Реферат: Александр и Лев Шаргородские

Александр и Лев Шаргородские


ЛЮДОВИКА И ВАСИЛИЙ

В первые годы эмиграции среди разных интересных работ, как, например, мойщик общественных туалетов, была у меня одна – я работал переводчиком в эпистолярном жанре : переводил письма одной перезрелой девицы с длинным королевским именем Людовика.

Девица эта, имевшая огромный зад, коня и шале в Альпах, в поисках вечной любви побывала как-то в России, и в городе Брянске, в сарае, безумно влюбилась в местную знаменитость – штангиста Василия. Любовь, видимо, была горячей, поскольку Василий слал письма бочками и бедная Людовика, сгорая от нетерпения и страсти, и ни хрена не понимая по-русски, несла их ко мне на перевод.

Она бормотала что-то о таинственной русской душе и платила мне 30 франков за страницу. И чем больше писал Василий, тем тяжелее становилось в моём рваном кармане.

Иногда, когда страсть снедала её, она просила меня перевести ей письмо, не отходя от кассы, и платила за скорость.

Письма Василия были длинные и тяжелые. Чувствовалось, что до написания он поднимал штангу. Писал он о своей любви высокопарно и патетически, выписывая фразы из разных плохих поэтов, что-то вроде «Любовь не вздохи на скамейке и не прогулки при луне».

Когда он писал своими словами, появлялся почему-то восточный колорит: «Глаза твои, Людовика, словно чинара над арыком, уши твои, Людовика, будто урюк в цвету, нос твой, Людовика…» и так далее…

Он касался всех частей тела, и когда я переводил это Людовике, она вся краснела, наливалась и напоминала средний фурункул, готовый к прорыву.

«- Кожа твоя, Людовика – глаже шёлка багдадского, губы – лукум-рахат в Душанбе, - писал он, - лань моя альпийская » и всё такое прочее.

В каждом письме он вспоминал ночь в каком-то сарае, которая перевернула его жизнь.

При слове «сарай» Людовика покрывалась багровыми пятнами неопределенной формы и страстно дышала, затем совала мне деньги и бежала прослушивать любовные речи – все мои переводы она записывала на миниатюрный магнитофон. Я представлял, как мой фальшивый голос


- 2 -


звучал в её горном шале и что она под него вытворяла.

Василий писал еженедельно, и вскоре я смог купить себе первую пишущую машинку на Западе и сушёное гризонское мясо.

В письмах штангиста дышала настоящая любовь, но мне почему-то казалось, что не к Людовике, а к её шале и коню.

Он всё время спрашивал, когда они смогут пожениться и когда он, наконец, сможет перебраться к ней, на альпийские луга, пастись под голубым небом.

Я не совсем понимал, почему брянский штангист должен пастись под альпийским небом, но аккуратно переводил весь этот любовный бред, добавляя иногда красочные эпитеты к отдельным частям тела Людовики.

Девица отвечала незамедлительно, я переводил её прямо на машинку, и она мне платила дополнительно за синхронность.

Шери, - писала она, - я готова за тебя, но хотела бы жить в России, а не в сытой Швейцарии.

Я тоже готов, - отвечал Василий, - но в моей комнатке еле помещается штанга. Куда ещё тебя? Почему ты против шале?

Я не против, шери, но здесь такая скука, покой, я хочу таинственной русской души, гитары, водки.

Он уверял, что водку можно пить и в шале.

Нет, - отвечала она, - хочу в Россию, мне нужна романтика, шери, таинственная, русская, готов ли ты?

Готов, но куда? Еле помещается штанга.

Вынеси штангу, шери, и я – твоя!

Штанга не моя, - отвечал Василий, - она принадлежит спортивному обществу «Крылья Советов». Если я её вынесу – её украдут.

Сколько она весит, шери? – интересовалась Людовика.

Двести десять кило, - отвечал Василий.

Кто ж её украдёт? – резонно спрашивала она.

Видимо, ему нечем было крыть, поскольку в следующем письме споры о штанге прекратились, и акцент был перенесен на любовь.

Любовь нечаянно нагрянет, - сообщал он, - когда её совсем не ждёшь. Моя страсть так сильна, что если вскоре я не попаду под альпийское небо и не обниму тебя на лугу – я умру! Сил ждать больше нету!

У меня тоже! – телеграфировала она, - вылетаю Брянск. Готовь сеновал и водку. Ответь как можно скорее.

И тут произошло ужасное – переписка прекратилась, и я перестал


- 3 -


зарабатывать деньги.

Людовика являлась ко мне каждый день, ревела и кричала, что Василий умер от любви.

Я пытался её убедить, что всё хорошо, что штангисты сильны, что они живут долго, что их мускулы крепче стали, но она мне ставила кассету, откуда было ясно: «я умру от любви».

Она слала телеграммы – два-три слова. Я ни черта не зарабатывал.

Он ничего не отвечал. И я знал, что он не ответит. Альпы ещё можно было любить, но Людовику? Только впридачу к альпийскому шале…

Телеграммы прекратились. Людовика собиралась в ближайший монастырь. Я продал машинку и снова перешёл на варёную колбасу. Мне начало нехватать на кофе – единственное, что я себе всегда позволял.

Это было недопустимо. Надо было во что бы то ни стало возрождать любовь, нельзя было ей дать умереть – хотя бы из-за гризонского мяса. Да и Людовику мне было жаль.

Я сел и почерком штангиста – всё равно она ничего не понимала в русских буквах – написал Людовике письмо. Я сообщал, что тяжело болел и даже чуть не умер, но не из-за любви, а из-за грыжи, которую заработал, пытаясь побить краевой рекорд.

«- К тому же, - писал я, - во время третьей попытки штанга упала на голову, я потерял память и всё забыл».

Письмо я переправил друзьям в Москву, откуда его завезли в Брянск и отправили с местной почты.

Людовика прискакала ко мне на коне, с письмом в зубах.

Немедленный перевод, - кричала она, - плачу тройную!

Перевести мне ничего не стоило…

Она ревела – я, как мог, успокаивал. Тут же, сквозь слёзы, Людовика принялась диктовать ответ:

Шери, не волнуйся, у нас тут хорошие лекарства – память вернётся!.. Помнишь ли ты, кстати, ту ночь, сарай?..

Я ответил на семи страницах – у меня давно не было ни сантима. Я обильно цитировал Данте и Пушкина, а в конце письма интересовался:

Кстати, о какой ночи вы пишете, - спрашивал я, - о той ли, когда на меня рухнула штанга, все эти двести десять килограммов?!

Боже мой, - ревела Людовика, - как можно забыть сарай! Даже если что-то на тебя падает!..

Переписка, по моему замыслу, должна была возродиться с новой силой и длиться бесконечно, пока буду жив я и пока будет жить Людовика.


- 4 -


Мне хотелось любви до гроба!

Уважаемая Людовика, - писал «Василий», - не могли бы вы хотя бы напомнить вашу фамилию. Может, она вызовет хоть какие-нибудь слабые ассоциации в моей угасающей памяти!

Она ответила кратко и пылко.

Шери – я – Людовика, Людовика фон Вандерхоффен! Вспомни –Брянск, сеновал, водка! Что с тобой, шери?!..

«Василий»ответил незамедлительно. В огромном, всеохватывающем послании он подробно рассказывал о своей ужасной болезни, в результате которой не узнаёт ни свою мать, ни свой родной Брянск, который почему-то принимает за Цюрих. Послание заканчивалось просьбой:

Уважаемая Людовика, очень прошу вас описать всю вашу жизнь, от рождения по сей день. Кстати, сколько вам лет? Не та ли вы глуховатая дама лет восьмидесяти из Дюссельдорфа, которую я как-то перевёл через Красную площадь?

Людовика ревела. Она написала послание – это был маленький роман – детство, отрочество, корь, бронхит, юность, прогулки в горах, перелом ключицы, рождество, шоколад в Зерматте, встреча с Василием в Брянске – и сарай!

Сараю было посвящено восемь полных страниц.

На это письмо я съездил в Рапалло и написал рассказ на террасе отеля «Эсперанца». Каждый вечер на набережной я позволял себе самый дорогой в мире капуччино – семь тысяч лир.

Оттуда же я привёз новое письмо Василия, написанное над морем – от него отдавало итальянским ренессансом.

«Василий» писал, что яркая жизнь Людовики потрясла его, что глаза её на фото Везувию безумному подобны и если бы он встретил её – наверняка бы влюбился, как Данте в Беатричче…

Как «если бы»?! – причитала Людовика, - а Брянск, а сарай, а водка?..

Об этом «Василий» ничего не помнил, он так и писал:

Уважаемая Людовика, я так и не понял, о каком сарае и о каких страстных поцелуях со мной вы пишете? Я никогда в жизни ни с кем не был в сарае, я ещё юн и никого не любил, кроме штанги, которая со мной так коварно поступила…

«Никого не любил...» - это я, конечно, переборщил из-за бурных красок Ривьеры. Людовика прекратила писать и пошла по врачам, занимающимися проблемами памяти. Вскоре она притащила две



- 5 -


коробки лекарств.

Новейшее средство, - объяснила она, - «дрэкосил». Два укола в день – и память возвращается.

К коробкам я приложил её послание:

Шери, это вернёт тебе память, это вернёт к тебе твою Людовику, вернёт тебя в сарай…

Всё, больше ни слова. Скотина!

Я « отправил » лекарство через местный «Каритас» и вскоре ответил Людовике довольно раздражённым письмом, где писал, что, мол, спасибо за «дрэкосил», но уколы болезненны и приносят мало эффекта – никакая память не возвращается. Кроме определённой – каждый день я вспоминаю, что должен кому-то деньги, сумма возрастает – а денег нет.

Если, - писал «Василий», - у меня будет возвращаться только такая память, то на кой мне хрен этот «дрэкосил»?

Кстати, - спрашивал «он», - куда делать уколы? Я делаю в жопу, простите за слово. Правильно ли?

Людовика была в ужасе.

Кто ему сказал про задницу? – всхлипывала она, - в вену, в вену!

Надо было предупредить. – оправдывался я.

Я потеряла голову! Не в задницу, а в жопу, простите, что я такое говорю – в вену, в вену!

«- Наверное, у тебя из-за жопы, - писала она, - возвращается не та память». И приложила разовые шприцы, чтобы он не заразился СПИДом.

Делаю в вену, - отвечал Василий, - вчера вспомнил, что уже год не платил за квартиру и как в детстве меня переехала «Победа». Также как воровал чужие яблоки и писал на малину. Вспоминается всякая гадость, - не следует ли, родная Людовика, попробовать делать уколы в другое место?..

Видимо, я плохо знал человеческую психологию. Вместо того, чтобы эпистолярным жанром воспламенить страсть, я её убил – Людовика прекратила переписку и впала в депрессию.

Тогда я написал, что «дрэкосил» вроде начинает действовать – всплывают контуры какого-то сарая, витают сено и солома и на солнце – чьё-то нагое женское тело рубенсовских форм.

«Не ваше ли?» - осторожно интересовался Василий.

Моё, моё! – визжала Людовика, - он пошёл на поправку! Я уверена – как только он увидит меня – он вспомнит!



- 6 -


И она решила лететь к Василию и предстать пред ним собственной персоной.

Я пытался её отговорить, объяснял, что он болен, что такая встреча может быть шоком для него и для неё – Людовика была непреклонна.

Тело на соломе – это я! – повторяла она, - мы пойдём в сарай, я разденусь – и он всё вспомнит.

Сарай сгорел, - неожиданно заявил я, - и солома тоже!

Мне надо было спасать свою шкуру.

Откуда вы знаете? – испугалась она.

Василий писал, - соврал я, - но я не перевёл.

Варум?!!

Я боялся, что вам это будет больно.

Хорошо, я разденусь в его каморке, там, где штанга.

Там он не узнает!

Варум? Я раздевалась и там!..

Она купила билет, кучу подарков, от неё несло шанелью, уж не помню каким номером.

Дайте ему телеграмму! – она протянула мне текст: «Встречай 17-го, аэропорт Шереметьево, рейс Цюрих-Москва».

Что мне было делать? Я должен был перебираться в другой город, возможно, в другую страну…

Я решил пойти ва-банк. Через час «из Брянска» к ней пришла телеграмма: «Встретить не могу, - сообщал «Василий», - не помню, где аэропорт, что такое Шереметьево».

Телеграфируйте! – приказала Людовика, - пусть возьмет такси!

И понеслась в аэропорт.

Я начал собирать чемоданы, но куда мне их было грузить? – машины у меня не было, да и куда я мог переехать, - ни шале, ни дома в Испании, ни гассиенды в Чили! У меня была сранная комната на чердаке, где летом была Сахара, и я остался. Я ждал, что будет…

Я знал, что они прибыли – телефон трезвонил без конца, стучались в двери – я не подходил. Я не выходил на улицу – у меня были кой-какие запасы еды. Но сигареты вскоре кончились, и я вынужден был выйти. На первом же перекрёстке я встретил их. Людовика была в короткой юбке, ноги торчали как два столба. Она бросилась ко мне, обнимала, представляла Василия. Он был огромен, как скалы в Этрета.

Где вы были, - причитала Людовика, - мы ж сыграли свадьбу, триста человек! Где вы пропадали?!



- 7 -


В Кении, - сказал я, - охотился на слонов.

Много убили?

Трёх, - признался я.

Какая прелесть, - Людовика всплеснула руками, - пойдёмте, выпьем шампанского за нашу любовь!..

Мы сидели на террасе над озером. Василий благодарил меня.

Спасибо, - говорил он, - за ваши переводы! Они спасли нашу любовь, особенно в период моей болезни, после того, как штанга обрушилась на меня, все 210 килограммов. Теперь я могу поднять только 180, а в жиме – и того меньше.

Мне стало жутко. Я не понимал, то ли с ним действительно всё это случилось, и я – ясновидец, то ли он прекрасно играл.

Уколы мне помогали слабо, - продолжал он, хотя никаких ампул я ему не посылал! – Эффекта не было – ни в вену, ни, пардон, в жопу. И если б не явилась Людовика, я б остался уродом – без прошлого, без памяти…

Шери, - она лобызнула его, оставив слезу на мясистой щеке.

Я был в полной растерянности, несколько дней не мог прийти в себя, лежал на чердаке и курил свой «Кэмел».

Всё разрешила Людовика. Она позвонила и пригласила меня в своё шале. Я сел в поезд и приехал. Был ясный день, белели альпийские вершины.

Василия нет, - сказала Людовика, - он катается на лошади.

Она разлила шампанского.

За вашу любовь, - я опрокинул фужер.

Так вот, - произнесла Людовика, - он не всё вам рассказал.

Слушайте, - она села в плетеное кресло, и оно заплакало под ней - Когда я прилетела – меня никто не встречал, я понеслась к нему, в Брянск. Было часов одиннадцать вечера, я раскрыла двери – в его комнате лежала голая женщина. Завидев меня, он схватил свои брюки и начал гнать меня прочь, крича, что это его жена, что они только что поженились и он меня впервые видит.

Тогда я разделась.

Шери, - сказала я, - сарай, солома, женское тело, вспоминаешь?

Молодая жена устроила истерику, она гнала меня взашей, голую, на русскую улицу, в мороз!

Я стала кричать ему о любви – память не возвращалась!

Я начала рассказывать о шале, горах, коне, альпийском небе, и память потихоньку начала возвращаться.


- 8 -


Я встала на колени, обещала, что заберу его с собой, в Альпы, подарю дом, коня, кабриолет, всё, что у меня есть, рыдала – и память вернулась!! Это было, как озарение!

Людовика!! – вскричал он, - свет очей моих! Чинара в июле!

И начал безумно целовать меня.

Как в сарае? – спросил я.

Жарче, - созналась Людовика. – Молодая жена подняла вой, он выгнал её, нагую, на русскую улицу, в мороз – вы заметили силу любви?

Заметил! – сознался я.

Через три часа мы уже были в небе, мы летели сюда. Ну, вот и всё…

Раздался цокот копыт.

Шери возвращается с прогулки, - пропела Людовика, - я вам ничего не говорила.

Появился Василий на молодом жеребце, в странном одеянии.

Это форма папских стрелков, - объяснила Людовика, - мой дед служил в Ватикане.

Василий спрыгнул с коня и появился на террасе.

Э, вуаля, - сказал он.

Мы ели манго с папаей.

Шери любит экзотические фрукты, - лепетала Людовика.

Не все, - заметил Шери, - кокос ненавижу!

Потом была икра в серебряном блюде.

Он обожает всё русское, родное, - говорила она, хотя икра была иранской.

Мы поболтали ни о чём.

Затем Василий переоделся в белый льняной костюм, повязал шею шелковым платочком, прыгнул в открытый «Феррари» и укатил.

Какой русский не любит быстрой езды, - вздохнула Людовика. –

Это, кажется, Достоевский?

Херасков, - ответил я.

Вы знаете, – протянула она, - я счастлива, но мне не хватает его писем…

Я понял, что мне пора смываться – голод и эмиграция развили во мне пророческие видения. Я видел, как в синем проёме гор Василий улетает от Людовики.

Видения мои подтвердились – вскоре Василий бросил Людовику. Он забрал у неё шале, «феррари» и стал Базилио. Он открыл фирму и


- 9 -


торговал с Россией. Базилио продавал ароматизированный сахар. Дела его процветали. Он женился на певичке из кабаре «Распутин» и колесил по миру. Когда мы однажды встретились, он не узнал меня. Возможно, это был рецидив старой болезни.

Как-то в швейцарских горах я встретил даму, в шубе, старую и большую. Я с трудом признал в ней Людовику.

А, переводчик, - сказала она, - я хочу угостить вас шампанским.

Мы сели на террасе, солнце было уже жарким.

Вы тогда обманули меня, - произнесла она.

Простите, Людовика, - сознался я, - может, Бог смешал языки, чтобы не дать нескольким эмигрантам умереть с голоду…

Вы обманщики, - проговорила она, - все вы русские – обманщики.

Вы выдумали письма, и он меня никогда не любил. Никакой загадочной русской души не существует! Её нет! Всё это – мифы!..

Я поднял бокал. Шампанское блистало в лучах солнца.

Не разрушайте мифов, Людовика, - сказал я, - что нас держит ещё на этой земле?..