Реферат: Проект [конституции], который мы собираемся обсуждать, вполне можно упрекнуть в том, что он совершенно лишен "исторической логики"

Макс ВЕБЕР

К положению буржуазной демократии в России

Проект [конституции], который мы собираемся обсуждать, вполне можно упрекнуть в том, что он совершенно лишен "исторической логики". В самом деле, подобный экстракт из современного интернационального конституционного права выглядит в данном случае как явление "внеисторическое". Впрочем, что можно считать в сегодняшней России подлинно "историческим"? Если исключить Церковь и крестьянскую общину, которыми мы займёмся особо, не останется ничего, кроме абсолютной власти Царя, унаследованной от татарских времен; то есть системы власти, которая после распада "органической" структуры, определявшей облик России ХVII-XVIII веков, буквально повисла в воздухе свободы, принесенной сюда ветром, вопреки всякой исторической логике. Страна, еще каких-то 100 лет назад напоминавшая своими наиболее укорененными в национальной традиции институтами монархию Диоклетиана, не может найти такую формулу "реформы", которая имела бы местные "исторические" корни и была бы при этом жизнеспособной.

Наиболее жизнеспособный, авторитетный в общественном мнении и доказавший свою эффективность институт это Земство, но он же наиболее чужд старомосковской идее сословно-органического общества, где обязанности распределены по сословиям. Земство - современный орган самоуправления, существующий уже 4О лет. За это время он был уже однажды перестроен. Поначалу в земствах были представлены только землевладельцы (включая крестьян). Теперь это многосословный институт, что и отражено в его структуре. Судить о достижениях земств я не берусь. Оценивать их работу по состоянию дорог и мостов, как это обычно делают западноевропейские путешественники, неуместно по тем же экономическим соображениям, что и в Америке. В России, как хорошо известно, неизмеримо больше чем в Америке верят в "систематичность" и всеобщую теорию. Но обе страны похожи друг на друга в том отношении, что и там и там местное самоуправление сильно занято народным образованием. А идеализм российских земцев и их готовность на материальные жертвы ради высоких целей заслуживают глубокого уважения; этим они, кстати, напоминают восточно-прусских сословных представителей образца 1847 года. Даже в теперешнем плачевном состоянии и разрываясь между самыми разнообразными видами деятельности - народными школами, медицинским и ветеринарным обслуживанием, строительством дорог, налогообложением, статистикой, земледельческим образованием и "призрением" (в случае голода) - земства все же демонстрируют вопреки всем трудностям замечательные достижения (насколько позволяют судить материалы доступные заграницей). И это должно бы положить конец всем разговорам о том, что русские якобы "не созрели" для управления в условиях свободы. Понятно, что по сравнению с земствами "государственная власть", несмотря на все свое превосходство по части бюрократической "техники" (1) кажется попросту паразитом, единственный смысл которого в том, чтобы поддерживать существующий баланс политических сил в обществе. У нее нет почти никаких функций, кроме некоторой финансовой политики, и она смотрит с глубоким недоверием на своих конкурентов. Поэтому земствам пришлось добывать свои успехи в борьбе с постоянной обструкцией со стороны государственной полиции, от которой зависело выполнение принятых земствами решений. Ревность государства ощущалась все сильнее и, в конце концов, стала постоянной помехой. Государство, например, запрещало увеличить налоговые отчисления на школы, создать благотворительную организацию рядом с насквозь коррумпированным государственным Красным крестом во время войны, а также пыталось перевести в свое ведомство работу по призрению. Земства все больше и больше превращались в пассивные целевые объединения, выполняющие предписания правительства и вынужденные нести тяготы, возложенные на них тем же правительством. Распространение земской системы на Малороссию и Белоруссию не состоялось. И, наконец, Плеве в последние годы своего правления обнаружил серьезные намерения вообще разрушить земскую систему и заменить ее государственной бюрократией.

Конституционные демократы безусловно поддерживают принцип "всеобщих равных прямых тайных выборов". Это отличает их от других, более правых конституционных групп, поддерживающих цензовый принцип или непрямое голосование. А также от антибюрократической славянофильской группы Шипова с ее предложением создать на основе существующих земств совещательный орган народного представительства для контроля над финансами. Требование такого избирательного права - самый дискуссионный элемент проекта. После того как правительство 25 лет неустанно дискредитировало земство и поскольку в проекте нет больше ничего "исторического", для демократов такая избирательная система - естественная компенсация. Есть и еще одно обстоятельство, ныне повсюду мешающее сторонникам принципиальных реформ. Капитализм, порождающий классы, делает для реформаторов невозможным откровенно и с чистой совестью соглашаться на дифференцированное избирательное право. Противоречия между классовыми интересами в обществе и классовое положение в обществе пролетариата наносят специфически буржуазным реформам удар ножом в спину. Такова повсюду судьба реформаторов. Ведь только если в обществе преобладает ремесло, у массы трудящихся остается, по крайней мере теоретически, шанс сохранять "самостоятельность", и тогда можно, не кривя душой, считать, что, несмотря на цензовые ограничения избирательного права, все, включая "несамостоятельных", будут так или иначе представлены. В России городские "средние сословия" в западноевропейском смысле этого слова были очень слабы, не только по историческим причинам. Теперь, когда капитализм и здесь начал свою работу, всякая защита избирательного ценза означает для реформаторов одно: они остаются офицерами без солдат. Рабочие в городах, разумеется, никогда не дали бы себя на этом провести. А в сельской местности, там, где существует община, цензовое избирательное право потребовало бы значительного произвола: община признает равное право голоса за каждым главой домохозяйства - это его "историческое" право. Самодержавие еще могло бы, если бы действовало своевременно, навязать обществу какую-то схему ограниченного избирательного права, например с образовательным цензом, или схему с правом больше чем на один голос. Но партия Реформы могла предложить только то, что она и предложила в проекте. Если бы она поступила иначе, самодержавие получило бы возможность при первом же сопротивлении со стороны Думы использовать против Думы рабочих. Старый режим долгие годы прибегал к этой тактике (по меньшей мере с видимым успехом), чтобы запугать подозрительно относящиеся к либералам имущие классы. А если бы демократическая партия согласилась на полное или частичное цензовое отстранение от выборов крестьянской массы, то реакция получила бы на свою сторону и крестьян, поскольку ненависть сельских масс обернулась бы против "цензовой" элиты - помещиков и прежде всего кулаков и других групп "сельской буржуазии". Крестьянство никоим образом не считало Царя виновником своих бедствий. Злодеями в их глазах были до сих пор чиновники и в будущем стала бы Дума, в которой широкие крестьянские массы, поставленные цензом ниже любой группы городского пролетариата, не принимали бы никакого участия. Уже теперь реакционная аристократия и государственное чиновничество упорно распространяют слухи, что цель либералов - не допустить крестьян в Думу.

Особенно отчетливо эта демагогическая политика проявилась в проекте Булыгинской Думы.. По манифесту от 6(19) августа избирается орган, консультирующий законодательство и контролирующий государственные счета. Выборы идут таким порядком. В 26 больших городах и в губернских избирательных собраниях выбираются выборщики. А те уже выбирают депутатов в Думу, причем из своей среды, чтобы в Думу попало поменьше интеллигенции. В губерниях учреждены три курии: /1/ крупные частные землевладельцы, /2/ города, /3/ крестьянство. Это деление выглядит в каждой губернии по своему. В первых двух куриях установлен весьма плутократический ценз. Рабочие в результате почти полностью лишены голоса. А выборщики от крестьян выбираются на волостных сходах, где все домохозяева равны. Иными словами, ценза не существует только для крестьян, то есть самой неграмотной части населения. Кроме того, выборщики от крестьян, в отличие от других курий, могут выбрать из своей среды одного депутата до того, как они будут выбирать остальных депутатов вместе с остальными выборщиками. Таким образом, у крестьян в Думе лишний 51 представитель (по числу губерний в Европейской России), а в корпусе выборщиков вместе с цензовиками по землевладению они составляют больше 2/3. Манифест 17 (30) октября постановляет "раз и навсегда", что впредь ни один закон не вступит в силу без согласия Думы, что в оставшееся время нужно предоставить избирательное право всем, кто "до сих пор был его лишен" и что "вновь созданный законодательный порядок" позаботится о "дальнейшем развитии" "принципа" "общего" избирательного права. Поэтому совершенно правильно пишет Петр Струве в предисловии к проекту Конституции, что любая другая избирательная система в России уже "опоздала". Идея "прав человека" и требование "четырехстепенного" (всеобщее прямое тайное равное голосование - А.К.) избирательного права - вот на какой основе объединились в "Союзе освобождения" радикальная буржуазная и пролетароидная интеллигенция (часть последней составляли социалисты-революционеры). Непреклонная решимость держаться этих идей только и спасала интеллигенцию от раскола.

Но отвлечемся, если это в наших силах, хотя бы на секунду от этой ситуации. И тогда даже убежденный демократ или социал-демократ усомнится в том, что разумно провозглашать первоочередной задачей такое избирательное право в такой стране и в такой момент (2).

Каковы же будут последствия такого избирательного права? Это самый больной вопрос, и тут среди русских демократов существуют самые разные точки зрения. Прежде всего, есть сомнения, не опасно ли фактически передавать земства под контроль самой неграмотной части населения, как бы ни была настоятельна необходимость усилить представительство крестьянства, которое теперь в земствах в меньшинстве и полностью лишено влияния. В этом случае, скорее всего, неизбежна полная бюрократизация земского управления и, как бы ни были значительны достижения "третьего элемента", он станет лишь проводником централизации по французскому образцу. "Экономическая независимость" тех, для кого работа в земстве была почетной обязанностью, гарантировала независимость земства в целом от "верхних инстанций". А при нынешнем хозяйственном порядке не допустила бы и вмешательства любого парламентарного партийного правительства, пока крестьяне связаны аграрным коммунизмом своих общин. Взгляды на то, какие последствия будет иметь всеобщее равное избирательное право для Думы, тоже расходятся. Я знаю русских демократов, которые, например, говорят: fiat justitia, pereat mundus. Иными словами, пусть массы угрожают культурному прогрессу, мы должны думать только о справедливости. Наш долг - предоставить народу избирательное право и, таким образом, сделать его ответственным за собственные действия. Дескать, даже крайняя охлократия будет не так страшна, как "черная сотня", нанятая чиновничеством, почуявшим, что его власть - под угрозой. Как бы то ни было, лучше погрузиться в культурные сумерки на несколько поколений, чем допустить политическую несправедливость. Будем надеяться, говорят эти демократы, что со временем воспитательная сила избирательного права принесет должные плоды. В подобных взглядах стихийно выражается вера Соловьева в этически-религиозное своеобразие политической миссии русского духа, на что мне прямо указал один из представителей подобных взглядов. Абсолютное неприятие "этики успеха" даже в приложении к политической сфере в данном случае означает: возможна только борьба за "правду", или, иначе говоря, "святое самоотрицание". Но коль скоро то, что считается положительным "долгом", исполнено, этический вакуум заполняется библейской заповедью, глубоко укоренившейся в душе всего русского народа, а не только таких людей как Толстой, заповеди "непротивления злу насилием". Резкие смены бешеной активности и полного подчинения обстоятельствам вытекают из того, что этически нейтральное не признается существующим или чем-то таким, что может иметь "ценность", а, стало быть, и заслуживать активности. Этот подход свойствен панморализму соловьевской доктрины "святости", так же как и этически ориентированной демократии.

Между тем, рядом с этими идеологическими экстремистами мы видим немало думающих иначе - их, вероятно, даже большинство. Они, как и некоторые иностранные наблюдатели допускают что конституционные намерения нынешнего режима искренни, и видят доказательство этому как раз в том, что режим не хочет давать избирательное право политически необразованным массам. Но некоторые из вождей русской демократии настаивают, что есть особо важные экономические причины, в силу которых массы, получив избирательное право, неизбежно будут следовать - политически и культурно - идеалам свободы. Общий аргумент сводится к указанию на воспитательную функцию избирательного права, которая, впрочем, коль скоро речь идет о равном избирательном праве, может реализоваться лишь при условии известных "исторически-эволюционных" предпосылок. Чисто же политическая аргументация ограничивается указанием (в преамбуле к проекту конституции) на политический опыт Болгарии, где введение всеобщего избирательного права, по мнению авторов проекта, было успешным. При этом забывают об отличии малой страны от великой нации, вынужденной иметь свою "мировую" политику, и об отличии традиционного положения священного - в национальном и религиозном отношении - русского Царя от наемно-импортированной болгарской монархии.

Теперь следует категорически подчеркнуть, что во всех других отношениях (кроме избирательного права - А.К.) проект конституции вовсе не отличается "радикальным" характером. Авторы отвергают с полным основанием модные ныне разговоры о том, что парламентаризм себя "изжил" (3), но проект конституции в целом щадит положение Царя. В нем не нашлось места для выборных служащих, кроме "мировых судей". Он не знает парламентского суверенитета на английский манер. Ему чужда также идея господства парламентского большинства во французском стиле. Эта оглядка на монарха отличает конституционных демократов от более левых радикальных групп. Последние, если они и не республиканцы, хотят все же обеспечить принцип народного суверенитета созывом учредительного собрания и с помощью контроля парламента над ходом политической жизни. Готовность КД сохранить монархию объясняется не только "реальнополитической" необходимостью, но и убеждением, что только монархия олицетворяет империю как единство в условиях, когда национальностям предстоит получить широкую автономию (об этом мы будем говорить позже). С этой оглядкой на Царя проект не может осуществить полное разделение исполнительной и законодательной власти по американскому образцу. Поэтому авторы проекта пытаются создать нечто в некоторых отношениях действительно новое. Они предлагают "Верховный трибунал", стоящий за пределами судебных структур. Он будет /1/ рассматривать апелляции по действиям правительства, противоречащим конституции, и по судебным приговорам, ссылающимся на формально корректные, но по существу неконституционные законы; апелляции могут быть поданы от имени частных лиц и от высших судебных инстанций (конституционных); примечательно, что авторы проекта считают этот институт копией американского Верховного суда - ошибка тем более странная, что в России хорошо известна знаменитая книга Джеймса Брайса. Далее, /2/ [этот орган будет проверять] результаты выборов и /3/ рассматривать - усиленный судьями из кассационной палаты - политические обвинения против министров, выдвинутые одной из палат. Эти обвинения наряду с обвинениями против всех служащих в обычных судах могут влечь за собой только увольнение и запрещение заниматься служебной активностью в течение 5 лет. Согласно проекту они возможны в случаях /а/ намеренного нарушения конституции и /б/ "серьезного ущерба государственным интересам" через злоупотребление, превышение полномочий или небрежение обязанностями. По замыслу парламентская процедура "вотума недоверия" должна была приобрести вид судебного процесса, где решение принимается на основании объективных критериев. Но ведь вещественное содержание "государственных интересов" не может быть объективным. Оно зависит от идеалов и интересов, а, стало быть, и "ценностных суждений", на основе которых возникают политические партии. Строго формальная задача защиты конституции и обязанность решать юридически, что "имеет силу", с одной стороны, и в то же время выражение политического предпочтения тому, что "должно иметь силу", с другой стороны - эти две задачи оказываются в одних руках, и это само по себе сомнительная идея. Конечно, авторы проекта могут сослаться на то, что и формальные решения по конституционным вопросам фактически принимаются аналогичным образом: когда американский федеральный суд решил спорный вопрос, кто будет президентом, в пользу Хейеса, голоса разделились точно по партийной принадлежности. Никто сегодня не сомневается, что решение было неверным, но зато оно позволило избежать гражданской войны. Во втором проекте этого института уже нет, и учредительный съезд партии КД удовлетворился, комментируя Манифест 17(30) октября, требованием возложить ответственность на министров и предоставить Думе обсуждать не только правомочность, но и целесообразность действий правительства.

Но оставим попытки правовой критики проекта, проблематичного во многих отношениях. Займемся вместо этого такими сторонами проекта, которые бросаются в глаза иностранцу. И это в основном политические аспекты. С этой точки зрения интереснее не то, что в проекте есть, а то, чего в нем нет.

"Политический индивидуализм" западноевропейской идеи "прав человека" (что отстаивает, например, Струве) имеет разные корни. Один из его "идеальных" корней - религиозные убеждения, не признающие человеческого авторитета, поскольку такое признание означало бы атеистическое обожествление человека (4). Эти убеждения при современной форме "просвещения" вообще уже не могут широко прижиться. Помимо этого, "политический индивидуализм" - продукт оптимистической веры в гармонию индивидуальных интересов свободных личностей, а она ныне разрушена навсегда развитием капитализма. Эти стадии формирования принципа "индивидуализма" Россия уже не может наверстать: специфически буржуазный индивидуализм внутри самого класса "образованных и имущих" уже преодолен и не может завоевать мелкую буржуазию. Тем более - массы. В самом деле: что может побудить массы, которым всеобщее избирательное право даст власть, поддержать движение, выдвигающее чисто материально обусловленные буржуазно-демократические требования, содержащиеся в программе "Союза освобождения", а именно: /1/ гарантия свободы индивида; /2/ конституционное правовое государство на основе избирательного права, организованного по четырем сословиям; /3/ социальные реформы по западноевропейскому образцу; /4/ аграрная реформа.

Среди городского рабочего класса, подвергшегося также обработке со стороны христиан-социалистов и социал-революционеров (в радикальном духе), и среди "свободных профессий" оценивали шансы буржуазной демократии как весьма сомнительные, хотя их собственные программы содержали все радикальные реформы западноевропейского типа. Что же касается собственно "буржуазии", которая согласно характеристике Шульце-Геверница была некогда настроена националистически, то часть фабрикантов сильно сдвинулась к либералам и даже демократам, что было естественно, после того как несколько лет правительство Плеве старалось настроить рабочих против "интеллигенции": 11 рабочих бараков, где концентрировались участники гапоновского движения, были построены на средства правительства (5). Между тем, в партии КД совершенно нет громких имен из этой среды. Как мы видели, с земским движением им не по пути, а в антипротекционистской программе "Союза освобождения" для них нет совершенно ничего привлекательного. Большинство их представителей еще в начале 1905 года придерживались реакционных социально-политических взглядов и рассчитывали на репрессии, хотя, конечно, между ними не было полного единодушия. Было немало случаев, когда фабриканты требовали гарантировать права коалиций. Очень многие из них теперь принадлежат к "Партии правопорядка" (о ней позже) или близкому ей "Союзу 17 октября". Впрочем, после приобретенного опыта они уже не готовы так безоговорочно поддержать правительство и реакцию против либералов. Когда на одном собрании "Торгово-промышленного союза" в Петербурге представитель "партии правопорядка" потребовал присоединиться к правительству в борьбе против "совета рабочих депутатов", другие выступавшие резко возражали, настаивая, что "общество" должно вести борьбу независимо. Дескать, если союз теперь будет искать защиты у правительства, то придёт время, когда другие будут искать той же защиты против него.

Наконец, мелкая буржуазия, чьи позиции, как всегда, наименее определённы и понятны, по большей части не готова к союзу с либералами из-за своей враждебности к евреям. Правда, не следует забывать и обстоятельства, толкающие ее в противоположном направлении. Например, в больших городах и некоторых других "неблагонадежных" местах от дворников требуют вести слежку за жильцами. Для домохозяев это чревато непосильными для них издержками и ответственностью. Кроме того, принудительная паспортная система и практика административного выселения и обысков (часто ночных) создает нетерпимую зависимость граждан от продажных и самовольных чиновников. В ближайшее время протест против этой системы будет перевешивать все другие соображения. С системой, которая нуждается в подобных методах, длительный компромисс невозможен.

Но для будущего конституционно-демократического движения и, что еще важнее, для самых главных элементов его программы, а, стало быть, для перспектив свободного "развития" в западноевропейском духе решающей была и остается позиция крестьянства. Даже если цензовое избирательное право даст либералам большинство, реакционное правительство всегда сможет использовать крестьянство, коль скоро крестьянство реакционно, в качестве дубинки против непокорной Думы. На деле крестьянство - главный объект буржуазно-демократической пропаганды. Петр Струве рассчитывает, что когда крестьянин привыкнет не только к "праву" в объективном смысле, но и в субъективном смысле, то есть к "правам человека" в духе английского индивидуализма, он станет "личностью". Вновь и вновь настойчиво подчеркивается, что центральная проблема - это аграрная реформа, что политические реформы должны и будут благоприятствовать ей, а она в свою очередь будет благоприятна для политических реформ. Но все это еще не значит, что само крестьянство будет настроено демократично. Петр Струве и авторы проекта (конституции - А.К.) полагаются на экономические интересы крестьянства, требования которого реакционное правительство удовлетворить не может. Какие же требования самих крестьян и сторонников аграрных реформ в интересах крестьянства?

Уже февральское собрание земства занималось аграрным вопросом. На нем опять муссировалась ставшая уже характерной для либеральных реформаторов идея о "дополнении крестьянского надела". Все же остальное было оставлено для экспертного обсуждения. А программа "Союза освобождения" предложила (март 1905 года) следующие существенные принципы аграрной политики:/1/ отменить выкуп земли наполовину к 1906 году и полностью к 1907 году; /2/ наделить землей безземельных и малоземельных за счет раздела монастырских, удельных и кабинетских земель, а если понадобится, за счет экспроприации земли у частных владельцев; /3/ создать государственный земельный фонд для плановой колонизации; /4/ провести реформу арендных отношений, так чтобы сделать мелиорацию выгодной для арендатора, и урегулировать судебную процедуру касательно арендных платежей, чтобы "обеспечить интересы работающих" и для решения споров между ними и землевладельцами; /5/ распространить трудовое законодательство на сельскохозяйственных рабочих "с учетом особенностей сельских работ". За этим следует еще несколько пунктов в откровенно физиократическом духе. Среди них - постепенная отмена косвенного налогообложения и развитие прямого налогообложения на основе прогрессивного подоходного налога, отмена таможенного протекционирования некоторых производств, но одновременно "решительная помощь в развитии производительных сил народа": провозглашается, что постепенное снижение импортных пошлин "улучшит положение сельского хозяйства и поможет расцвету промышленности". Петр Струве, критикуя проект с точки зрения его значения для бюджета, отклонил полную отмену косвенных налогов, назвав эту идею результатом "редакционного недосмотра". Между тем именно этот пункт популярен у тех сельских хозяев, которые изъявляют готовность следовать либеральному направлению. Петиция (похоже, что подлинная) 56 "грамотных" и 84 неграмотных "буржуазных" сельских хозяев из Херсонской губернии требовала отмены налогов на чай, сахар, машины и спички. Ей вторят другие петиции, столь же очевидно подписанные крестьянами и во множестве публикуемые в газетах. Но совершенно очевидно, что сегодня в России прогрессивный подоходный налог не будет достаточен, чтобы заменить собой пошлины и налог на потребление. Не говоря уже об экономических соображениях, для него попросту нет моральных оснований. По этой причине он оказывается сейчас невозможным даже в Соединенных Штатах. Остается также совершенно непонятно, из каких средств будут финансироваться столь обширные и глубокие реформы. Однако вернемся к самим реформам.

Немецкие читатели, должно быть, заметили, что пока я еще ни разу не упомянул характернейший институт российского аграрного строя - общину или мир. Крестьянский вопрос стоит сейчас остро не только, конечно, в областях, где господствует поземельная община (6), то есть в Центре, на востоке Черноземья и везде к востоку и северо-востоку от них. Напротив, аграрная проблема характерна для всей обширной империи от Балтийского моря до степи; в Малороссии она так же жгуча, как и в Московской губернии. Но все же именно аграрно-политические проблемы русского народа-гегемона прямо или косвенно связаны с полевой общиной, и эта проблематика охватывает зону, где сосредоточена самая компактная группа крестьян и для которой характерна хроническая массовая нищета. Эта "идеальная" Россия - "универсальная" тема российской политической жизни; ее дальнейшая судьба уже не одно десятилетие доминирует в социально-политических спорах и партийном строительстве. Эта тема владеет воображением масс, так же как и социальных политиков всех мастей гораздо больше, чем заслуживает по своему прямому практическому значению. Не здесь ли следует искать объяснения тому, что программа либералов парадоксальным образом хранит по этому поводу молчание. Несомненно, это означает уступку, с одной стороны тем славянофилам, которые приняли взгляды политического либерализма, и народникам , а с другой стороны, социалистам, социал-революционерам и сторонникам земельной реформы, поскольку и те и другие, хотя и по разным причинам, не хотят открытого наступления на полевую общину, тогда как те, кто придерживается либерально-экономических взглядов, в особенности сторонники индивидуализма как Струве, прошедшие хорошую марксистскую школу, должны считать "утопическими" попытки связать аграрную реформу с сохранением общины. Помимо этого, замалчивание общины объясняется тем, что законодательная обработка проблемы общины заняла бы не меньше десятилетия, а для практических политиков сейчас важнее более насущные аграрно-политические задачи. Но всё равно: масштабная аграрная политика с первых же своих шагов столкнётся с проблемой поземельной общины. (В первоначальном тексте иначе: Поэтому, а также, как мы уже говорили в силу своего принципиального значения, можно определенно утверждать, что партиям придется гораздо серьезнее заняться своим отношением к общине, чем, по понятным причинам, сейчас.) 

Этим же объясняется и сдержанность демократов при обсуждении этой проблемы. Прежде всего, живучесть поземельной общины - при том, что решения о перераспределении земли всегда есть результат ожесточенной классовой борьбы - объясняется не только экономическими интересами классов; здесь сказываются глубоко укорененные в общественном сознании "естественно-правовые" представления. Совершенно очевидно, что решения о новом переделе земли далеко не всегда принимается голосами тех, кто рассчитывает при этом улучшить собственное положение и тех, кого заставляют голосовать палкой и угрозами. Столь же верно и другое: как раз переделы, составляющие по видимости важнейший элемент этой аграрной демократии, весьма часто остаются на бумаге, во всяком случае, в том, что касается их "социально-политической" роли в жизни общины. Экономически сильные крестьяне сдают землю в аренду, продают или получают ее в личное наследство (правда, только в пределах общины), не опасаясь никаких переделов: более слабые общинники находятся у них в руках как должники, и всякий передел лишь укрепляет положение богатых. А поскольку передел касается только земли, но не касается скота и фондов, то эта система вполне сочетается с самой безудержной эксплуатацией. И по мере повышения цен на землю и углубления социальной дифференциации возрастает радикализм возмущенных масс - как раз вследствие расхождения права и практики. А самое интересное то, что этот коммунистический радикализм обостряется именно тогда, когда положение крестьян улучшается, их тяготы ослабевают, и община получает в свое распоряжение больше земли. Потому что там, где связанные с наделом повинности превышают доход, землевладение еще и сегодня рассматривается как обязанность, от которой каждый общинник пытается уклониться. Там же, где, наоборот, доход выше повинностей, массы настроены в пользу передела.

Таким образом, массы больше всего заинтересованы в переделе, а имущие крестьяне, наоборот, не заинтересованы, в областях с лучшими землями. Отмена налогов и повинностей, а также выкупной цены земли должны, таким образом, (при сохранении общины) усиливать коммунистические настроения и обострять социальный конфликт. Известно, например, что немецкие крестьяне на юге России установили более строгие общинные порядки, когда правительство увеличило их земельные владения. Причины этого в высшей степени понятны. "Округление наделов" не могло иметь никакого другого результата, кроме укрепления коммунистических настроений. Социалисты-революционеры, по-видимому, возлагают надежды именно на эту логику процесса. У них есть для этого все основания.

И, тем не менее, сегодня для подлинного сторонника аграрной реформы программа округления наделов представляется неизбежной. Партия КД также включила в свою программу (пункты 36-40) соответствующие требования "Союза освобождения" и либерального "Аграрного съезда", даже с некоторыми уступками требованиям эсэров. Среди них: /1/ компенсация за земли, изъятые у помещиков, должна определяться не на основе рыночной цены, а на основе "справедливой цены" (пункт 36); /2/ законодательная гарантия возобновления аренды, компенсация (при известных условиях) за мелиоративные работы и судебная инстанция (по ирландскому образцу) для снижения "несоразмерно высокой" арендной платы (пункт 39); /3/ аграрная инспекция для контроля за внедрением в сельское хозяйство трудового законодательства. Принципы передачи крестьянам изъятой у прежних собственников земли (в личную или общинную собственность или владение) должны "учитывать местные особенности землевладения и землепользования".

Одним словом, если реформа, предлагаемая буржуазными демократами, будет проведена в жизнь, то среди крестьян значительно усилятся аграрно-коммунистические и социал-революционные настроения, которые и сегодня уже так сильны, что, по меньшей мере, крестьянскую массу не удастся склонить на сторону индивидуалистической аграрной программы в духе той, которую в свое время предлагал П.Струве. Русская ситуация своеобразна тем, что в России по мере "капиталистического" развития, повышения стоимости земли и ее продукта, наряду с формированием промышленного пролетариата и распространением настроений "современного" социализма будут распространяться и настроения "архаичного" аграрного коммунизма. Отнюдь не ясно также, в каком направлении пойдет в России "духовное развитие".

Дух народничества, все еще присущий всем оттенкам "интеллигенции" всех классов общества и политическим программам, когда-нибудь будет преодолен. Но возникает вопрос: а что придет на его место? Такому трезвому пониманию вещей, который свойствен социал-реформистскому либерализму, будет нелегко без тяжелой борьбы накинуть узду на широкую русскую натуру. Потому что романтический радикализм социалистически-революционной интеллигенции имеет еще одну сторону: по характеру он близок, несмотря на протесты своих представителей, к "государственному социализму", и от него лежит очень короткий путь в авторитарно-реакционный лагерь. Быстрое превращение крайне радикальных студентов в крайне "авторитарных" чиновников, как сообщают нам главным образом нерусские, но добросовестные наблюдатели, не обязательно объясняется (если действительно имеет место) их личными врожденными свойствами и низким стремлением заработать себе на кусок хлеба. Не случайно имеет место и обратное превращение: убежденные, казалось бы, сторонники прагматического бюрократического рационализма в духе Плеве и Победоносцева превращаются в радикальных социалистов-революционеров. Прагматический рационализм этого направления в принципе есть как раз тот образ мышления, которому свойственно страстное стремление к "делу" в духе абсолютной социально-этической нормы. Аграрный коммунизм оказывается идеальной почвой, на которой происходит постоянное качание между идеей "творческого акта" "сверху" и "снизу", между реакционной и революционной романтикой. 

Как же поведут себя крестьяне на выборах? Конечно, крестьяне упорно сопротивляются влиянию консервативных чиновников и духовенства. Сильнее всего и легче всего это сопротивление объяснимо не в районах крайней нужды, а на юге - в казачьих областях, в Черниговской и Курской губерниях. В них, а также в некоторых областях промышленных районов, несмотря на весь контроль со стороны полиции или аппарата предводителей дворянства, крестьяне на сходах принимают самые радикальные петиции (под ними стоят тысячи подписей), требуя устранить бюрократический контроль и учредить институт выборных народных представителей. Решающий элемент этих документов не имеет, разумеется, ничего общего с идеями современного парламентаризма. Они рассчитаны на то, чтобы установить прямую связь с Царем, в обход бесчисленных чиновников. Иными словами, крестьяне хотят, чтобы бюрократический аппарат самодержавия был устранен, но - и тут славянофилы правы - не имеют ни малейшего желания заменить его бюрократией под контролем парламента. Антибюрократические настроения в настоящее время довольно сильны. В нескольких случаях крестьяне на сходах, отвергли "лояльные" резолюции, предложенные чиновниками. В других случаях крестьяне принимали эти резолюции в присутствии чиновников, а потом отказывались от своего решения или отправляли обратно памфлеты, посланные им реакционными ассоциациями. Все же мало вероятно, что эти настроения определят исход выборов - этого будет мало, чтобы преодолеть давление со стороны чиновников. Избирательный закон даже в версии 11 декабря предполагает исключить предвыб