Реферат: Измененья Времён

Измененья Времён



Самое предновогодье (2005) 2

Поиски собеседника 4

Фаулзовы «Wormholes» 5

Сказошности 6

Воспоминанье об Элладе 8

Магия Парацельса 9

* * * 9

Обаяние невозможности 10

Цветные смыслы 15

Обещанье воспоминаний 15

Узнавание Я 17

Время со-творенья 18

Беспричинность блаженства 18

Эхо других берегов 19

Сочетанье цветов 20

Истомно-сонное 21

«… любоваться, переживая, со-переживая, удовольствуясь и делясь» 21

Единственность мгновенья 22

Измеренья прошедшего 22

«После бессоной ночи слабеет тело…» 24

«Бывают странные сближенья…» 25

До… начала 26

«Всё перепуталось… и странно повторять…» 26

…Пред… 27

«Уже кленовые листы на пруд слетают – лебединый…» 28

«Ох, я встречу того Духа…» 29

Волшебство вовлеченья 30

Возвращенье Ванессы 31

Предощущенье снежности 35

Аромат творчества 35

Бессмысленность бытия 37



^ Самое предновогодье (2005)

Предновогодье - самое-самое. Откуда-то доносится скрипичная музыка (Вивальди?), падает крупный пушистый снег за окном, и… хочется сказки. Не простой сказки, а нежной и счастливой, Рождественской, чтоб облиться слезами над этим вымыслом1, прислушаться и понять, что есть что-то на этом свете, неподвластное разуму вовсе, а лишь - чуду и чувству2… И чтоб прохладное, сверкающее андерсоновское и мэрипоппинсовское волшебство витало в воздухе, и странный, добродушный пингвин - во фраке, с вихляющей походкой, вёл за руку маленькую зачарованную девочку – вверх, по лестнице, и сердце у неё замирало, как во сне, в ожиданьи заветнейшего чуда: елки с волшебным подарком под нею – там, в высокой зале сказошного дома, которая откроется сразу за этой дверью3, в уютном свете свечей. И чтобы эти ожиданья – сбывались не только в нежных Рождественских снах, и в предновогодье оказалось вдруг, что вас помнят и любят, и что крупный снег, осыпающий мохнатые лапы елей за вашим окном и вправду - волшебен.


И вот это волшебство медленно падающего, новогоднего, Рождественского снега – каждый раз заставляет наивно и чуть грустно верить, что сказке – суждено случиться, возникнуть, воплотившись из вот этой единственной, нынчешней сказошной реальности, и что вы – вы станете… ну хорошо, пускай не персонажем её, но хотя б – со-автором её со-творенья. И стоит лишь на мгновенье поверить в это, и в сказку существования за окном врываются (хоть и совсем на чуть, по воле иных воспоминаний) – блоковская сказошная метель из «Снежной Маски»4, и тихое детское волшебство синего дачного утра, обещающего - всенепременно! желанную встречу, и обещанье ещё несбывшихся стихов в московских снежинках, сметаемых ладонью с мраморного обрамленья фонтана у «памятникпушкину» - так похожего на будущий парапет набережной неисцелённых5…


И нынче – «философ, я тебе возражаю!»6, когда ты говоришь, что нет ничего «самого по себе, независимого от категорий нашего жалкого психологического ума». Напротив, на мой вкус этот самый «психологический ум» (тот гордец, не стоящий, кстати, «ни розовых сердец… ни жаркого и жалобного зноя»7), а вернее даже – вся совокупность воплощённых им8 впечатлений, любовей, страхов, сомнений и нежностей, и есть то единственное, и Самое ценное, ради чего и… И конечно ж, оно, это единственное – не могло б существовать никогда без тех, кто и составляет9 любовную сущность этого я, но оно же – и возвращает в этот мир их любовь. И на этом, наверное, построен мир10. И – сказки…

Особенно – предновогодние, которые так дивно читаются, когда крупный, пушистый, волшебный снег падает за окном, а в Матильдиных глазах сказошно отражается пламя камина…


«… и бредит старым новизна»11


Но снова, и снова, и снова стану я спорить с мудрым и многоуважаемым Мерабом Константиновичем12. Вот поглядите, к примеру: «новизна романистики Пруста – запах сырости не есть ощущение сырости… - ощущения осознаются, соотносятся с предметом, вызвавшим ощущения, и являются элементом внутреннего мира, отделённого от внешнего». Отделённого. И тут же далее - речь о структуре личности, причем проявляющейся за счёт испытаний и воздействий, исключительно внешних. Мне же важней (да и интересней, ежели честно) структура ощущений – внутренних. Их отраженья, взаимосвязи, переклички… Быть может это и есть поиски некой стихии, той «женской души», слиться с которой (по словам Мамардашвили) так хотелось Блоку, или - какой-то иной, подобной… Но скорее это - поиск некого непротиворечивого существования своего «я», глубоко личного, собранного (по собственным, внутренним законам психологии нечётких множеств) из мгновенных ощущений, да из сиюминутных прихотей, хотений, капризов, ассоциаций и детских воспоминаний… И такое существованье, в волшебном его единстве, наверное, интересно лишь мне. Ну, быть может – ещё тем немногим, кому знакомы эти сиюминутности нежного равновесия души и сказки, слияния с зимней предсумеречной синевой - и возвращения темноты, в которой растворяется, исчезает хрустальнейший замок вымысла13… Он явится опять – не здесь, и не сейчас, – поманит чудесным обещанием несбывшегося, и растворится снова14, оставив мечтательное послевкусие воспоминанья.

Кому-то достатошно этих послевкусий, иные лишь смутно подозревают об их существованьи, и только совсем немногим суждено не только жить, но и творить в них. А мне… мне – увы. Я – лишь читатель этой… вот не жизни, в данном случае, а - сказки, как говаривали (без сговора, надо полагать) и Кузмин, и Кацман15.

Но текст, как известно, «можно читать только текстом» - вот уж где я не стану спорить с Мерабом Константиновичем. А потому – самое занятное есть отражения этих сказок в моём «я» - самбодийном нынчешнем существованьи. Впрочем, что здесь первично, а что вторично - Бог весть. Ведь они существуют и сами по себе, и как отраженья, и как часть моего мгновенного со-творяющего «я» - в попытке воссозданья одной из сторон ощущений бесконечных множественных времён – здесь, внутри.

Зачем? Да затем лишь, чтобы однажды, ещё хоть раз, иметь ни с чем несравнимое удовольствие увидеть, вспомнить, ощутить, и… вернуть всё это. Текстом и…


^ Поиски собеседника


Лермонтов? Набоков? Честерфильд? Алиса? Толстой? На что откликнется нынче душа моя, в этот странно-ветренный, почти весениий, и всё ж зимний день? Нет, никто из… Кажется, мне по-прежнему нужен собеседник (интеллектуальный, ироничный, но, в общем-то, доброжелательный) или – очаровательная собеседница, хотя б и воображаемая16, чтоб вспыхнули искорки интереса, любопытства, желания – вспоминать – неслучившееся, или случившееся - не так, с волшебным отсветом, оттенком уже нынешней сказошности… Впрочем, в беседе17 и эти желанья, и случайные откровенья, и игры (со словами и в слова) потом исчезают, выпав из эмоционального контекста, оставляя – если не опустошённость, то (в лучшем случае!) смешливое удовольствие воспоминания18. Здесь же - всё чуть иное19, мгновенное желание сотворения сказки, бывшее реальным вот только что, сейчас уже потускнело, и я уже не так отчётливо вижу…о как. Оказывается, продолжение – сказошное, и уже было в «Поисках». Что ж, кому интересно, как трансформируется текст (post factum20) - могут сравнить.


Вопросы веры, как и вопросы крови21 - пожалуй, самые запутанные вопросы на свете. Тут вам и «верую, quia absurdum»22, и наивная светлая вера в сказку, и – непереубедимое безверье, что тоже – вера.

Но… вот во что бы мне поверить – сейчас?


Пока – лишь в то, что в один прекрасный (а быть может грустный) день – меня уже не будет23, а солнышко будет всё так же светить над моими любимыми дачностями, и – ничего не изменится в этом мире, ничегошеньки в нём не останется – от меня нынешнего. Хотелось бы, конечно, поверить, что когда-нибудь, кто-нибудь24 отыщет текст Со-творенья, и оживит на несколько мгновений мою душу. Но…вероятность этого так исчезающе мала25 в лабиринтах времени (того самого времени, с которым у меня такие сложные отношения здесь)26, что её можно не принимать в расчёт, и текст этот постепенно станет тонуть в песках и волнах времени, размываемый энтропией вселенной. И лишь в редкие, редкие мгновенья солнешности – на белом свете и на душе – верю я, что выплеснут эти волны влажную перламутровую раковину27 текста в ладонь какой то ещё неведомой мне читательницы. А уж сможет ли она отыскать там жемчужины для ожерелья смысла – Бог весть. Ведь для этого нужно28, чтобы строй и лад29 души моей30 (то есть текста) – совпали, преломились и отразились, словно луч когерентного света31, со-творяющий (словно б из ничего) трёхмерную картинку-голограмму - в новой, многомерной картинке-реальности… Но тут же моя личная математика подсказывает, что шансов на это вовсе нет, и всё же - я делаю всё, что могу, а там уж… «Плюх!» - сказала бутылка, и Пятачок понял, что он сделал для собственного спасения всё, что мог, а дальше, остальное, всё должен сделать Кто-то другой. Но вот как раз в этого другого (другую) я и не верую нынче. Вовсе.


^ Фаулзовы «Wormholes»


Как, чем передать то дивное ощущенье не-одиночества, когда вдруг находишь у Фаулза или Мамардашвили что-нибудь совсем-совсем созвучное32? Или ещё приманошней33 – за чуть отстранёнными их рассужденьями вдруг увидеть, почувствовать – то же мученье (сладостное или безысходное) которым мучаешься сам. Ведь «сколько ни рассуждай о концах и началах»34 - прошлый, двадцатый век сформировал-таки некую целостную ценностно-литературную парадигму35 - общую, пожалуй, для всего культурного пространства. НКЧТ ли тому виною, или мензура Зоилии36, да только остался в ней, в этой парадигме – ряд авторов, тем, текстов и постулатов, ставших – не просто краеугольными камнями, но – столпами и фундаментом сознания современного (порою даж вовсе и не читающего) читателя.

И вот виденные вами попытки – одухотворения, сохранения реального существования (пусть даже и post-factum), которыми, собственно, и диктовались со-творенье и поиски – и есть попытка найти себя, своё место в этой системе… А её особенности таковы, что переклички, пере-сеченья, повторенья, эхо, тени, подходы с разных сторон, да, собственно, присутствие самого ищущего - является необходимым (но не всегда достатошным) условием для поисков решения, которое и само-то не всегда существует…37.

Впрочем, как раз мне нету дела до существованья этого решенья, потому что моё бедное бытиё – уже отражается, как в сотне зеркалец-фасеток стрекозьего глаза – в глазах принцессы Теруэль, в ехидстве всезнайки М., да нежности той, ради которой и38… И если где-то, когда-то - цветные ли узоры на стеклах, тихий ли вечереющий снег, или звон неслышных серебряных колокольчиков, или оттенок небес – вдруг найдёт отклик в чьей-то душе, создавая иную, ту самую, объёмную теперь картинку – что ж… дивно, дивно, дивно…


Сказошности

«Ты будешь первым джинном, который станет жить в кувшине» - сказал Алладин39, и тут же вспомнились «вазы» Мамардашвили40, и взгляд упал на привезённые из сказошной, которой, быть может, и нет на свете вовсе – Эллады, с Крита (вполне сувенирные, впрочем) кувшины-вазы, уводящие, тем не менее, к сказкам и мифам, к дельфинам и Миносу, и в лабиринты, и (почему-то) к Брейгелю41. Наверное, это как раз одна из таких ваз, в которой… Да и само вышедшее из древности этих вазочек словечко «Вифлеем», не менее сказочное, уже немыслимо без пастернаковской «Рождественской Звезды»42, Блоковских светлых царей43, и многого, многого другого, что стало – литературным воплощеньем наивной легенды, в чём-то подобной, наверное, легенде об Ала-ад-дине44…

Или вот ещё тема45 : сказочность ранних Стругацких, их мироощущение. И что получается из этого светлого мира полудня – потом… «Что остаётся – от сказки – потом, после того, как её рассказали?…»46

И вправду – что? Ну, это смотря какая сказка…и (добавлю) с каким настроением она была рассказана когда-то… Почему, например, история о том, как буря однажды перевесила вывески47 оставляет светлое чувство существованья сказошного и уютного корлевства, в котором всё было так, как положено, по сказошному, и только буря… Или – совсем иные Уайльдовские или Гофмановские сказки, оставляющие – вовсе, вовсе непохожие ощущенья и размышленья…

«…левый поворот…что он нам несёт? Пропасть или взлёт?...»48


«Выйдя из дверей лавки, Фёдор повернул налево»49 - и Мамардашвили спрашивает нас:

«а почему именно налево? Ведь это не имеет никакого смысла»50. Но именно психологизм этой топологической структуры и даёт единственно возможный ответ: именно налево, потому что автор, бывший в то мгновенье Фёдором, просто не мог повернуть направо, а повернул – налево – там, в воображаемом пространстве своего творчества… И это принципиально важно, потому что, поверни он направо – рухнуло, развалилось бы как карточный домик, предначертанное, предназначенное ему автором пространство51… Что, впрочем, вовсе не означает, что он не попал бы (возможно) в иное, с уже другими внутренними законами существованье, быть может, ещё более занимательное, захватывающее, манящее, но – иное. А пока - «выйдя из дверей лавки, Фёдор повернул налево»… нет, мне всё ж придётся посмотреть именно это место в «Даре», потому что, кажется, воспоминанье обмануло меня – с лукавством, свойственным иногда Мнемозине.

О, Мнемозина… очередной интеллектуальный пир – первые два тома из собрания Борхеса. Открытия ранее не читанного, или уже забывшегося, но как же близки мне некоторые из его ощущений… «Если бы не был уверен, что всегда найдутся треклятые предшественники, которые всё на свете придумали раньше нас»52, и ладно бы – придумали что-то конкретное в области мыслей, сюжетов и ощущений (это оставляет лишь щекочущее чувство соответствия, совпаденья, каких особенно много в случаях Борхеса, Набоков, Мамардашвили), но и в области того, как. И это очень жаль, несмотря на то, что теорией литературных построений вообще (и своих – в частности) я займусь (если займусь вообще), пожалуй, лишь на старости лет. Ведь это - то самое как – к которому, с разных, пожалуй, сторон, пришли, к примеру, Борхес и Стругацкие, позволяя читателю пополнять своим, сокровенным содержанием лакуны текста53. Это то Самое КАК, то ноу-хау, которое мне так хотелось бы считать своим, когда б не…треклятые предшественники, да…(см. примечанье о Борхесе и Сервантесе).

«Тому разительный пример»54 можно привести в тех же Борхесовых «His end and his beginning» - «Сам ужас развёрся перед ним, во всей небывалости и блеске». Что за ужас, какой именно? О, а уж это только ваше, читатель или читательница, ибо ужас – он у каждого свой – от того, маленького, сморщенного, сидящего на задворках подсознания55, до того всепоглощающего ужаса56, который… впрочем, что я – вы ж всё знаете сами…


Занятно, эти заметки – словно записки на полях – сюжет в них словно б давно позабыт или потерян, однако я всё же надеюсь, что вы позволите автору (коли взбредёт ему на ум такая прихоть) – вернуться?


^ Воспоминанье об Элладе


«Собирались эллины войною – на прелестный остров Саламин»57 - и легендарная Эллада, и солнце, и сине-зеленовато-прозрачные средиземноморские волны, запахи дерева и кожи, шум парусов, звон оружья… Солнце играет на медных застёжках плащей и щитах (как много позже станет нестерпимо сиять на застёжках Марка Крысобоя в день казни), воздух наполнен гулом голосов и предвкушением битвы, жертвы богам – принесены, а Арес – тёмный бог войны – ещё не собрал свои жертвы… И что с того, что «нэ так всё это было…совсэм не так»58 - память, воспоминанье и воображенье сохраняют (или представляют) нам картинку, узор, в котором выпущены многие - зачастую важные! детали, но… так уж они устроены. Ежели это воспоминанье, то реальное переживание его сопровождается (по Прусту и Мамардашвили) полнотой одновременного бытия, обретеньем пережитого. Но… быть может, оно именно потому и становится возможным, что вся мгновенная, бесконечная, многогранная полнота ощущений этого самого мгновенья – невозможна? И, чтобы слиться с этой реальностью - нам надобно проделать – над ней и над собою – некую работу? Каждый читатель волен наполнить собою, своим содержаньем предложенную ему картинку – например тем, куда собирались эллины…

Рискну высказать ещё одно, возможно – крамольное, но весьма банальное предположенье59- по-настоящему пишущий (даже такие «монстры», как Борхес или Набоков) вовсе не выстраивает никаких умозрительных сюжетов и вещей60 в соответствиии со своими «идеями»… Напротив, эти вещи получаются именно такими потому, что сам автор так воспринимает и ощущает этот мир. И – возвращаясь отсюда к нашим (и мандельштамовым) грекам61: «Золотое руно, где же ты, Золотое руно…» - чем, каким пространством и временем полон вернувшийся хитроумный царь Итаки? Моим, вашим, иным – которое и представить-то себе иногда…


^ Магия Парацельса


«Маскарадный» и «виноградный» - щербаковского шарманщика62 странно перекликаются звучаньями с Борхесовыми зеркалами и масками. И сумерками, в том числе – венецианскими, теми, что из мурранского хрустального стекла – нежны, вечны, и не знают ни вечера, ни завтра63… И вот в этой серебряно-острой, с замками, перекличке, мне на мгновенье показалось, что Борхес верит-таки в существованье (а значит, и – могущество) единого слова, могущего воскресить розу64, или – вместить дворец. А я… Мне – хотелось бы верить, но… увы. Роза – та, идеальная, парацельсова – сродни идеальной сущности, и, значит, должна была б вмещать сущности (и описывающие их тексты) бесконечного множества роз – полураспустившихся, райских, тысяче-и-одна-ночных, подносимых к губам и усыпающих дорогу. Но это (кстати сказать, об этом говорят и некоторые разделы современной математики65) – невозможно. А магия Борхеса, магия Парацельса, магия слова – в том и заключается, чтобы при-открыть ставни66вашего сознания, ваших воспоминаний, и воссоздать там - из всего этого - одну-единственную розу, вашу. Одним лишь словом. Или – фразою, или абзацем, не суть – магия продолжает работать. Единственная и неповторимая, индивидуальная и всесильная, но… зависящая от вас магия. И… вы не задумывались, почему тот, неудавшийся ученик Парацельса так и не увидел Розу?


* * *

Это больно, больно, больно – и страшное слово «никогда» - в этом единственном случае приобретает своё единственное, непоправимое, непереносимое в своей сути значенье. Уход из жизни близкого человека, и шаткость метафизических утешений, рушащихся от боли, и осознание этого «никогда больше» - того, что отделило прошлую жизнь – от нынешней. Край. Невосполнимая потеря – звучавшего голоса, родного бытия, существовашего вне тебя, но всегда бывшего с тобою, непоправимая, необратимая невозможность – вернуться, и забрать с собою то существованье, воскресить его. Если… если лишь только попробовать дать сбыться – воспоминаньям?


^ Обаяние невозможности

Есть какое-то странное обаянье в образе слепого или безумного хранителя библиотеки, пусть даже и не столь бесконечной, как Борхесова, - хранителе, который в своём безумии, тем не менее, знает, что там, где-то там среди других бесценных и бесполезных томов, лежит его единственное сокровище – бесконечная книга песка, вмещающая – как знать? – возможно, все книги на свете. Впрочем, это всего лишь заманчивые игры – языка и воображенья, дразнящие возможностью свести бесконечность и многомерность пространства текста – к единому слову, мысли, книге… Наверное, в пределе они и сводимы, но – увы! Всё тот же неумолимый принцип неопределённости шепчет мне, какою ценою67… Кроме того, возможности человеческого, личностного восприятья конечны (что, кстати, доказывается математически) и потому выход68за пределы – времён, ощущений, восприятий – требует столь принципиального разрушения структуры личности (хотя б на время), что после него она фактически перестаёт существовать69. Эта необратимость выхода – аналогична иной, когда-то поразившей меня – в мысли о том, что возможность некоторых событий (к примеру, модных тогда экстрасенсорных исцелений по фотографии) для того, чтобы стать реальностью, требует ломки, полного пересмотра слишком большого количества фундаментальных, физических основ – «китов», на которых и стоит та реальность мирозданья, в которой мы и имеем счастье (или – не-счастье) существовать70.

Русалочка71


Боже мой…


Ведь нынче же, на Акулину – по народному поверью просыпаются русалки… И, наверное, это правда. Загадочные и порочные, с едва заметной – ежели хорошо приглядеться! – печалью во влекущих, нежно-соблазняющих глазах…

Вот только – где они просыпаются?


…А была она реальней реального, в отличие от тех, других – на чьи картинки глядишь иногда, пытаясь представить себе их существованье... Но - не получается, не совмещается, потому что здешняя жизнь – совсем отдельна, и полна приязнями, болями, воспоминаньями, любовью, одиночеством. И ещё - была эта русалочка не похожа на свои картинки: изысканно-манерные, завлекающие, иногда даже – чуть порочные… А здесь - нежна, беззащитна и трогательна…


Она была, была, была…


А на золотые крылья ангелов на Ваганьковском сыпал снег, и, казалось, весна прошла совсем, и никакой на улице не апрель, и весны теперь уже не будет вовсе, и это пронзительное одиночество – на веки вечные. И сколько мимолётностей – случайных капризов, прихотей, ветреностей, совпадений в одном и не-совпадений в другом должно было случиться, чтобы они встретились - вот так, глаза в глаза? Какой ангел судьбы и невозможного сотворил это? Сонное виденье из несбывающихся снов вдруг соткалось из прохладного обманчивого света, но вы – вы ещё не верите в его существованье. Её глаза – странно-невнятные, серо-зелёно-туманные, русалочьи, прозрачные, широко расставленые, летящие – и выраженье отрешённой усталой нежности72, и чуть скуластое (наследье татар?) лицо, изгиб губ, тонкие запястья и эти волосы почти до гибкой талии, придающие походке что-то и вправду русалочье, влекуще-женственное и летящее…


Но главное – это всё-таки иное… ощущенье так давно обещанного сбывшегося - и всё же несбывшегося, потому что шёл снег, и её голос, низкий, вкрадчивый, нежный и развратный, со срывами – не прозвучал в этом холодном ветреном мире, и она лишь чуть покачала отрицательно головою в ответ на вопрос – об имени…


И в это прохладное мгновенье – что-то изменилось в мире, что-то сдвинулось в душе, и пока глаза провожали её тающую тень (ах, она остановилась именно там, где и ждалось – перед тем, как исчезнуть вовсе – теперь уж навсегда?) – мир вернулся. Вернулся, с его скорбью, болями и мимолётностями, и теперь на месте беспросветной ненужности и отрешённости существованья было когда-то сбывшееся, пронзительное воспоминанье…


Но нельзя - невозможно, невозможно73 - поверить, вспомнить, вернуться, передать, сохранить так, как хотелось бы (и оттого порой, в бессильи, кажется, что не стоит и пробовать! - не прикоснуться вновь к этой нежно-сквозистой ткани бытия, откуда берётся всё в этом мире)… И потому74 я стану возвращаться - отовсюду! - снова и снова, пытаясь (всего лишь - за счёт мимолётной, сиюминутной различности зренья) получить волшебную, калейдоскопическую, полную настроеньями, запахами и цветами картинку:


Сумрачный, мокрый, утренний апрельский снег, вот только что таявший – на губах. Одиночество, и уже – усталость от предстоящего. Нежеланье глядеть, и взгляд – равнодушный, отрешенно-бесцельный, когда виден лишь абрис, неясный образ в неровном, всегда обманчивом, вопречки обещаньям - нет-нет, совсем не лунном75, а – пасмурно-утреннем с желтизною свете, усталый и вовсе обыденный. Один из многих таких же устало-безразличных взглядов, соскальзывающих в продолжение собственной мысли, или – безмыслия, и…


…глубокое, длинное мгновенье, меж возвращеньем из небытия, с уже чуть любопытствующим удивленьем – и узнаваньем, ошеломлённое невозможностью случившегося, объясненьем, непонятностью: что же теперь? – равно времени паденья двух капель в принцессиной клепсидре, одному мгновенному перебою сердца76 – или гулкому удару каминных часов. Тех самых, с арлекином.

И откровенье узнаванья несбывшегося поселилось в крови, требуя воплощенья. Но…


Но - воплотиться-то оно могло только здесь, в тексте, а для этого надобно было придумать, со-творить кого-то77, кому можно было б без опаски отдать эту отныне живущую в крови, и какою ведьмой придуманную? да с таким дивным искусством воплощенную Парками78 – смесь ощущений, сожалений, насмешек, очарований…

И этот кто-то – не должен быть жалок, как тот, тургеневский малаец – с его отрезанным для службы – языком79, но должен позволить всё ж мне – автору, о-страниться настолько, чтобы подаренные ему откровенья стали реальностью, а не придуманным виденьем, сонным вожделеньем, ещё одним туманным призраком несбывшегося, что мелькает иногда в незаполненных мыслью прорехах пространства вот в такие вот серые, апрельские дни…


Странно, и, наверное, неправильно, что для меня всякое желанье означает несвободу… потому что требует усилий для его реализации, воплощенья, в то время как сидящий у меня на закорках80 и живущий внутри ехидный и недремлющий комментатор давно вычислил, что усилья, потраченные на его исполненье, окажутся больше, нежели удовольствие… Ах, какая желанная прелесть (не бывает81 …ну, почти) – чистое, не ограничивающее собственную (да и чужую тож) свободу желанье.

А, собственно, к чему это всё? А к тому, что подарок – то желанное русалочье сбывшееся-несбывшееся, которое я приготовил моему несуществующему ещё Некту82 и вправду существует, но…

Но, быть может, он выберет иное, хрестоматийное, князеандреево заключение, «успокоительное и безнадёжное, что начинать ему уж ничего не надобно»? Или – и его коснутся эти весенние, странные, из ничего вдруг возобновляющиеся надежды? Надежды благоуханные, обещающе-лунные - Наташиной83 ночи, или – Лолитины пронизанные солнцем ирисы? Или – что-то иное, своё – апрельское туманное марево, в котором…? Впрочем, я-то знаю, что он выберет…


И мне придётся отдать ему это, несмотря на то, что «нельзя выразить всего того, что думаешь»84. А уж тем более – чувствуешь. Особенно – нынче.


Особенно - в такой день, когда – по народному поверью, просыпаются русалки.


«Говорили мне мудрецы вселенной…»85


«И ещё ни один не сказал поэт,

что мудрости – нет. И старости – нет.

А быть может, и смерти нет…».

^ А. Ахматова


Увы, увы – мудрости нет и вправду, она лишь кажется таковою в немногие весенние мгновения просветления, да и то – самому себе86… И, нынче кажется мне, что все великие, сохранившие творческий рассудок, знали это. Что же до «старости и смерти»87 - они (вернее, отношенье к ним) меняются с течением беспощадно-добродушно-милосердного Времени-Дедушки. Старый часовщик знает, что летейское теченье смоет и вторую, и третью эпоху воспоминаний88, как смыло когда-то незапамятные эры со странными названьями89, динозавров, мифологию, легендарных римлян, средневековье, и даже совсем-совсем недавнее, всего лишь – прошло-вековое прошлое, оставляя нам на морских отмелях случайные окаменелости – следы ладоней или душ – в немногих артефактах… Знает он и то, что жизнь человеческая – даже не мгновенье. Знает, и всё ж – милосердно позволяет иногда продлить мгновенья нежности и самообмана, глядя в прозрачное, зеркальное (ах!) теченье этой дивной реки.

И что же? Пусть. Но я – я попытаюсь (воспользовавшись тем, что он отвлёкся) сохранить вот это бесценное мгновенье, с урчащею на коленях киской, с чем-то ещё предстоящим (а быть может, и нет – только я об этом ещё не знаю, но – хочется верить! – не знают ещё и госпожи Парки). Сохранить… для кого, для чего? Ах, сколько уже сказано по этому поводу. Да только для того лишь, быть может, чтобы чья-то залетейская тень, там, на асфоделиевых полях90, почувствовала мгновенное шевеленье воспоминанья о ней – здесь. Как случилось вот в это самое мгновенье с бессмертными (для меня, и – сейчас, но, возможно, не для Времени-Дедушки!) тенями Осипа Эмильевича, и Владимира Владимировоча… А кто не спрятался – я не виноват91!


«The Original of…»92


«The Original of Laura» - трудно себе представить (и так заманчиво-захватывающе это себе представлять) – что мог бы написать ВВ после блистательных взлётов и провалов (порою – в том же самом тексте) «Ады» и не слишком внятных, но местами дивно ирисовых «Арлекинов». И, конечно же, это была не Петрарковская и не Пушкинская Лаура, а, наверное, некий оригинал, проступающий, подобно иконописному изображенью – при снятии – слой за слоем… - чего? – слоёв времени? Реальности? Бытия? – являя порою даж искушённому знатоку такое…

И всё-таки все эти западные комментаторы ничего, ну – ничегошеньки не понимают в Набокове, даже лучшие из них. Да, они видят блистательные частности, глубину замысла, волшебство построения, перекличку тем93… Но главное – то, что и составляет Набоковскую сущность – его мироощущение, передаваемое самой сутью его языка, самим его звучаньем (как сказала мне очень давно мудрая и искушённая читательница, впервые – после времён недоступности, прочитавшая Набокова: «Было невозможно даже представить, что можно так писать, что может быть такой русский язык») в котором (добавлю от себя) даже соседство слов порою значит для ощущенья и пониманья автора больше, нежели их смысл. Примеры? Пожалуйста, навскидку: «Немного теплей после краткого мороза. Ослепительное солнце, ряды острых сосулек, свисающих с карниза, отбрасывают острые синеватые тени на белый фасад дома. Капель» - и лишь только тот, кто сам видел и чувствовал это, может услышать, ощутить, увидеть эту весенюю ослепительность и синеву. Главное остаётся скрытым.

Забавно, что у меня получаются порой своего рода литературоведческие тексты, но, по-видимому, иначе мне себя не объяснить, и даже имеющие уши не расслышат за «просто» цитатами, отсылками и аллюзиями, из которых, словно из разноцветных кубиков94, собран мой текст – единого, целостного звука, благодаря тому, что каждый из таких кубиков имеет своё, более чем трёхмерное пространство существованья, свой звук и цвет, свою протяжённость в не менее многомерном времени. И лишь только их сочетанье, та единственная прихотливая картинка-конструкция, та, что собиралась вот сейчас подобно детской волшебной картинке – из кубиков, (причём другие её грани тож имели смысл – хотя порою и странный), и которую я вот сейчас капризным движеньем смахну со стола, чтобы придать ей окончательную завершённость в своей разбросанности – и есть отраженье моего я в зеркальной мозаике текстов, из которых собран и мой текст, вобравший в себя и фантастически влажную, дождевую амстердамскую радугу над велосипедным раем95, и вожделеющий красный отсвет фонарей над совершенно не амстердамским уже асфальтом, и дивный, неповторимый (особенно в последождевой дачности) запах традиционных деньрожденных двуцветных роз, и… и… и список этот может (и должен быть) продолжен до бесконечности96 в потоке мгновенных просветлений сознания или бес-сознания автора, осознающего и создающего свой лучший и единственный текст – жизнь.

И, наверно, за этим не стоит никаких философских открытий, а всего лишь – попытка подарить хотя б кусочек, хотя бы мгновенное отраженье этого, своего мира…кому-нибудь97. А меж тем – нужны ли этому кому-нибудь эти зеленовато-туманные от листвы сумерки в одном окне, и – дымные, сливочные и гораздо светлей – от голубеющих среди елей небес – в другом? Или утренние, туманно-сырые, косые лучи солнца сквозь те же ели, на которых уже, наверное, поёживаясь от сырости и радуясь утреннему пригревающему солнышку отзавтракали белки, оставив следы множества шишек, а теперь распеваются98 и шебуршат невидимые птички? И множество, множество ещё подобных сокровищ…

^ Цветные смыслы


Разноцветные кубики смысла99 - да ведь и слова значат только то, что они значат. Или? Значения и смыслы слов, подобно цветам и оттенкам, меняющимся в зависимости от освещения, времени, настроения наконец – также меняются. Но на них влияют ещё и соседство, и интонация, и попытки придания им иного звучанья, отражающего глубину или эхо переходов, загадошности Моста Вздохов, голубизну прозрачных небес – или отчаянье обречённости всю жизнь продираться через частокол штампов, клише, усреднённых значений, заигранности…слышать фальшь этих клавиш100. Жаль – слышащих, но ещё жальче тех, кто не подозревает много-смысленности, много-интонационности, текучести слов. Это вам даже не некто с насморком101, попавший в знаменитый «Чай-Кофе» на Кирова (нынче снова Мясницкая), это, скорее, то двумерное существо, которое любит приводить в пример Мераб Константинович102, не подозревающее вовсе даже о самой возможности существования третьего измерения. Впрочем, все мы им подобны в той или иной области событийности. Но для тех, кто понимает103, кто видит сны104, открывающие формулы цветов105, кому ароматы сопоставленья оттенков и многозначностей вкрадчиво волнуют душу106 - наверное, для этих именно немногих я и пытаюсь воспроизвести занятные картинки из этих самых «смысловых кубиков» – для пониманья… там, в каком-то невообразимом будущем, в которое и сам-то слабо верю.


^ Обещанье воспоминаний

Словно дать дорогу чему-то, что до этого таилось в ленивом безмыслии – в хлопьях облаков, медленно плывущих в обрамленьи елок и сосен, в восхитительной глубине небес, в многослойности – ещё невспомненных воспоминаний…

«Ещё несбывшихся» - как сказал бы, наверное, Мамардашвили, но дело именно в том, что они сбылись – тогда, а сейчас возвращаются, медленно наплывая, словно проступая сквозь нынешнюю реальность, связываясь с нею – тенями и теплом, мгновенным головокруженьем, блеском кварца на тропинке107, прохладностью кафеля, шумом воды, падающей в жестяной желоб умывальника – вот таким же восхитительно тёплым, с ветерком, летним утром, когда ещё предстоит день, а трава так же прохладна и росиста… И в этих воспоминаньях – лишь обещанье, обещанье, обещанье того, что когда-нибудь всё это сбудется снова…

Сбудется – для того лишь, чтобы стать текстом? Да нет, пожалуй. Для того, чтобы воплотить «на потом» всё это великолепие переполняющих душу воспоминаний – о настоящем. Воплотить – вместе с летним полуднем, и почти бесконечным, а оттого ещё более заманчивым ожиданьем четырёхчасового французского фильма в маленьком летне-дачном клубе («Маленький купальщик» - надо ж… вспомнилось!), за которым ещё – всё так же медленно плывущий из воспоминанья в настоящее – медленно синеющий вечер…

Слова – недостаточно текучи, пластичны и прозрачны108, чтоб даже попытаться передать всё это – медленным (из того же воспоминанья) течением времени и неглубокой – с прозрачно-сине-небесными и желтоватыми бликами ила – там, где ещё иногда купаются, и вовсе заросшей травою – вокруг - речки, так же утекающей – Бог весть куда! – в воспоминанье, в обещанье, в несбывшееся ещё… Чтобы потом… но вот опять – стоит ли мне возвращаться в настоящее?

…бирюза – «на глаза осторожной кошки похожи твои глаза»109 - как глубоки эти цветные, созвучья – мамино колечко с бирюзою в золотом плоском ободке, и рассыпная музейная бирюза (с отсветом берёз – ах, какая перекличка!) каких-то давних украшений, уж и не упомню в каком из старинных русских городов. А кошачьи глаза – и вовсе загадошны: пробовали ль вы110 заглянуть в глаза кошке, урчащей на ваших коленях у огня? Зябкое, зыбкое, мгновенное ощущенье другого мира, с мудрой отрешённостью всезнанья и бездействия, таящееся – вот тут, рядом: в глазах, в отраженьях, в зазеркальях, в пламени камина… Каждый из творцов со-творителей111 имеет свои предметы-провозвестники этого иного мира – вспомните хотя б кинжалы, тигров и зеркала у Борхеса, текущую воду (а кстати – оживите моё предыдущее воспоминанье!) у Тарковского, Набоковские свето-тени и разноцветные мозаики стекол… И они, со-творители, возвращаются к своим – иным мирам – страхам, воспоминаньям, воображеньям – всякий раз, как чуть изменившееся освещенье, ощущенье, свет и тень, тепло и прохлада воспоминаний оживляют картинку мира, придавая ей привкус – ино