Реферат: Поляков беглянди я предстартово е

Владимир ПОЛЯКОВ


Б Е Г Л Я Н Д И Я


П Р Е Д С Т А Р Т О В О Е


Перед чтением спортивно-исторического повествования, читатель-участник уведом-ляется, что за время, проведённое над этими страницами, можно пробежать от полумара-фона до целого, в зависимости от подготовки и настроения.


К Р У Г Ч Е Р Е З Р А Й
ПЕРВАЯ ПРЯМАЯ


Очертаниями Бегляндия напоминает картофелину, и границы её нанесены на одной-единственной карте, на больших листах миллиметровки. Столица - кордон Лесное, а ру-бежи там, куда могут донести ноги за часа полтора, памятуя, что придётся и возвращаться. Образование и исследование территории началось после войны, когда Слав Славычу было почти столько же, сколько первым ученикам; собственная его спортивная жизнь неспра-ведливо рано перетекла в тренерскую.

Любуясь ландшафтом, бегущий не может не заинтересоваться топографией, и ко вто-рому летнему сезону родилась идея карты. Она создавалась глазами и ногами. Воспользо-ваться официальными не удалось даже как стартовыми, так безбожно эти карты врали, да и масштаб не устраивал. Существовали, конечно, довоенные, правдивые, хоть и вражес-кие, но те были недоступны.

Карта, висевшая над койкой Слав Славыча, рядом с единственным его костюмом, вы-горевшим тряпочно-тренировочным, постепенно расцвечивалась и обогащалась, вбирая сведения о рельефе, гидрографии, истории. Край многие века являлся яблоком раздора меж нашей Вigляндией и небольшой республикой.

Волны учеников, это были, в основном, студенты института, накатывались и уходили, особо не задумываясь, почему именно эту глушь в нескольких часах езды от города, и в марафоне от железной дороги, выбрал их наставник. Правда, первой волне, ещё при жиз-ни лучшего друга всех спортсменов и физкультурников, он что-то такое объяснял, но с го-дами всё забылось, так же, как и полное имя-отчество самого учителя: то ли Владислав Вячеславович, то ли Станислав Ярославович, а, может быть, даже и Мирослав Изяславо-вич.

Границы Бегляндии раздвигались первыми поколениями, позже происходило изуче-ние и освоение. На востоке естественной преградой оказалась железнодорожная ветка, на севере озёра и скалы, а на западе пограничная зона. Понятно, достигать и посещать по-следнюю никто не стремился, тем паче попадать внутрь, но до той поры, пока не появился Вова Колесников, по прозвищу Колесо, из второй волны, любопытный и достаточно вы-носливый. Южные границы были размыты сетью речек и болот.

Сколь богат край озёрами, болотами, сосновыми борами и обомшелыми скалами, столь же беден дорогами, населением и топонимикой. А, ведь, до войны, судя по заросшим раз-валинам, хутора были раскиданы в изобилии: от семьи до семьи - минуты, и не бега, а хо-дьбы.

Переселенцы-победители прибыли из соседних областей, воодушевлённые совхозны-ми идеями и намерениями жить единой дружной улицей. В крае хватило места и для лес-ного санатория, и для охотничьих заказников, подсобных хозяйств, турбаз и прочего.

Победители не смогли бы, даже если б захотели, воспользоваться топонимикой побеж-дённых (не выговоришь), и государственную карту усеяли бесконечные Берёзовки, Сос-новки, Озерки, Грибные и Хвойные. Одних только Чёрных речек напридумывали с деся-ток. Фантазия чиновников иссякла, и кое-где сохранились иноземные названия, впрочем, если бы их перевели, то прибавились бы всё те же Ручьи и Поляны. Разнообразия прибав-ляли фамилии погибших в войну бойцов и командиров, о которых неукоренённое населе-ние знало, в лучшем случае, воинское звание.

Поначалу, как рассказывал лесник, хозяин кордона Лесное, переселенцам разрешили самим придумывать названия, и народ, дружно переругавшись, останавливался, к при-меру, на «Осетрове», которое краевое начальство переправляло на «Рыбачье», отсылало на утверждение в столицу, и в итоге нарождалось «Красноозёрье».

Лишь на карте Бегляндии, бывшей небольшой частью отвоёванного края, можно было позволить себе Лебединую гриву, Гранитную протоку и Тёщино болото (непрох.)

Самый первый сезон спортсмены стояли палаточным лагерем у подножья холма, на вершине которого, в сосновом бору, и находился кордон. Но следующим летом лесник пригласил их на постой, в свой просторный двухэтажный, с башенкой наверху, дом. Кро-ме хозяина и хозяйки имелись ещё две дочки, зимующие в школе-интернате, и солидное хозяйство, с коровами, козами и огородами. Леснику, единственному в районе, а может и во всём крае, непьющему мужику, пришлись по сердцу образованные бегуны, а со Слав Славычем они сразу крепко сдружились. У обоих были дочки-погодки, только у тренера намного младше. Лесного и городского жителей сблизил интерес к истории, к прошлому этой лесной краюхи, отломанной у соседей; подобное любопытство в те поры отнюдь не поощрялось, считалось, что достойная жизнь началась здесь исключительно после войны. После войны Второй, Великой и победоносной; Первую, проигранную, предлагалось счи-тать незначительной кампанией. Понятно, что у соседей, бывших врагов, с оценками об-стояло наоборот: Первая война именовалась Главной и значительной, а Вторая досадным продолжением.

Переселенцы ехали за добротными домами и безграничными огородами.

- Нам одно долбили, - говорил лесник Слав Славычу, - «Наша это земля, товарищи, на-ша! Ещё в двенадцатом веке здесь воевали. Мы здесь не гости, а хозяева. Нам осваивать эту дикую землю.» Но, я-то понимал, что никакая она не наша и не дикая, просто доста-лась победителям.

- У меня тут старший брат воевал, - говорит Слав Славыч.

- А у меня младший. Погиб.

- И мой.

- Может, так и лежат. Видал, сколько в лесах костей.

От мин и снарядов край освободили в первые же годы, а вот захоронить руки не дохо-дили. Переселенцы старались не замечать героические останки, хотя, отправившись по грибы-ягоды, делать это было трудновато. В песке часто попадались ржавые пистолеты и истлевшие шинельные скатки, «спасавшие» в суровые морозы. На территории своего лес-ничества, почти совпадавшей с Бегляндией, лесник следил за братскими могилами, соору-жал новые.

Водных путей имелось в Бегляндии больше, чем сухопутных. Бойцы-спортсмены под-латали пару старых лодок, и освоение страны пошло веселее: полгруппы добиралось до намеченного места на вёслах, вторая половина – на своих двоих, после чего происходила смена. Студенты упивались прозрачно-ключевой жизнью и любимой беготнёй. Паралле-льно Высшей школе заканчивали Лесную.

Слав Славычу удалось создать гармоничное сообщество, круговщину, сплочённую об-щим увлечением. Он учил, что при любом, даже сложнейшем, упражнении напрягается лишь часть мышц. И посему необходимо не только бегать, но и прыгать, плавать, лазать по деревьям, пилить, косить. Заповеди учителя, звучавшие, между прочим, редко, обязы-вали двигаться и духовно. Одно дело, когда призывают работать над собой, а другое ви-деть шефа, вникающего то английскую книгу, то немецкую, то испанскую, один эффект от того, когда тебя наставляют на кросс, в темпе выше среднего, и совсем иной, если пле-чо наставника весь этот час рядом с твоим, одна музыка, когда завещают, выходя из мяг-ких юношеских лет, забирать все человеческие движения, и куда удивительней видеть по-жилого человека ни в чём тебе, молодому, не уступающего, а то и превосходящего именно в этих самых движениях, куда легче быть сведущим в советах пламенным юношам…

Чудак тренер избегал компаний ровесников и сослуживцев, ненавидел курево, спирт-ное и городской транспорт, пальто надевал только в сильные морозы, овсянки съедал ров-но столько, сколько необходимо для поддержании жизни.

- Кому ещё добавки? – жена лесника переживает за худющую молодёжь.

Бойцы дружно тянут миски, и лишь Слав Славыч благодарит и вставаёт из-за стола.

- Римским легионерам, - обращается он к Тузику, сидящему у порога, - давали в день горсть зерна. И это при ежедневном переходе в восемьдесят кэмэ, да ещё нужно было разбить лагерь, да ров вокруг выкопать.

- Пошли покопаем, - острит Колесо.

- Хорошо, что напомнил, - останавливается тренер на пороге. - Хозяин просил проти-вопожарные канавы сделать.

- Да мало ли чего ему приспичит, - машет руками жена лесника. – Пусть ребяты поку-шают, вон, рёбра торчат.

- Ну, торчат пока только у него, - Слав Славыч кивает на Колесо. – Через час, толстые, встречаемся в Белкином лесу.

- Ну, Колесо… - крутит пальцем у кудрявого виска Малькевич, за излишний рост уко-роченный, товарищами, до Малька.

Лесная школа выходила практически бесплатной: за жильё-питание расплачивались санитарной чисткой леса, скирдами для ближайшего совхоза, рыбой для соседнего санато-рия, но с особенным удовольствием бегуны разносили почту, когда ломался единствен-ный в районе почтовый грузовичок.

Из первых бойцов выделялись Колесо, Малёк и Вероника Поникоровских, сокращённо Пони. Да, и ещё, конечно, Витя Миленький, первый, кто прорвался в аспирантуру и в бо-льшую науку. У Вити - единственный случай в истории Бегляндии – отсутствовало проз-вище. К чему, при такой фамилии?

До большого спорта никто из них не дотянул.

Любой тренер надеется встретить дарование и вырастить чемпиона или рекордсмена. Слав Славычу выпал один чемпион и один рекордсмен, которых вынесли четвёртая и пя-тая волны. Сошло поколение рахитичных, ноги колесом, послевоенных пацанов, настало время здоровых, увлечённых, ещё неизбалованных. О наркотиках, компьютерах и прочих гадостях-радостях тогда и не помышляли.

Но то были четвёртая, пятая, шестая волны, а до того первая плеяда: Малёк, Пони, Ко-лесо, Миленький. Малёк был самым ярким, зато Вова Колесо младшеньким и первопро-бежцем. Он удалялся, чёрт знает как, далеко от кордона. Ну, и, разумеется, возвращался.

Но, вот, однажды не вернулся. До ночи не беспокоились – приучил. Назавтра разбежа-лись по разным маршрутам, в призрачной надежде отыскать следы резиновых тапок заво-да «Красный треугольник». Слав Славыч, свернув в скатку выходной тряпочно-трениро-вочный костюм, припустил в райцентр, а лесник поскакал на своей пегой лошадке одному ему известными тропами. Пошли третьи сутки. О пропавшем не было ни слуху, ни духу. Как потом выяснилось, Колесо унесло аж за Ягодное, где он не мог не нарваться на людей с автоматами. Причём, погранзона там только начиналась, а до собственно государствен-ной границы была ещё добрая сотня километров.

Ни в тапках, ни в трусах пограничникам не удалось обнаружить ничего запрещённого. Однако, задержали, препроводили и продержали, пока не прибежал Слав Славыч, тоже в трусах, но с паспортами, своим и подопечного.

Под стражей Вова не рыпался и не возмущался, напротив, пытался подружиться.

- А если б я не остановился?

- У шлагбаума?

- Да. Стали бы стрелять?

- Не. Мы так далеко от рубежа не пуляем.

- Никогда?

- Ну. В крайнем разе предупредили б.

- В воздух?

- В его.

- А собак у вас нет?

- Есть. Просто, на месяц забрали.

Колесо расписывал, как воины всеръёз верили, что он контрабандист, или перебеж-чик, с мечтой о заграничном рае.

- Логично, - заметил Малёк.

- Женился бы на миллионерше, - развил тему Миленький.

- Одеяло ночью давали? – беспокоилась Пони.

- Давали. Я им ещё тоже дам. Я им покажу…

- Ты чего, паря? С погранцами лучше не связывайся, - качал головой лесник. – Что ты им можешь показать? Ещё повезло, что собак куда-то увезли.

Но Колесо таки показал. Каждый божий день стал возникать в виду погранпоста, то в белой, то в голубой майке, показываться и возбуждать. Солдаты орали и стреляли по ши-шкам, а когда потенциальный нарушитель всё же нагло преодолевал полосатый шлагба-ум, похожий на препятствие в стипль-чезе, заводили машину. Бегун нагло пёр в зону, пре-длагая померяться силами. Он знал, по опыту, что на бугристых лесных дорогах его на «козле» не достать. Но пограничники этого не ведали, не верили, азартно матерились и не-слись во весь доступный опор. И отставали. Машина возвращалась (если не ломалась) на пост. Колесо осторожно следовал за ней, а у полосатика, покидая зону, снова провокаци-онно спуртовал.

С той поры вместо Ягодного на карте Бегляндии значилось «Погранцы», а вдоль за-падной дуги: « До сюда докатилось колесо! »

Конечно, студент изрядно рисковал, ведь пули могли срикошетить не только по белкам и сорокам. Но - пронесло. А осенью на первенстве города Колесо, первым из конюшни, сделал мастера в марафоне, что было немудрено после такой подготовки. Впрочем, как го-ворил Малёк:

- Это ещё вопрос, кто кого тренировал?

От Малька-Малькевича, прилично рисовавшего, остались, следующим поколениям, эс-кизы к неосуществлённому полотну: «Битва автоматчиков с кентавром».

Конюшней обзывали секцию коллеги Слав Славыча по спорткафедре, обзывали с зави-стью, редко кому удаётся создать подобную общину. Многие хотели подружиться с ним, но никак не могли привыкнуть к шуткам, обладавшим тем свойством, что объект не ощу-щал юмора, тогда как окружающие давились от смеха. Объектом мог стать любой, даже почтенный ректор, даже уважаемый завкафедры. Попробуй подружись с таким. На ка-федральных собраниях Слав Славыч вёл себя несолидно, мальчишкой, просидев три се-кунды, у дверей, делал ноги. Прочие мероприятия просто игнорировал. Завидовали ему многие, да отважиться на подобное не могли. Нужно было умудряться не сталкиваться с власть предержащими и удирать от нужных людей.

И для питомцев своих он оставался загадкой. Был несловоохотлив, мог ошарашить та-кими способностями, что хоть стой, хоть падай. Знал наизусть целые поэмы, умел пере-множать в уме многозначные числа, запросто ориентировался в истории.

- Вот бы стать таким полиглотом, - говорит Колесо.

- Тебе-то зачем, молодой? – интересуется Малёк. – Всё одно, круглым останешься. Мне бы и десятой доли его знаний хватило.

- Ну, знания – это не мудрость, - морщится Миленький. - Совсем иное. Вообще, муд-рость передать невозможно. Тем более, словами. Замечали? он с тобой разговаривает, а сам о чём-то своём думает.

- По коням! – входит тренер, и бойцы, гурьбой, вываливаются на ежедневную пробеж-ку, десятку ли, пятнашку ли, двадцатку.

С весёлым лаем провожает лохматый Тузик. Отставая с каждым шагом, трусит Пони. Её судьба одиночество, не перед кем выставляться, не с кем соревноваться, и потому её любовь к бегу самая чистая, беспримесная.

Вперёд, как обычно, несётся Колесо. Для следующих поколений его приключения об-растут лишайниками легенд, мол, к границе он стремился не просто так, а действительно собирался пересечь, чтобы повидать знаменитейшего, в прошлом, бегуна. Соседняя стра-на, покрытая, говорят, вся сосновыми иглами, некогда славилась своей школой бега. Слав Славыч рассказывал, про то, что тот знаменитейший, удостоившийся памятника ещё при жизни, жил недалеко от границы. Скупо упоминал и про послевоенных чемпионов, с кото-рыми соревновался сам, рассказывал, пока позволял темп четыре минуты на километр. Но долго такая скорость не удерживалась, бойцы заводились, и начиналась рубка. Тренер, иногда ввязывался и добегал рядом с сильнейшими. Никогда не выходил вперёд, из педа-гогических соображений.

Часто занятия проходили в виде фартлека, игры скоростей, когда табун то лениво тру-сил по заросшим лугам, то нёсся лесными дорогами, сбавляя на мшистых полянах, где мо-жно сбросить резиновые подковы и ощутить себя копытным. Что может быть приятнее, чем бежать по упругим, от сосновых иголок, тропам, или по торфяной дорожке, тут и тол-стяк не удержится, запыхтит, запрыгает мячиком. Озеро на пути? Переплыть с ходу и, ра-достно обсыхая, нестись по горам и долам. Разве, вот, Тёщино болото придётся обогнуть. Если начало июля – заглянуть на земляничные делянки, если август – на одичавшие ху-торские сады, выделяющиеся своими купинами среди диких зарослей. Даже теперь, спус-тя годы после войны их можно навещать с корзинами. Но можно забегать и налегке: та-почки, трусы и шапочка от солнца.

- Вкуснотища! – упивается малиной Колесо.

- Полный атас, - соглашается Миленький, искусно овладевший кустом крыжовника.

- Ништяк, – отзывается Малёк, отыскавший внутри фундамента смородину.

Залезший на яблоню Слав Славыч сообщает:

- Учёные говорят, что существовал некий один праязык.

- Общий для всех людей? – уточняет Малёк. – Первоисточник?

- Базовая лексика, - подправляет Миленький, отмахиваясь от комаров.

- Интересно, и сколько в нём было слов?

- Около ста, - отвечает тренер. - Вопрос всем жующим. Какие слова могли быть в сто-словнике?

- Солнце! – кричит и смеётся Малёк.

- Дерево, - Миленький становится вторым призёром.

- Мм-м, - мучаются остальные учащиеся высшей лесной школы.

- Вода, - шумно дышит только что прискакавшая Пони.

Зависает бесконечная пауза, все усиленно чавкают, как бы позабыв задание. Слав Сла-выч прицельно поощряет бойцов дичками:

- Есть ещё глаголы. Один вы точно знаете.

- Бежать! – осеняет Вову Колесо.

Подножный корм не портит аппетит стайера. На обед у хозяйки Лесного зелёные щи, пироги с сигом и черничный кисель; на полдник козье молоко с румяными, из печки, ват-рушками. Малёк отдаёт свою порцию Миленькому, которому проиграл утреннюю зарубу по пульсу.

Послеобеденное время разбегается у кого с удочкой, у Миленького с книгой, у Малька – с шахматами или планшетом для рисования, у Колеса с подушкой. Пони возится с хо-зяйзскими девочками и с иголкой, взяв на себя заботу о горящей на парнях тренировочной одежде. Но только об одежде.

Обувку, синие литые трёхрублёвые тапки, каждый чинит сам и мечтает о белых клеё-ных, производимых только в единственном городке, на западе империи; такие тапки вы-держивают, говорят, пару тысяч кэмэ. О кроссовках ещё никто и слыхом не слыхал, они ещё нескоро преодолеют государственную границу. В тапки непременно засовываются сколь возможно толстые стельки, или, по крайней мере, подпятники, а на подошвах соору-жаются бутерброды из слоёв резины, мягкой, упругой в глубине и нестираемой, автопо-крышечной, снаружи. Грамотно не подкуёшься - далеко не убежишь, либо икры забьёшь, либо пятки отобьёшь, либо, ахиллы растянешь. Один боец из пятой волны, пытался, по-добно высокогорным эфиопам, тренироваться босиком, но забыл, что в Африке не приня-то бить на дорогах бутылки.

Утром будит всех Слав Славыч. Помогает соловей, с конька крыши. Не отрывая голов от подушек, бойцы разыгрывают первенство по пульсу.

- Сорок два, - сообщает Малёк.

- Сорок, - улыбается Миленький. – Сметана моя.

- Подавись, - добродушно потягивается Малёк, зная, что накормит соперника на тре-нировке. – Эх, спишь-спишь, а отдохнуть некогда, - и стряхивает с одеяла тапки.

Бойцы борются с храпунами, а Малёк по этой части вне конкуренции, может в любом положении, даже на животе.

После обеда он предлагает Миленькому партию в шахматы, надеясь отыграть завтра-шний полдник.

- Вечером, - отмахивается тот. - Постираться надо. И моя очередь на родник.

- Сходи на ближний, кто узнает?

- С дальнего вкуснее.

Одёжки, и не только спортивной амуниции, у каждого в обрез, только на смену, в под-ражание учителю. У каждого, но не у Малька, стиляги, у того целый рюкзак тряпья, слов-но в лесу может понадобиться бобочка, свитер и рубашка с пальмой.

В комнату входит тренер.

- Слав Славыч, - говорит Миленький, - Малёк через день носки стирает. Вон, у меня стоят и ничего.

- Его быстрей порвутся.

Малёк довольно смеётся.

Тренер выходит.

- А, может, пошутил? – чешет в затылке Миленький.

- Фиг поймёшь, - соглашается Малёк. – Меня давеча похвалил, помнишь. Так я теперь думаю, что издевался.

Границы Бегляндии раздвигались не только челночными рейдами Колеса, но и круж-ными, и спиральными маршрутами. Одно из колец, не самое протяжённое, всего-то в пол-марафона, получило название «Круга через Рай(центр)» и стало излюбленным состязани-ем. Книга «Райских Кругов», тетрадка, с записями результатов, стала на многие годы, лю-бимым чтением, хотя непосвященный, кроме фамилий и цифр, ничего бы там не углядел. Но бойцу сразу вспоминались прежние битвы, не только соперников меж собой, но и ме-жду человеком и временем, человеком и пространством. В тетради, в линейку, для второ-го класса, изредка встречался скупой тренерский комментарий: «Такой-то финишировал с тепловым ударом… рекорд трассы улучшен на столько-то секунд… такой-то не закончил дистанцию из-за столкновения с коровой…»

Бойцы первых волн исповедывали романтику: «Тот, кто сходит, никогда не победит, а тот, кто побеждает, никогда не сходит». Со временем спорт, как и прочая жизнь, услож-нялся, и у последующих поколений аксиом становилось всё меньше.

За неделю до Райского Круга на бойцов непременно обрушиваются ушибы и растяже-ния, просыпаются старые болячки, вплоть до родовых травм. Участники недомогают все поголовно, без исключения. Кто-то, кляня ноющие ахиллы, бросает первый камешек. И смолкает младое веселье. И встаёт над лагерем стон. И жалуется боец бойцу на каменную заднюю поверхность и полное отсутствие смазки в коленках, козыряет зашкаливающим артериальным давлением, пугает всех страшно застучавшей аритмией мотора. Накануне соревнований страдания достигают апогея: тот валяется с высокой температурой, этот, без устали, перебинтовывает нижние конечности верхними, те, поминутно, бегают до ветру, синхронно со словесным поносом, эти мужественно уползают загибаться в лес. Невозмо-жно представить, что скоро стенающие калеки и полуживые существа понесутся во всю доступную человеку прыть. Самых искусных приступы отпустят у стартовой черты.

Но, вот, наконец, измученные ожиданием и друг другом, кентавры срываются с места и несутся пыльным просёлком, мимо изб и огородов, навстречу ветру и свободе. Рубахи и штаны на верёвках, отчаянно трепыхаясь, пытаются вырваться и унестись за вольными та-почками и шапочками. Селяне изумлённо качают головами, этим зрелищем исчерпыва-ются, вкупе с киносеансами в клубе, все их культурные впечатления.

Выиграть Круг через Рай почётней, чем победить на первенстве вуза, притом, что по-бедителю междусобойчика вручается медаль, вырезанная из липы, раскрашенная Маль-ком, и ещё переходящая статуэтка.

Статуэтка странная: фигурка бегуна споткнулась и вот-вот упадёт.

- Откуда у вас этот споткнувшийся? – интересуется Малёк.

- Подарок скульптора.

- Настоящего скульптора?

- Даже заслуженного, - прибавляет Слав Славыч. – Соседа по дому. Я тогда в центре жил, у крепости… - и замолкает, не договаривает.

Как не старается Малёк, вытянуть ничего не удаётся.

Сколько жестоких дуэлей видел Райский Круг, сколько упорства, злости, радости и от-чаяния. Случалось, что боец, подкошенный солнцем, темпом и пересечёнкой, полз послед-ние метры к вершине холма по-пластунски. Бывало и не доползал.

Но вот очередной Круг позади, и гордо стонут мышцы, и в душах сладчайший покой от преодоления. Несколько дней память крутит неповторимые кадры, и хочется без конца обсасывать, смаковать подробности, переживать заново. Само собой, все перипетии оста-ются в тренировочных дневниках, где цифры густо пересыпаны «фартлеками» и «джог-гингами», и во всех, кроме тетради Миленького, вместо километража - миляж.

В мирное время мужчинам необходимы сражения, им нужно ощущать себя бойцами. В мирное.

Последняя война покрыла в крае следы всех бесчисленных предыдущих. Даже не ко-выряя мох, можно наткнуться на гильзы, осколки снарядов и зелёные черепа.

В Бегляндии хватает мрачных болотистых чащоб, с неистребимой ржавой проволокой, с окопами и воронками от бомб.

На карту наносились и места братских захоронений, над ними, вместе с лесником, спортсмены сооружали памятники. Имелись и значки древностей.

Однажды, после пробежки на дальний Золотой Пляж, наплававшись и набесившись, они собирались возвращаться привычным путём, мимо Гранитной протоки, через Порося-чий брод. Но учитель повёл неразведанной, кружной дорогой, красиво перемахивавшей, вверх и вдаль, по бесчисленным гривам. Слав Славыч всё время озирался. Наконец, на мостике через небольшую речку, остановился:

- Четыреста лет назад. Зима. По этой дороге шло наше войско, во главе - атаман на пер-вых санях. А противник тут, в лесу. Выждал момент и напал на атамановы сани. Обезгла-вил, и змеиное тело-войско по частям уничтожил. Когда-то здесь стоял обелиск в честь той давней победы.

- Мрачный лесок, - присвистывает Миленький. – Валуны, бурелом, папортники.

- Четыреста лет, - говорит Малёк. - Здесь совсем другой лес рос.

- Какая разница. Сколько ж тогда бойцов полегло…

- И в Великую Отечественную здесь случилось похожее, - говорит тренер. - Колонну наших грузовиков остановили, рассекли и разбили.

- Что-то вы, Слав Славыч, всё о поражениях, - замечает Малёк, чуть не добавляет: «не-патриотично», но вовремя прикусывает язык. – Непедагогично, вааще-то.

- О победах сами прочтёте. Ну, что, домой?

- На кордон! Вперёд! – кричит Колесо.

- Между прочим, Cordon, - говорит Слав Славыч, - в переводе с французского, шнур, то есть, растянутые войска, в виде пограничных постов.

- А я зато знаю, что такое куртина! – восклицает Колесо. - А полемика от polemus, что означает война.

Все внимательно смотрят на молодого.

Карта обогатилась чёрно-красным треугольником на перекрестье реки и дороги, с дву-мя обидными датами.

На обратном пути, на бесконечных горках всех задёргал боец, ускорявшийся галопом в каждый подъём. Эти ускорения были не чем иным, как простым условным рефлексом, присущим любому лыжнику, каковым собственно и являлся крепко сбитый, похожий на мохнатого горного абрека, боец. Зато на спусках, низбегая, горного короля можно было брать голыми ногами.

Полукровными жеребцами смотрелись Колесо и Малёк, чистокровным арабским ска-куном Слав Славыч. Непородистым иноходцем - Витя Миленький. Водились в конюшне и битюги-тяжеловозы и лошади Пржевальского и даже один конёк-горбунок.

Наособицу была Пони, невысокая, полненькая, безо всякого спортивного честолюбия. Поначалу тренер подозревал её в женском расчёте, но она катилась себе одиноким колоб-ком, румяным, да видно не слишком лакомым и соблазнительным, коли не наблюдалось даже попыток за ней ухаживать. Она и жила обособленно, наверху в башенке, с девочками лесника. У неё было ещё два прозвища: Пани и Пени. Первое, поскольку выписывала «Лёгкую Атлетику» на польском, а второе - училась на экономическом факультете. Судь-ба выбрала Бегляне единственного жениха – бег.

Недалеко от кордона встретили лесника, на пегой рабочей лошадке.

- Привет, кентавры! Посостязаемся?!

С лесным хозяином района можно было встретиться в любом уголке Бегляндии. Од-нажды два кентавра приняли его вызов. И произошло непредвиденное! Но случилось это значительно позже, во времена пятой волны.

Лесник не уставал восхищаться своими постояльцами:

- Молодец ты, Слава, ох, молодец! На твои молодые посадки вся надёжа. Только бы не забила всякая дрянь сорная, преступная. Вон, сколько пьяни санаторной, да нашей, в рай-центре. Больше всех мне Милок глянется. И воспитанный, и умница. Эх, девчонки мои малы ещё.

Лесничиха усмехалась:

- Уж больно худой, мосластый.

Молодым посадкам положено пускать побеги.

У людей, пусть и молодых, и здоровых, но покрывающих всякий день марафоны не должно оставаться сил и желаний. С точки зрения обыкновенного человека или фанатика-тренера. Но нет правил без исключений, порой весьма многочисленных. И среди бойцов находились двужильные, которые, вместо того, чтобы восстанавливаться и отсыпаться, блуждали и блудили по хуторам, сбегали на танцы в райцентр. Занимаясь ночной гимнас-тикой, уже не уделишь подобающее внимание утренней, и такие бойцы выбывали из чес-толюбивой и жёсткой тренировочной гонки. Слав Славыч смотрел на всё это искоса, с по-нимающим неодобрением.

Райский Круг чаще всех преодолевал Малёк. На полпути к райцентру находился сана-торий-профилакторий знаменитого завода, и в том санатории, помимо прочего, имелась библиотека, в которой работала та, из-за которой художник стал заядлым книголюбом.

Вообще-то, своя библиотека имелась и на кордоне: лесник выделил под книжки прос-торный чулан, но почти все книжки, благодаря тренеру, были на иностранных языках, многие с параллельными текстами. Самым ярым читателем был Миленький.

Малёк попал в крепкий переплёт: изучив за лето все закоулки владений библиотекар-ши, дороги к её сердцу так и не отыскал, хотя на фоне остальных посетителей абонемента, составлявших около процента всего санаторного контингента, выглядел безусловным ги-гантом, как физически, так и умственно.

Неизвестно, победил бы тут Малёк, если бы не случай.

Срывался концерт шефов из города.

- Директор собирался, - сообщила библиотекарша, - перед концом смены, людей в чув-ство привести.

Директоров каждое лето завод присылал новых, партийцев с большим стажем и запу-щенной язвой.

- Я могу выступить с номером, - вызвался боец.

- Ты?! – удивилась девушка. - С каким?

- Сеанс феноменальной памяти. Годится?

И Малёк объяснил, что способность эту перенял у тренера. Секрет раскрывать не стал, ибо собирался поразить, в первую очередь, именно её, возлюбленную книжницу.

Директор обрадовался и поручил главврачу, изготовить плакат: «Уникальный Психо-логический Номер. Сеанс сверхвозможностей человека».

- Ещё я портреты могу рисовать, - сказал Малёк.

- Шаржи? Превосходно! Контингенту должно понравиться.

Главврач добавил внизу: «Весёлые картинки с натуры».

Обитатели санатория «Красные ели», единственные зрители ежегодного Райского Кру-га, (не считая жителей райцентра) бросали процедуры и выползали на дорогу. Поддержи-вали, как могли. Бегуны благодарили в конце сезона, прибирали территорию, вывозили мешки с пустой тарой, из-под пива отдельно, из-под водки отдельно – с этим в районном приёмном пункте было строго, как и с ценами на спиртное, одинаковыми по всей необъят-ной империи. Красноелевцы, не выдержав лечения, бежали в город; их ловили и возвра-щали. Главврач увещевал беглецов: «Тяжело в лечении, легко в гробу».

Мешки сплавлялись бойцами на лодке, и однажды – небывалый случай! – пункт ока-зался закрыт «до завтра». Не таранить же обратно, не пропадать добру, надо где-то спря-тать. Где? Не нашли ничего лучшего, чем довоенное вражье кладбище. Побродили, раз-глядывая надгробья. Иноземные буквы с затейливых крестов мало что говорили бойцам. Прежние хозяева этих земель были людьми практичными: на многих плитах не было вто-рых дат, обзаводились загодя; это ж какую психику надо иметь, каждый божий день мимо… а мимо такого камушка не пробежишь, да и скорым шагом не получится. Не торо-пясь жили. Обзаводились загодя, а судьба-то и не дала умереть на родине. На одной, небо-льшой гранитной плите имелись обе даты, но дата смерти точно совпадала с рождением: год, месяц, число. И всё: ни единой буковки, только знак вопроса посередине. Видимо, ро-дители не успели назвать младенца, а, быть может, и не захотели, упрекнув, тем самым, господа Бога.

Каков будет Круг твоей жизни – не подскажет ни один учитель. Если повезёт, если случай не сыграет злую шутку, да к тому же выберешь правильный ритм и темп, то про-живёшь со вкусом и удовольствием. Многое в твоих руках, ногах и голове. Можно потра-тить жизнь на соревнование с себе подобными, а можно неторопливо протрюхать, любу- ясь окружающей природой.

Как-то Колесо прибегает с круглыми глазами:

- Сейчас кукушку слушал. Знаете сколько мне ещё?!

- Не пугай, - «пугается» Миленький.

- Девяносто шесть! А ещё не с начала…

- Должен тебя разочаровать, - перебивает Малёк. - Эстафета.

- Чего? Какая эстафета?

- Куковала не одна птичка, а две.

- Три или четыре, - поправляет математически одарённый Миленький. - По-очереди.

- Слав Славыч, чего они издеваются…

Исполнитель уникального психологического номера явился перед санаторцами в на-значенный день и час. Он прибыл, как обычно, в голоногом виде, со скаткой, но на публи-ку вышел в глаженных физкультурных шароварах, в бобочке и с бабочкой, сотворённой накануне Пани. Зрители расположились в парке, на длинных скамейках. Малёк сделал не-сколько загадочных пассов, которые, впрочем, можно было объяснить, как пересчёт зри-телей. Пожертвовавших привычным времяпрепровождением собралось больше полусот-ни, однако солнце частично усыпило аудиторию. И сейчас представлению внимало ровно 33 и 3 десятых. Последние принадлежали частично бодрствующему повару.

Директор, с жестяным рупором на коленях, главврач и библиотекарша сидели сбоку, на эстрадном помосте. Девушка заметно волновалась за настырного своего ухажёра.

- Товарищи, - начал сеансёр. – Я прошу вас сосредоточиться и вспомнить весь цифро-вой ряд, от нуля до девяти.

- Десяти, маэстро! - радостно поправили с задней скамейки.

- Нет, - мягко возразил маэстро. – Только до девяти. Десять это уже не цифра, а число, состоящее из двух цифр.

Это откровение привело собравшихся в небольшое волнение. Повар проснулся ещё на треть.

- Я попрошу уважаемую публику, а, точнее, каждого отдельно сидящего товарища, на-звать мне любое трёхзначное число и …

- Рупь сорок девять! – не заставил себя ждать первый ряд.

- Три нуль семь!– добавили со второго.

- Малёк!

Малёк вздрогнул.

- Солнцедар! – очнулся третий.

- Минутку, товарищи, минутку, я не договорил. Вы называете каждый своё число по-очереди, слева направо, и так от первого ряда до последнего.

- Маэстро, так не пойдёт! - завопила задняя скамейка. – Давай справа-налево и сзаду наперёд. Или не могёшь?!

- Согласен, согласен. Как скажете. Я только попрошу зафиксировать последователь-ность.

- Не желаем никакой следательности, - загудели голоса. – Даёшь анархию! Вааще!

- Может не стоит? – шепнула библиотекарша. – Не получится…

- Чушь-чепуха, - отмахнулся студент.

Директор объявил в рупор:

- Товарищ артист сказал надо, значит надо. Прекращаем бузить.

- Я сейчас всё объясню, - и Малёк растолковал суть действа. В заключение спросил, когда уважаемые санаторцы хотели бы, чтобы он воспроизвёл, в смысле повторил, все ци-фры. – Я могу завтра, после обеда.

- Завтра и я могу, - хохотнула задняя скамья. – Ты, друг, давай через неделю. Как раз конец смены.

Сеансёр, с готовностью, кивнул. Главврач и библиотекарша переписали контингент в порядке посадки, и директор объявил:

- Называйте свои цифры. Первый Иванов, потом ты, Петров, потом Сидоров.

И застучал арифметический град:

- 287! 159! 170!..

- Пятнадцать восемьдесят, - вставил главврач и пояснил. – Пятизвёздочный, отборный.

Контингент бушевал, с восторгом вспоминая цены послереформенные и до.

- Стоп-стоп! – закричал директор. – Сказано: кричать любые, а не любимые.

Аудитория призадумалась, действительно, тут нужно соображать, а то слишком лёгкое получается задание. Народ посуровел. В результате коллективно сочинённая сотня цифр вышла достаточно случайным набором. До зрителей постепенно доходило, что они стано-вятся соучастниками действительно чего-то удивительного. Повар протрезвел окончате-льно и добавил свою щепоть:

- Четвертинка.

Директор перевёл:

- Двести пятьдесят.

Через неделю всё закончилось триумфом. Боец не забыл и не перепутал ни одной цифры. Правда, поражены были только директор, главврач и библиотекарша, остальные помнили эксперимент неотчётливо, но всё равно приняли артиста тепло. Малёк набросал портреты лучших отдыхающих, ещё сохранивших человеческий облик. Портрет возлюб-ленной готов был заранее, девушке он понравился. Предложение руки и сердца было при-нято и занесено в формуляр.

- Как ты умудрился ^ Р Е К О Р Д С М Е Н. Ч Е М П И О Н. Ч А Й Н И К.
ВТОРАЯ ПРЯМАЯ


Рекордсмена вынесло четвёртой волной, чемпиона - следующей, впрочем, эти поколе-ния почти слились, и в истории конюшни обе звезды остались в одной поре. Бойцы следу-