к единому литературному стилю. Ведь сам Евгений Александрович был настолько разным, что едва ли кто-нибудь один когда-нибудь сможет написать его биографию. Ученики звали его Шефом, жители острова Ряжкова – Жень Санычем, друзья Жекой или Женькой…
Работа редакторского коллектива сводилась, главным образом, к тому, чтобы расположить тексты воспоминаний в определенной хронологической последовательности, привязав их к основным этапам биографии Евгения Александровича. Порой это достигалось путем расчленения исходного текста на несколько фрагментов. На наш взгляд, это почти везде удалось сделать без серьезных нарушений целостности авторских произведений.
Многие авторы воспоминаний сокрушались, что вышедшие из-под их пера тексты, неожиданно для них самих, оказывались не столько воспоминаниями о Евгении Александровиче, сколько описанием некоего круга людей и событий определенной эпохи. И даже предлагали на этом основании исключить свои тексты из сборника. Однако, если бы мы пошли на это, книга не была бы книгой о Евгении Александровиче Нинбурге.
Представить его в одиночестве невозможно. Он всегда был окружен людьми, и все эти люди оказывались частью его жизни, как он оказался необходимой частью жизни каждого из нас. Шеф никогда не был человеком, замыкающим все и вся на себя, эдаким гуру. В любой среде, в любой компании он был на равных. Каждый, кто знал его, легко представит Евгения Александровича, увлеченно и уважительно беседующим и со старым забулдыгой-лесником и с утонченным интеллигентом, и с высокоумным седовласым академиком и с самым мелким и косноязычным пацаненком. При этом он удивительным образом избегал как панибратских отношений со школьниками, так и комплекса научного провинциала в общении с коллегами. Но Шеф не просто встраивался в среду, своим присутствием он формировал ее. Неудивительно, что у многих, кто был с ним связан, в первую очередь сохранились воспоминания о той необыкновенной атмосфере, которая складывалась в его присутствии.
Песня, теряя авторство, становясь народной, восходит на качественно новый уровень и живет веками. Люди такого ранга, как Евгений Александрович Нинбург, растворяясь в связях и отношениях, продолжают жить, даже после своего ухода.
^ Родители Из воспоминаний С. И. Сухаревой 2
Отец Жени – Александр Савельевич (Моисей Шевелевич) Нинбург родился в 1904 году в городе Невеле Полоцкой губернии. Семья была многодетной – куча старших сестер и один младший брат. Родители хотели назвать сына Александром, но в метрике его записали Моисеем. Тем не менее, дома его называли Александром (Алей), «чтобы его грехи не пали на голову отца». Так, во всяком случае, объясняли ситуацию старшие родственники. Отца же - Шевеля (отчество я не знаю) Нинбурга - соседи и родственники называли Савелием. Возможно, так в народе старались привести старинные иудейские имена к более привычному и понятному звучанию в русском языке.
Таким образом, мальчик Аля до семи лет не подозревал, что он вовсе не Александр. Когда его отвели в школу, то, услышав на перекличке: «Нинбург Моисей!», мальчик промолчал, считая, что это к нему не относится. Когда учитель повторил: «Кто здесь Нинбург?», Аля ответил: «Я – Нинбург, но не Моисей, а Александр!». И тогда выяснилось, что в метрике он действительно записан Моисеем. Тем не менее, до конца жизни для коллег и знакомых он оставался Александром Савельевичем, а для родных и близких – просто Алей.
Юность его совпала с бурными послереволюционными годами, по отзывам людей, знавших его в юности, он был активным комсомольцем. В 1921 году Александр Савельевич поступил в петроградский университет на правовое отделение. Его привлекали и естественные науки, особенно география – он прослушал курс лекций Л.С. Берга, ходил и на лекции по зоологии В.А. Догеля. Однако студенческая жизнь продолжалась недолго – в 1924 году его «вычистили» (так и было написано в полученной им справке, к сожалению, не сохранившейся) из университета, как непролетарский элемент. Правда, его отец в Невеле был сотником (бригадиром) на лесоповале, но это, по-видимому, все равно не включало его в ряды пролетариата.
Поэтому Александру Савельевичу пришлось завершить высшее образование на заочном отделении педагогического института по курсу русского языка и литературы, получил он одновременно и право преподавать географию. В 1928 году погибли его родители – сгорели вместе со своим домом в Невеле. Работал он преподавателем в разных школах, на курсах комсостава советской армии, в сестрорецкой высшей партийной школе, а перед самой войной - в выборгском военно-морском хозяйственном училище.
С именем и отчеством во всяких официальных документах у Александра Савельевича всегда были неувязки – в половине из них он значился как А.С. Нинбург, в половине – как М.Ш. Нинбург, так что ему приходилось иногда доказывать, что и А.С., и М.Ш. – это одно и то же лицо.
Женился Александр Савельевич на Жозефине Иосифовне Пиотровской. Она была родом из Череповца, ее отец был железнодорожным служащим. Мать ее была потомком композитора Цезаря Пуни, она имела какое-то отношение к балерине Леонтине Пуни – во всяком случае, фотография этой балерины хранилась в семейном архиве. Все это тщательно скрывалось от детей (чтобы те случаем где-нибудь не проговорились) – уж очень неудачными оказались предки у Жозефины Иосифовны: по отцу – поляки, по матери – итальянцы-придворные. За такое происхождение и статью получить можно было. Жозефина Иосифовна тоже преподавала - она была учительницей-дефектологом и почти всю жизнь проработала в школе для детей с отклонениями речи и слуха, преподавая там географию.
Евгений Александрович Нинбург родился 13 июня 1938 года, на месяц раньше положенного срока. Дело в том, что накануне ночью, в соседнем доме по Баскову переулку, где тогда жили родители, была арестована за свое польское происхождение знакомая семья. Понятно, что и Нинбурги ждали неприятностей, и это не могло не подействовать на беременную Жозефину Иосифовну.
Когда началась война, Александр Савельевич был призван на фронт, а его семья – жена, ее больная мать, старшая дочь Ляля от первого брака (ныне покойная) и маленький Жека остались в блокадном Ленинграде. Голодали, топили томами энциклопедии буржуйку, однажды удачно выменяли какие-то чудом сохранившиеся ценные вещи на зарезанную кошку, которой потом долго питались.
В 1942 году Александру Савельевичу удалось получить командировку в Ленинград и отправить семью в эвакуацию на Алтай в город Ойрот-Тура (ныне Горно-Алтайск). Так там оказались Жозефина Иосифовна, ее старшая дочь Ляля, удочеренная племянница Ирина, у которой родители погибли в блокаду, и Женя. Позже туда приехал и сам Александр Савельевич руководить какими-то продовольственными заготовками для армии, а заодно и повышать уровень знаний у командного состава.
К 1944 году советским правительством было решено организовать Ленинградское нахимовское морское военное училище, поместив его на время войны в глубоком тылу, в Тбилиси. Оно было создано для «обучения и воспитания сыновей воинов военно-морского флота, Красной армии и партизан Великой отечественной войны, партийных работников, рабочих и колхозников, погибших от рук немецких захватчиков» (постановление от 21 июня 1944 года). В качестве учителя русского языка и литературы туда был приглашен Александр Савельевич Нинбург, а преподавать географию предложили Жозефине Иосифовне. Таким образом, раннее детство Евгения Александровича прошло в этой шумной, яркой, многонациональной и в те времена вполне благополучной столице Грузинской союзной республики.
В 1950 году Нахимовское училище было переведено в Ленинград, и семья вернулась в свою прежнюю квартиру в Басковом переулке. В Нахимовском училище Александр Савельевич преподавал до 1954 года. Потом он был демобилизован в чине подполковника и поступил завучем в среднюю мужскую школу №24 Василеостровского района, где проработал несколько лет.
^ Школа Из воспоминаний С. И. Сухаревой
Первое время в Ленинграде Женя не мог приспособиться к более высоким требованиям здешней школы (№ 200 на улице Маяковского) и стал отставать в учебе. Тогда он решил пойти по пути наименьшего сопротивления - продолжал «вольную тбилисскую жизнь»: шлялся по незнакомому ему интересному городу, пропускал уроки, не выполнял домашних заданий, ссылаясь на то, что ему приходится сидеть с маленьким племянником. В конце концов, родителям пришлось «привести его в чувство», и выяснилось, что учиться вовсе не сложно, а иногда даже и интересно. Любимым его предметом стала математика, а точнее – алгебра. Нравилась ему и физика. К литературе он относился без восторга, хотя очень много читал – в те времена почти исключительно научную фантастику.
В этой 200-й школе он и проучился до самого ее окончания. Там, видимо, был довольно сильный состав учителей. Математик, видя пристрастие Нинбурга к алгебре, разрешил ему не делать домашние задания, а давал для самостоятельной работы специально что-нибудь посложнее. Хорошо он отзывался и о своей классной руководительнице. Когда началось «дело врачей», она ненароком задержала после уроков русский контингент класса и объяснила им, что они должны обязательно следить за тем, чтобы ребята из еврейских семей не ходили в школу и из школы одни. Их надо обязательно провожать, естественно, не афишируя этого. Жениным постоянным провожатым был мальчик из соседнего по Баскову переулку дома Славик Богданов. Славик был симпатичным атлетически сложенным мальчиком с очень спокойным уравновешенным характером. Самым крепким выражением, которое он употреблял, когда чем-то до глубины души возмущался, было «сволочизм». И, пока этот «сволочизм» продолжался, Славик неукоснительно, выходя из дома в школу, дожидался, пока Женя выйдет из своего подъезда, и как будто случайно присоединялся к нему.
В 1953 году Женя стал заниматься в юннатском кружке зоопарка. Почти одновременно с ним там появились и два Володи – Володя Зимин и Володя Ищенко, известные ныне зоологи, доктора наук. В кружке он увлекся орнитологией, взял тему об особенностях размножения волнистых попугайчиков, с которой прекрасно справился, заслужив похвалу руководителя кружка Александра Петровича Паринкина. Увлекшись птицами, он поселил у себя дома около двадцати разных пернатых: синиц, щеглов, чижей и всяких прочих певчих птичек, что, конечно, требовало постоянного ухода и внимания.
Активно участвовал Женя и в повседневной жизни зоопарка: в викторинах и экскурсиях для школьников, проведении Дня птиц, ухаживал за зоопарковским молодняком. Надолго запомнилась ему ночь, проведенная в зоопарке с 15-го на 16 октября 1954 года. В этот день началось одно из самых крупных наводнений в Ленинграде. Разные учреждения, расположенные на затопляемых территориях, совершенно не были к нему подготовлены. Первый шаг, который предприняли против наводнения в зоопарке – закрыли ворота. Хотя вода почему-то продолжала поступать. Юннаты, которые в это время оказались в зоопарке, решили не уходить домой (да и уйти было весьма проблематично – добираться не на чем!), а остаться дежурить и помогать сотрудникам. На долю старших юннатов выпала эвакуация зверей в безопасные места. Евгений Александрович вспоминал, как он тащил на второй этаж ручного волка, используя в качестве поводка свой брючный ремень. Волк был до смерти перепуган, скулил и упирался всеми четырьмя лапами.
В результате всем юннатам - участникам этого ночного дежурства была объявлена от имени дирекции благодарность.
^ ВЫПИСКА ИЗ ПРИКАЗА
По Ленинградскому Зоологическому парку
Г. Ленинград № 174 21 октября 1955 г.
15-го октября с.г. в Ленинграде наблюдался значительный подъем воды в Неве и ее притоках, вследствие чего часть территории Ленинградского зоопарка оказалась под угрозой. Члены кружка юных зоологов, находившиеся в это время в зоопарке, изъявили желание помочь коллективу работников по эвакуации животных и материальных ценностей, а также по организации связи. Школьники несли дежурство около телефонов и радио, помогли эвакуировать в безопасные места ряд животных, следили за порядком.
П. 1
За своевременно оказанную активную помощь Лензоопарку во время подъема воды 15-го октября с.г. «ОБЪЯВЛЯЮ БЛАГОДАРНОСТЬ» членам кружка юных зоологов при зоопарке.
1. НИНБУРГУ Евгению
Директор Лензоопарка Рябов
Одновременно Женя занимался и во Дворце пионеров у Дмитрия Ефимовича Родионова. Правда, из Дворца он был изгнан дирекцией по «наводке» Павла Николаевича Митрофанова, руководителя кружка гидробиологии, за то, что лазил на чердак и за то, что появился с ручным дворцовским медведем где-то в неположенном месте.
Впоследствии П. Н. Митрофанов и Е. А. Нинбург познакомились, будучи уже оба руководителями юннатских кружков, и Павел Николаевич «благословил» Е.А. на беломорские экспедиции. Организуя первые беломорские экспедиции, Евгений Александрович часто обращался к Павлу Николаевичу за советами, которые очень ценил.
Родители с уважением относились к его кружковским занятиям. Однажды Женя увидел в магазине старой книги солидный том «Птицы СССР» (из серии «Фауна СССР», издаваемой зоологическим институтом), и решил, что он ему, как специалисту по птицам, совершенно необходим. Родителей удалось убедить в этом, и книга была куплена, несмотря на то, что стоила очень недешево. Пользовался он ей всего несколько раз, а потом, насколько я помню, этот том был кому-то подарен.
Был в его школьной биографии и короткий период занятий спортом. Несколько одноклассников (включая и Женю, и упомянутого раньше Славика Богданова) записались в гребную секцию на скифы-четверки. Ребята с удовольствием плавали по Невке, но, когда тренер сказал: «Хватит расслабляться, пора тренироваться всерьез», Женя из секции ушел – работать на результат ему было неинтересно. По натуре он никогда не был ни спортсменом, ни даже болельщиком. Впоследствии он иногда с интересом смотрел какой-нибудь спортивный матч или фигурное катание, но его больше привлекала красота зрелища, чем вопрос – кто будет первым. Кроме того, слишком много времени у него занимали и другие увлечения, особенно зоопарковский кружок.
Увлекался Женя еще и изобразительным искусством, посещая лекции для школьников в Эрмитаже. Начал коллекционировать открытки с репродукциями живописных работ. К концу школы он даже подумывал, не заняться ли ему всерьез искусствоведением. Однако эта идея была оставлена по совету одного из приятелей Александра Савельевича, историка, который убедил молодого человека в том, что у нас всерьез заниматься гуманитарными науками, не кривя душой, невозможно. Биология перевесила. Окончив школу, Женя подал документы на биолого-почвенный факультет ЛГУ.
А. Л. Тимковский 3
^ О Женьке Нинбурге
Мы знакомы с Женей, по-видимому, дольше из всех, написавших в этой книге. Наше знакомство восходит к нашему последнему школьному году. Судьба подарила нам это знакомство, и это был дар на всю жизнь. В 1954 году Василеостровский дом пионеров и школьников организовал летнюю туристскую поездку на Кавказ с пешим походом из Красной Поляны к озеру Рица. Большинство из нас учились в василеостровских школах и попали в поход довольно закономерно: нужно было вовремя узнать о нем, и нужно было, чтобы родители дали деньги, небольшие даже по тем временам. Но некоторых в поход привело вроде бы случайное стечение обстоятельств (например, в школе Петроградского района учился племянник руководителя похода и повесил там объявление). И сам Женя узнал о походе от отца, преподававшего в одной из школ Васильевского острова.
Так или иначе, поход состоялся, мы в него попали и познакомились. Для нас это было лето после 9-го класса. Многие из нас были впервые на Юге, слегка обалдели от жары, наслаждались купаньем в море, бродили по южным бульварам, любовались горами и альпийскими лугами, немного пели, хотя песен знали не очень много. Но, надо сказать, мы и разговаривали (это была еще дотелевизионная эпоха). При этом быстро стало ясно, что в отличие от нас всех, еще не очень определившихся, про Женю все было ясно – он был биолог. Он уже работал в юннатском кружке в Зоопарке. Главное, что у нас у всех было такое впечатление, что он уже знает все о мире животных. Он называл нам птиц и даже насекомых. Ни капли превосходства над незнайками в нем не было. Он просто был такой.
И вот тут мы приходим к тому, что оказалось для нас главным, что составляет суть полученного нами дара, что мы получили от Жени на всю жизнь – у него был фантастический талант общения. Он притягивал к себе, но ничего специально для этого не делал. Это знают все, кто знает Женю. Даже «хамил» (иногда) он необидно и весело. Наша походная компания была поначалу (недолго) довольно обширной. Мы часть следовавшего за походом года иногда встречались: потанцевать у кого-нибудь, у кого было место дома и у кого был электро-проигрыватель для пластинок (и то, и другое встречалось нечасто в те годы), ездили в ЦПКиО, зимой встречались на катке. Постепенно у нас выкристаллизовалась компания в 12 человек4. Мы ходили друг к другу на дни рождения, ездили за город, бывали в театре, гуляли по городу. В общем, наслаждались жизнью. Потом жизнь нас несколько отдалила (институты, другие компании, семьи, дети…). Но наше «братство» сохранилось, и лет 15 назад мы возобновили общение друг с другом. В этот круг вошли и жены некоторых из нас. И в 2004 году мы отметили 50-летие похода, собравшись вместе все двенадцать! Но потом… В 2005 году умер геолог Юра Синай, а в 2006 году не стало Жени.
И вот тут особенно стало ясно, что центром нашего «коллектива» и тогда, и всю последующую жизнь был Женя (он все годы для нас был Женькой). И этот его талант стал решающим. Мы, конечно, все тоже как-то были созвучны друг другу. Но представить нас без Женьки невозможно. Он жив в нас, и этому дару судьбы мы навсегда благодарны.
Характеристика
Члена кружка юных зоологов при Лензоопарке,
Окончившего среднюю школу в 1955 году – Нинбурга Евгения. Дана для предоставления в Ленгосуниверситет
НИНБУРГ Евгений 1938 г.р., член ВЛКСМ, с 1952 года, занимался в кружке юных зоологов при Лензоопарке с сентября 1953 года. За это время он проявил себя как способный и интересующийся жизнью животных юннат. Работая над своей темой «Особенности размножения волнистых попугайчиков в Лензоопарке», Нинбург собрал большое количество фактического материала, на основании которого ему удалось установить интересные закономерности распределения пар по гнездовьям в зависимости от их расположения. Результаты своей работы изложены Нинбургом в докладе на общем собрании кружка. Доклад получил высокую оценку не только членов кружка, но также и присутствующих на докладе научных сотрудников Московского зоопарка.
Евгений Нинбург активно участвовал во всех мероприятиях кружка, неоднократно выступал с докладами на общих собраниях. За активное участие в проведении «Дня птиц» и развеску искусственных гнездовий был премирован дирекцией зоопарка.
Свою работу в кружке Нинбург успешно сочетал с хорошей успеваемостью в школе. За все время пребывания в кружке Нинбург зарекомендовал себя как способный и интересующийся биологией юннат.
ДИРЕКТОР ЛЕНЗООПАРКА Рябов
РУКОВОДИТЕЛЬ КРУЖКА ЮНЫХ ЗООЛОГОВ Паринкин
«…» июня 1955 г.
^ Университет Из воспоминаний С. И. Сухаревой
В 1956 году я поступала на биофак Ленинградского государственного университета (ЛГУ). В главном здании, около аудиторий, где шли экзамены, толпился народ. Кто-то с кем-то уже познакомился, кто-то сидел в углу и листал учебник. К группе стоящих ребят в поисках своей аудитории подошли два худеньких черноволосых паренька – один пониже, другой повыше: «Какие группы здесь сдают?». Кто-то пожаловался: «Надо было бы более четко писать на дверях – где какая группа сдает». Тот, который пониже, заметил, посмеиваясь: «Тут и одной надписи хватит – оставь надежду всяк, сюда входящий». Все похихикали, молодые люди пошли дальше, и я тут же о них забыла. Это были Женя Нинбург и Марк Шумаков, юннаты, увлеченные орнитологией и избравшие эту науку своей будущей специальностью.
Сюда фото) EA zoo.tif – кружок кафедры ЗП
Надо сказать, что в те времена поступить в Университет было очень непросто. На биофак надо было сдать четыре экзамена, ни один из которых отношения к биологии не имел. Предметы были такие: литература (сочинение), иностранный язык, физика и химия. Сотрудники биофака из приемной комиссии проводили собеседование (скорее, формальное) уже с теми, кто набрал необходимое количество баллов. Проходным был 19 баллов из 20-ти, на вечернем отделении полупроходным был еще и 18. Мне, к счастью, удалось набрать 19.
То, что биологии не было в списке экзаменов, вполне понятно. Та биология, которую преподавали в школе, - «основы дарвинизма» – ни к Дарвину, ни к биологии вообще, ни даже к здравому смыслу отношения не имела, и сотрудники биофака это прекрасно понимали.
Ребятам с подозрительной фамилией, подозрительной внешностью, а еще, не дай бог, и с подозрительным 5-м пунктом (графа «национальность» в паспорте) поступить было значительно труднее – при приеме на учебу или на работу учреждениям следовало строго соблюдать процентную норму – все списки и документы проверялись 1-м отделом. Понятное дело, что эта норма не выдерживалась при поступлении, скажем, в дворники. Но в Ленинградский государственный университет им. А.А.Жданова!...
Женя Нинбург набрал только 18 баллов. Четыре он получил за сочинение, хотя в школе имел по литературе пятерки. Сочинение было очень удобным экзаменом для отсева неугодного контингента: преподаватель мог написать: «Не раскрыта тема» (значит, можно ставить 3 или даже 2) или «Недостаточно полно раскрыта тема» (значит, на балл-то уж точно можно снизить). Обращение в конфликтную комиссию никаких результатов не дало – ответ был невнятный, сочинение показали издали, с какими-то красными пометками, несмотря на то, что в университет приходил Женин отец, сам достаточно известный в городе преподаватель литературы.
Не повезло ему и на физике – билет достался хороший, задача была решена, преподаватель остался доволен и … поставил четверку. На недоуменный вопрос: «Почему? Что у меня неверно? Я же баллов не наберу!», преподаватель открытым текстом сообщил ошарашенному абитуриенту: «Ничего – ваши везде пролезут».
Пришлось срочно перебрасывать документы на вечернее отделение – но и там в числе зачисленных Жени не оказалось. В те времена была еще одна категория желающих стать студентами - вольнослушатели. Они могли посещать занятия, даже сдавать зачеты и экзамены, но не числились студентами университета. Зато, когда кого-нибудь отчисляли из университета, или же кто-то уходил сам (такое тоже бывало), на освободившееся место могли зачислить одного из вольнослушателей. Таким вот образом, в число студентов университета попал - сначала на вечернее отделение, а потом и на дневное - ряд абитуриентов, не прошедших по конкурсу. В их числе были и Женя Нинбург, и Марк Шумаков, и несколько других ребят - я уже не помню, кто.
Первое время наши занятия в университете не пересекались, и я познакомилась с Женей ближе только на 2-м курсе университета.
В 200-й школе, которую окончил Евгений Александрович, как и во всех других школах, преподавали «советскую биологию», т.е. нормальных знаний по этому предмету учащиеся не получали. Учительницу биологии крайне не любили, за интенсивный цвет лица прозвали «Свеклой». Она слыла у ребят злопамятной, часто с ней бывали конфликты, кто-то из учеников однажды даже пытался ей отомстить, уронив на нее из окна горшок с цветами. Тем не менее, примечательно, что многие выпускники этой школы в дальнейшем выбрали биологию своей специальностью, например, такие талантливые генетики, какими были Л. З. Кайданов и П. Я. Шварцман. Это показывает, что в то время школьная биология не играла никакой роли в профессиональной ориентации учеников.
В университете нам предстояло выбрать кафедру, по которой мы должны были специализироваться – распределение по кафедрам проходило после второго курса. На некоторые кафедры шли неохотно, на некоторые был даже конкурс. Традиционно много народу шло на кафедры биохимии, генетики, зоологии позвоночных и зоологии беспозвоночных. Кафедра гистологии в те годы не котировалась – думаю, что всплеск бурной жизни там произошел с появлением новых талантливых преподавателей и (одновременно) с развитием электронно-микроскопической техники, давшей огромные возможности гистологам и, в первую очередь, цитологам.
Выбор нами кафедры зоологии беспозвоночных был не случаен – на 1-м курсе мы были покорены лекциями Юрия Ивановича Полянского. Заинтересовавшись лекциями, мы заинтересовались и самой кафедрой, благо она была рядом с нашими аудиториями. Мы сидели вечерами на кафедре за большим практикумом, слушая рассказы старшекурсников о полевых практиках и экспедициях, о своих научных планах. Иногда, развесив уши, слушали, как аспирант Женя Грузов тихим голосом рассказывал (сочиняемую, по-моему, на ходу) повесть о каких-то авантюристах, кладах и чем-то еще в этом роде, в которой, разумеется, сам был главным действующим лицом. Руки у нас были заняты рисованием или приготовлением препаратов, но голова-то свободна – можно было и послушать, и поговорить!
А уж когда мы услышали, что Ю. И. Полянский будет читать кафедральному 4 курсу лекции по протистологии, и рассказывать о новых достижениях электронной микроскопии, то решили игнорировать семинары по истории КПСС (коммунистической партии), поставленные на нашем курсе на эти же часы, и прослушать лекции Полянского! Тогда только-только получили данные по ультратонкому строению разных органелл протистов, и все это казалось нам фантастикой! Полянский долго сопротивлялся этой идее, говорил, что ему неудобно – мы не должны из-за него пропускать свои занятия, он нам в свое время все это будет читать, но не тут-то было! Мы нахально возражали, что он тут не при чем, так как он нас не приглашал. Поэтому он нас знать не знает, мы сами эти ненавистные семинары мотаем по своему усмотрению. И курс все-таки прослушали, о чем не пожалели, так как все, о чем рассказывал Юрий Иванович, было «с пылу, с жару», начиная от докладов недавно прошедшего протистологического конгресса и кончая только что опубликованными сообщениями чешской протистологини мадам Пителки об ультратонком строении ресничек и жгутиков. Юрий Иванович, рассказывая нам все это, время от времени предостерегал: «В этих фотографиях могут быть и артефакты – все-таки электронный микроскоп, нам еще до конца его возможности неизвестны – мало ли что лишнее покажет!».
Новинкой было и преподавание «нормального» курса генетики. Лекции читал профессор Н. Е. Лобашев, слушать их было трудновато, но зато на кафедре генетики можно было получить стенограммы этих лекций. Их надо было читать, не вынося с кафедры – от греха подальше, все-таки менделизм-морганизм. Но никаких учебников-то ведь тогда не было! Единственным печатным пособием, которое было найдено среди отцовских книг нашей однокурсницей Маринкой, дочерью Артемия Васильевича Иванова, был курс генетики Синота и Дэна, примерно 1926 года издания, предназначенный для американских сельскохозяйственных техникумов. Он нам здорово помог в свое время при подготовке к экзамену. Во время сдачи экзамена по генетике в университет приехала группа московских студентов. В МГУ тогда еще классическую генетику не читали, и наши московские гости очень нам завидовали.
Вообще в то время генетика только-только входила в нормальную жизнь в советской науке. Приезжал в Ленинград Н. В. Тимофеев-Рессовский, доклад которого мы слушали. В университете появилась генетик Раиса Львовна Берг, которая взялась читать спецкурс по генетике популяций. Кроме того, она вела семинары по дарвинизму. Слушать ее было довольно трудно, а местами и не очень понятно – она была очень доброжелательна и всегда старалась объяснить непонятные моменты, но часто это получалось у нее столь же непонятно, как и вначале. Мы, естественно говорили «спасибо» и больше уже не спрашивали.
Вообще она была очень интересным, но «закрытым» и загадочным для нас, молодежи, человеком; отношения с коллегами в университете у нее как-то не складывались. Вскоре она ушла из университета, а потом и вовсе уехала за границу. Многое в ее характере и в ситуации, в которой она находилась, работая в СССР, нам стало понятным лишь значительно позже, после прочтения ее автобиографической книги «Суховей», выпущенной «тамиздатом».
В начале второго курса Женю постигло несчастье – от рака легких скончалась Жозефина Иосифовна (перед этим больше месяца не встававшая с постели), поэтому в университете он бывал мало, в основном, приходил сдавать какие-нибудь долги.
Большое влияние на всех нас оказала летняя практика по зоологии беспозвоночных после 1-го курса в Петергофе (еще более укрепившая желание идти на кафедру зоологии беспозвоночных), а после 2-го курса - практика в заповеднике «Лес на Ворскле».
Так получилось, что на Ворскле у нас образовалась компания ребят с натуралистической жилкой, стремящаяся как можно больше быть на природе – наблюдать, собирать, фотографировать. К моменту своего поступления в университет многие из нас оказались владельцами фотоаппаратов. В те годы родители большим достатком не отличались, и, желая ознаменовать окончание школы своим чадом, дарили наиболее доступную во всех отношениях вещь – приличный фотоаппарат. Обычно это были или ФЭД, или Зоркий - отечественные фотоаппараты, изготовленные по типу немецкой Лейки. Зеркальные камеры тогда были менее распространены и очень дороги. Такими владельцами фотокамер оказались и мы с Евгением Александровичем: немудрено, что мы увлеклись фотографией. У него это увлечение сохранилось в течение всей жизни.
За время ворсклинской практики мы с ним и подружились, причем не только на почве фотографии и склонности к наблюдению за всякой живностью. В числе общих интересов были еще литература и изобразительное искусство. Я любила рисовать, а у Жени увлечение живописью продолжалось и после школы, сопутствуя ему всю дальнейшую жизнь. Он всегда жалел, что не умел рисовать сам, и говорил, что завидует мне в этом. В изобразительном искусстве в это время для нас открылось много нового. В Эрмитаже появилась сначала выставка, а потом и постоянная экспозиция импрессионистов, о которых мы раньше почти ничего не знали. В литературе тоже было много новинок. В те годы начали переводиться и впервые издаваться такие авторы как Хемингуэй, Фолкнер, Стейнбек, Сароян, Белль. Впервые мы познакомились и с отечественными писателями - Юрием Олешей, Исааком Бабелем. На Ворскле мы частенько устраивали набеги на книжный магазин в Борисовке, опустошая там полки.
Завели мы с Женей обычай вставать гораздо раньше подъема, часов в 5-6, и отправляться с фотоаппаратами на заранее намеченную прогулку – к гнезду аиста, в овраг или куда-нибудь еще, где можно увидеть что-нибудь интересное и, конечно, сфотографировать. Женя обычно, вставая раньше, стучал к нам в окно, и кто-нибудь из девчат сквозь сон, не открывая глаз, говорил: «Согдиана, это к тебе!». Снимали мы и сам процесс практики – однокурсников, преподавателей, занятия, после чего вместе с однокурсниками делали небольшие фотогазеты, которые вывешивались в столовой.
Очень запомнился один из эпизодов ворсклинской практики, получивший название «мокрый поход». Обычно, когда наступали выходные, и мы были свободны, то всегда стремились поскорее улизнуть куда-нибудь подальше от нашей базы. Однажды мы всей компанией собрались провести остаток субботы и воскресенье на природе, прихватив с собой еду и одеяла, чтобы устроиться на ночлег где-нибудь в лесу под кустом. Занятия кончились рано, мы уже собрались быстро исчезнуть с территории лагеря, но не тут-то было! Приехало начальство из соседнего колхоза привлечь нас к прополке. Так как это грозило совсем разрушить наши планы, то мы рванули немедленно, пробираясь задворками и продираясь сквозь заросли караганника.
В это время на небе стали собираться тучи одна другой чернее. Не успели мы уйти достаточно далеко, как разразился почти тропический ливень. Ночевать, понятное дело, в такой обстановке в лесу стало невозможно – бурные потоки со смытым верхним слоем почвы и размокшими прошлогодними листьями неслись вниз по склонам. Но сдаваться нам не хотелось, и мы решили ни за что не возвращаться назад.
Изрядно промокшие, мы неожиданно вышли из леса на заросшую дорогу, вдоль которой стояло несколько домиков. Рядом с домиками были какие-то пристройки и сараи – явно для скота. Решили попроситься переночевать в каком-нибудь сарае. Отправили делегацию к ближайшему домику – Володю Ищенко и Диму Осипова – решив, что у них лучше всего получится поговорить с местным населением «об за жизнь». Ребята пригладили прически, опустили закатанные выше колен брюки и отправились. Довольно долго они не возвращались, и мы терпеливо ждали, топчась в мокрой траве. Наконец они вышли с хозяевами, которые уговаривали нас «идти в горницу», но мы настояли на том, что будем ночевать на сеновале над хлевом – уж очень мокрые и грязные мы были.
Съев свои припасы, стали устраиваться ночевать, сбившись в кучу и зарывшись в сено. Мы с Женей оказались рядом и принялись болтать друг с другом. Мы настолько увлеклись разговорами, что проговорили полночи, получая время от времени замечания от наших сонных друзей. Кажется, в это время мы впервые почувствовали друг к другу нечто большее, чем просто взаимная симпатия. Утром пришла хозяйка доить корову и выдала нам на сеновал крынку молока и краюху хлеба, которые мы с аппетитом умяли.
Хозяева очень жалели нас: «За что же вас в такую погоду по лесу гоняют? Может, хоть платят за это?». На обратном пути носом к носу столкнулись с вышедшей из леса косулей, она тут же развернулась и исчезла. Удалось сфотографировать только ее четкий след на мокрой земле, который мы, конечно, поместили потом в нашу фотогазету с подписью: «А мы ее видели!».
Когда мы почти дошли до базы, Володя Ищенко вдруг хватился своей записной книжки, которую, вероятно, выронил во время ночевки. В ней он аккуратно записывал анекдоты, снабжая их номерами. Анекдоты были разделены по сериям – армейские, политические, б