Реферат: Два государства для двух народов – фэнтези Орли Рубинштейн

"22" № 154


• ДВА ГОСУДАРСТВА

ДЛЯ ДВУХ НАРОДОВ –

фэнтези Орли Рубинштейн


• РЕЧЬ ЕЛЕНЫ БОННЭР

К НОБЕЛЕВСКОМУ КОМИТЕТУ

и норвежской общественности


• МИР КАК ВОЛЯ

И ПРЕДСТАВЛЕНИЕ –

эссе Александра Воронеля


• СОЦИОФРЕНИЯ – социальная

психопатология в диагнозе

Анатолия Добровича


СОДЕРЖАНИЕ


ПРОЗА И ПОЭЗИЯ


Орли Рубинштейн. Рыба на безводье. Перевод Михаила Рахлина

^ Виктор Голков. Так исчезло мое поколенье...

Яков Шехтер. На пустом месте

Марк Вейцман. На скрипках времен

Галина Подольская. Голубой топаз

Марина Бородицкая. Встаньте, кто помнит...

Марьян Беленький. Монологи


^ ЛИТЕРАТУРНЫЕ РЕФЛЕКСИИ


Михаил Копелиович. Кроткая (Случай Марии Петровых)

Константин Кикоин. Орфей, вернувшийся из ада


СЕГОДНЯ И ВСЕГДА


^ Александр Воронель. Мир как воля и представление

Приложение. Письмо Менахема Бегина послу США

Елена Боннэр. Выступление на конференции в Норвегии

Анатолий Добрович. Социофрения


^ НАЧАЛО НАЧАЛ


Иосиф Букенгольц. Вслед за Моисеем


НЕОТМЕНИМОЕ ПРОШЛОЕ


Михаил Румер-Зараев. Меч отмщения

Ефим Спиваковский. Сквозь вечный страх


ОТКЛИКИ


Абрам Торпусман. Достойное пополнение перспективного жанра


^ ПРОЗА И ПОЭЗИЯ


Орли Рубинштейн


РЫБА НА БЕЗВОДЬЕ


1. Иерусалим


По-моему, бабушка ушла от него в тот именно год, когда страну разделили на три части и появилась "Палестина-А". Им-то как раз это оказалось на руку: меньше страданий, да и управились быстрее. Поскольку тогда он еще жил в Иерусалиме, а Иерусалим остался в демилитаризованной зоне, то есть – ни нашим, ни вашим, и так просто ни войдешь, ни выйдешь. Всюду солдаты – их, наши, ооновские, американские, – и внутри города, и снаружи, у всех документы проверяют. У бабушки четыре сына, и все разные, почти как в пасхальном ритуале: добрый, злой, простой и никакой. Асаф, Ионатан, Амир и Таль. Как считает бабушка, тот, что добрый, похож на Авраама: своего отца и бабушкиного первого мужа. Злой – его брат-близнец. Насчет же третьего, простака – порой бабушке кажется, что этого она успела заиметь за те два месяца, что прожила у тети, к которой сбежала.

А Таль родился, когда его брату-добряку – моему отцу, между прочим, – было одиннадцать, и получился он, Таль, в точности его папа – просто себе мальчик, красивый и удачный.

Вот когда Талю было шесть, а страну поделили натрое, в том году бабушка от него и ушла. Он уже и тогда был молчун, но тут разговорился, просил, умолял, убеждал, что с ним ей будет лучше, чем без него. Все напрасно.

Уж и то чудо, что он хоть пытался. Я с бабушкой двенадцать лет знакома, и с первого же года уразумела: уж если она кого приговорила – амнистия не светит. И даже – смягчение приговора. Чья апелляция, каковы доводы защиты – не важно. После того как бабушка свою речь окончила – ее ничем не проймешь. Уши не слышат, глаза не видят, губы сжаты, и, кроме "нет", ни слова из них не вытянешь.

А он-то ее почти целых семнадцать лет знал.

А прошло с тех пор еще восемнадцать.


^ 2. Ифат и Хаим. Допрос


– Давайте-ка отвлечемся от сухих фактов. Скажите, та малышка и в самом деле – ваша жена?

– В самом деле или не в самом, не знает никто. И, уж точно, не я. Но она мне жена.

– Скучаете?

– Скучаю.

– А знаете, она ведь там, снаружи, по три-четыре часа каждый день проводит. Просто тяжко смотреть. Не кричит, не плачет. И даже о свидании не просит. Вот просто сидит, улыбается, "здравствуйте", "до свидания".

– Это она так свидания добиться думает.

– Возможно. А пожалуй, такое терпение стоит вознаградить. Терпение в нашем деле – это все, знаете ли.

– Знаю.

– Кофе?

– Не откажусь.

– Разумеется. Иначе я бы не спрашивал.

– А мне-то что? Ваши коллеги в России тоже кофе предлагают или покурить, только не дают.

– Но мы-то не в России, Хаим.

– Вот это верно. Слушайте, а вы и в самом деле такой добрый, готовы воздать за терпение? Думаете, вы мне – свидание каждый день, а я вам выложу что-нибудь, да?

– Я надеюсь, что если вы будете встречаться с женой каждый день, у вас хватит воображения представить себе, что ее ждет, когда ваши встречи прекратятся. Молодая женщина, без мужа... Подумайте на эту тему – потом скажете, что решили. Идет?

– О! Теперь следователь как следователь, а не баба какая-то.

– Так, может, и вы мужиком станете и начнете говорить, наконец?

– Болтать языком – это не по-мужски. Мужчина должен молчать. Друзья у вас есть?

– Есть.

– И вы бы им такое сделали – то, что требуете от меня? Продали бы их по дешевке?

– Нет.

– Так чего же вы от меня хотите?

– А у вас выхода нет. Не продадите – будете еще сколько-то лет сидеть.

– Так найдется, чем сесть. Я же не змея.

– А жена?

– И у нее найдется.

– А вы не боитесь за...

– Ну, ему-то амортизация не повредит! А кроме того, она будет ждать.

– Это с чего бы такая уверенность?

– Однажды уже ждала.

– А, так у нее – опыт?

– Вот именно. Просто Пенелопа.

– Что-то не похожа она на героиню мифа... Вроде вполне современная женщина.

– Какая наблюдательность!

– Вы что-то сказали?

– То, что слышали. Можете записать.

– Да незачем. Все и так записывается.

– Кто-то мне кофе обещал...

– Будет, будет. Пойду приготовлю. А вы тут пока посидите, о жене подумайте.


* * *

– Кофе прямо домашний.

– Так ведь мой дом – здесь.

– Что же, у вас жены нет, детей?

– Да вот, не нашел. А неужели она вас не просила все рассказать да вернуться поскорее?

– Ну, это вы сами должны знать. Нас же все время записывают.

– А вдруг она уже и не хочет, чтобы вы вернулись? Может, ей от вас отдохнуть хочется?

– Может быть.

– И вы это так спокойно?..

– Просто я знаю: она будет ждать.

– Блажен, кто верует. Все-таки я бы на вашем месте все рассказал – и домой.

– Но вы же не на моем месте.

– Слава Богу!

– А вы не будьте так уверены.

– В чем?

– Что на моем месте так уж плохо.

– Не скажете ли, почему?

– Охотно. Во-первых, потому что я не предаю друзей, во-вторых, потому что у меня есть жена, которая об этом не просит.

– Ну, заговорит подследственный или нет – это только вопрос нажима. Кого – мытьем, кого – катаньем. В конце-то концов все птички запоют.

– До зоологии дошло? Хорошо!

– Женщина – та же птица. Уговорить ее как следует – и улетит.

– Ну и пускай.

– Вот ведь какой беззаботный!

– Не пойму, при чем тут вообще зоология, мифология какая-то! Взгляды у нас разные, вот и все. Что поделаешь?

– Что-то все-таки делать надо. Мы же тут шесть недель кряду сидим. Я вас уже как облупленного знаю. Да и вы меня – во всех подробностях. Пора бы этот роман дочитать. Давайте рассказывайте – и все дела. Потом посидим где-нибудь, кофе попьем.

– В России, если кто посидит за столиком с вашими коллегами, останется без друзей.

– Так и вы останетесь, я думаю. И без друзей, и без жены.

– Друзья-то меня не бросят. А жена – это судьба. Суждено – будет со мной, нет – улетит.

– Слушайте, я вам уже просто завидую. Все – по полочкам. На каждый вопрос – готовый ответ. Законы. Судьба. Какой счастливый человек!

– Сказал же я: если вы не на моем месте, погодите, по крайней мере, с благодарностью. Друзей, как я понял, у вас нет. Жены – нет. Коллеги вас не любят. Вот только я один у вас и остался. И как раз меня-то вы и хотите в бараний рог согнуть.

– Что поделаешь? Чем богаты... Ведь и вы свою малышку подмяли. Уши ей прожужжали о святых принципах мужской дружбы, а теперь вот на судьбу полагаетесь: авось не бросит. И что в этом хорошего, не понимаю.

– А вы попробуйте.

– Что?

– Понять.

– Не могу. Кстати, друзья на вас уже рукой махнули. Вас для них больше нет. И с чем же вы остались? С принципами? Вот, понимаете ли, принцип такой у человека: "Птичками не торгую". Так ведь нет у вас птичек-то.

– Как я погляжу, вы дока по части птичек. Для человека, который всю жизнь – в бетонной коробке, за двойными стенами, да с магнитофонами, это даже странно.

– Нет здесь двойных стен, это же не Россия.

– А что здесь есть?

– Умелые следователи.

– Оно и видно. Профессионалы! Шесть недель, уйма протоколов – и ничего. Молодцы ребята, ничего не скажешь.

– Есть предложения?

– В Москву пускай слетают, поучатся допрашивать.


* * *


– Ну, так как?

– Да никак.

– Разговаривать надоело?

– Так слушать ведь нечего.

– А давайте я что-нибудь вам расскажу, ну, кроме того самого.

– Вы очень любезны.

– Да и вы – мужик неплохой. Так что, молчать будем?

– Ну, давайте.

– Скажите, а моя жена – она осунувшейся не выглядит?

– А, я заметил. Видно, беременна?

– Вы вот что. Глаз-то на нее шибко не кладите.

– Это почему же? Я же вижу, женщина достойная. Сильная. И ждать умеет. Я всю жизнь искал именно такую.

– Вам не светит.

– Думаете?

– Уверен.

– Поспорим?

– На женщин не спорю.

– Нет-нет, не на жену, на принцип. Если она со мной... чашечку кофе выпьет, вы мне все расскажете, идет?

– Она не согласится.

– А давайте попробуем.

– А давайте не будем.

– Так у меня есть шанс все-таки?

– Есть.

– Итак?..

– Итак, я молчу.


3. Иерусалим


Росла я вначале, как и все, у мамы с папой (это – тот, что "добряк"). Когда мне было четыре года, мы с отцом однажды вдруг обнаружили, что мама пропала вместе со своим выходным платьем. Вот так я к бабушке и попала – "временно", как ей почтительно объяснили. Да! В тот же день, что мама, исчез и мой дядя-"злодей", и не связать обе пропажи не смог даже другой дядя – тот, что звался "простаком".

Бабушка, казалось, вот-вот разорвется от сразу двух переполнявших ее чувств: радости от того, что я – с ней, а папа избавился от "этой злодейки", как она называла маму, и гнева, который она обрушивала на маму с дядей.

О нем я услыхала в те же годы – от отца и его братьев. Говорили, у отца с ним какие-то особые отношения. И у младшего брата – Таля – тоже. Как рассказывали все четверо, их мама просто пылала, а он вился вокруг нее, охлаждая ее пыл и следя, чтобы искры кого-нибудь не обожгли.

Бабушка на эту тему вообще помалкивала.

Ну вот, осталась я у бабушки на время – и по сей день. Отец потом опять женился, так что у меня есть еще два брата. Пробовал он как-то разобраться со своей матерью насчет меня. Просил вернуть меня, ластился, подлизывался, доказывал, что место ребенка – у отца. Бабушка была неумолима. Да я и сама не хотела от нее уходить.

"Злая натура, – объясняла мне бабушка, – повторяется через поколение. Ты – такая же, как я, злюка, и место тебе – у меня".

Примерно через год после маминого исчезновения на меня вдруг посыпались письма и звонки от нее. Этого потока бабушка как бы не замечала – она подчеркнуто игнорировала маму. Так что все оставались довольны: мама, которая писала, папа, который жил на соседней улице, бабушка, которая рядом. Можно было жить спокойно – насколько вообще это получается рядом с бабушкой.

И вот как-то, месяца три назад, возвращаюсь из школы – а бабушка дома. Это в мои планы не входило: я как раз собиралась сигарету выкурить, которую утром утащила из бабушкиной сумочки. Вдобавок, я просто испугалась. Бабушке еще и пятидесяти пяти нет, а она работает, не то, что многие другие. Обычно я ее целыми часами жду, а то и днями. Так что времени у меня хватает, чтобы порыться – с восторгом, но осторожно – в ее бумагах и покурить ее сигареты.

Итак, она была дома. И как раз – в моей комнате. Сидела с листом бумаги в одной руке, зеленым конвертом – в другой, с сигаретой – во рту, и – молчала. Напуганная такой картиной, молчала и я.

– Мама хочет тебя забрать, – сообщила бабушка, стряхивая пепел на ковер.

Обычно я по этому поводу отпускаю что-нибудь ядовито-злое.

– Кто?

– Твоя мать. Помнишь? Та злодейка, что родила тебя.

– А-а, вот оно что.

– Надо найти его. – Бабушка вложила письмо в конверт и вдавила окурок в цветочный горшок на подоконнике с такой силой, будто это он, окурок, во всем виноват.

– Кого, папу?

– Какого папу?

– Моего.

– С чего это вдруг? Он сперва перепугается, а потом и отдаст тебя – от большой доброты.

– Да что я – вещь?

– Именно, что вещь, поскольку тебе двенадцать лет, так что тебя можно перебрасывать туда-сюда.

– Так кого искать-то?

– Его. Он же – адвокат. Он мне... нам поможет.

Вот так, из-за этой злодейки, у которой вдруг материнские чувства взыграли, бабушка мне кое-что открыла и отправила к нему.

Стоя в ожидании у блокпоста на въезде в Иерусалим, я думала о том, что бабушка его с прошлого века не видела. Ну да ладно, папа не зря говорит, что я из всего делаю драму.

Всю дорогу в такси, поневоле слушая то, что вколачивало в уши монотонно бормотавшее радио, я пыталась представить, что он скажет, когда откроет дверь.

Открыл. А ведь он, пожалуй, не намного моложе бабушки. Худой, узкоплечий, невысокий очкарик. Полная противоположность тому, что я себе представила по рассказам отца и деда. Я-то ожидала, что увижу этакого детину, богатырского сложения и, уж конечно, не в очках.

Как всегда со мной в такие моменты истины бывает, у меня разом вылетели из головы все приготовленные для начала разговора слова – целых семь! – и все, на что меня хватило, это: "Здравствуйте, я от бабушки..."

С минуту он внимательно на меня смотрел – глаза у него, как я заметила, какие-то особенные, зеленые. Потом улыбнулся и со словами: "А! Ты, верно, дочка Асафа", – приглашающим жестом распахнул дверь.

Очень мне хотелось спросить, зовет ли он папу еще и "добряком" или только, как сейчас, – Асафом.

– Как ты выросла, – и с этими словами он провел меня в комнату. В жизни не видала такого кавардака! Слева – огромное окно. Рядом с ним – фотография, тоже огромная, во всю остальную часть стены. С фотографии улыбалась молодая женщина. Моя бабушка.

– Вообще-то мне только двенадцать, это я просто такая высокая, – пояснила я извиняющимся тоном, – толстая и неуклюжая, – и про себя добавила: "слишком".

– Совсем нет, – пододвинув стул, он уселся напротив. – Ты на отца похожа. Такая же высокая и красивая.

– Я уже восемь лет у бабушки живу. У нее еще шесть внуков есть. Они живут с родителями.

– Таль холост, – он не спрашивал, а сообщал как факт.

– Верно. Ему только двадцать четыре. Хотя я уже была у папы в эти годы.

– Так, значит, бабушка прислала тебя ко мне, думая, что я сижу дома, раз в университете каникулы. А если бы не сидел? – И он поднял руки, словно сдаваясь.

– Ну да, – ответила я, – вы же знаете, если бабушка что решила, так и должно быть, – и точка.

– А речь у тебя – как у нее, – и сняв очки, он вышел.

– Голодная небось, – послышался откуда-то его голос, – и пить хочешь.

Нахалка я тоже в бабушку, поэтому отправилась следом – осматривать квартиру. Ну, и увидеть, какое у него лицо делается при мыслях о бабушке.

В кухне было прибрано, чего не скажешь о квартире в целом, – это мне сразу в глаза бросилось, пока я проходила по коридору.

– И есть хочу, и пить хочу, – сообщила я, возникая у него за спиной.

– А, ты уже здесь, – смахнув что-то с глаз, он вернул очки на место. – Глазунью и шоко будешь? – Не успела я удивиться, откуда ему известны мои вкусы, как услышала: – Халва тоже есть.

"Ну, это уже – отпад!"

Будто услыхав мои мысли, он пояснил:

– Твоя бабушка все это тоже любит.

Он приготовил глазунью из шести яиц, шоко на вскипевшем молоке, тоненькие ломтики хлеба с горкой халвы на них. Все, как у бабушки. Даже пенку заранее снять догадался.

Поев, вытащил из ящика позади себя табак, курительную бумагу, свернул самокрутку... Но, не донося до рта, улыбнулся чему-то своему и протянул мне.

– Предпочитаю из пачки, – не растерялась я.

Он снова потянулся к ящику и вытащил пачку сигарет. Тех, в которых мало никотина и фильтр здоровенный. Бабушка таких по три пачки в день выкуривает.

Посидели, покурили.

– А вам сколько лет?

– Я моложе твоей бабушки на семь лет без двух месяцев.

– А ее мужем вы тоже были?

– А сколько их всего было?

– Четыре.

– Считая того, который отец Амира?

– Не-а...

– Так она опять выходила замуж?

– Ага.

– И дети есть?

– Только те четверо, что вас помнят. – Я вдруг подумала, что это его утешит.

– И теперь она замужем?

– До сих пор. Хоть он и умер уже.

– Кто? Ее муж?

– Ага. Вот уж с кем она душа в душу прожила. И сейчас – тоже. Все время с ним разговаривает.

– А с ней все в порядке?

– В смысле, нормальная ли она?

– Вроде того.

– Все как всегда. Вы же ее знаете. А что до разговоров с Ицхаком... Уже, говорит, не один год множество людей на свете ходят по улицам и бормочут себе под нос. Она делает то же, только без мобильника.

– А от чего он умер?

– Ну, он уже очень был старенький. Однажды утром мы с бабушкой встали – а он в салоне сидит, в кресле. Видно, специально перешел туда на рассвете из постели – умереть, так чтобы бабушка не сердилась за беспорядок.

Тут ему пришлось снять очки, потому что от смеха у него слезы из глаз брызнули, он уж и перестал смеяться, а они все текли.

– Как похожа ты на свою бабушку, не правда ли?

– Такая же злюка, хотите сказать?

– И ты тоже всех вокруг убеждаешь, что ты – злюка?

– Так это же правда.

– Чушь, – он улыбался. – Мало знал я людей с таким добрым сердцем, как у твоей бабушки. Только признаваться не хотела.

– Они тринадцать лет были женаты, – уведомила я его, хотя он и не спрашивал. – Два года назад он умер. Я страшно его жалела. А бабушка до сих пор на него сердита. Ему семьдесят было, но очень был славный. Бывало, бабушка на него кричит, а он улыбается… На других она своими резкостями страху нагоняет, а он так прямо в восторг приходил от ее рулад. И потом (говоря это, я даже не всплакнула…) очень он меня любил… Еще когда я не жила у них, он гулял со мной подолгу и много рассказывал – про почвы, про зверей, растения, явления природы всякие. Папа и дяди говорили, что он им вас напоминает. Не внешне, – поспешно добавила я, тут же об этом пожалев.

– Да, бабушке всегда нравились крупные мужчины. Между прочим, а почему ты вообще к ней жить перешла? – спросил он, выдержав некотрую паузу (в знак почтения к широкоплечим мужчинам, вероятно).

– Потому что мама сбежала с Ионатаном.

– Ионатан! – Он аж на стуле подскочил от ужаса. – "Злодей"!

– Ну да, мой дядя Ионатан.

– А бабушка уж и вскипела, а?

– "Вскипела" – не то слово, даже ни капельки не похоже на то, что с ней сделалось. Да и со всеми нами.

– Да уж конечно.

– Потому-то меня к вам и прислали. Мама и Ионатан хотят, чтобы я жила у них… А там и так двое детей. Бабушка бумагу из суда получила. Вот. – Я вытащила из сумки бумагу, пожалев мимоходом, что не захватила пижаму. А как бы в ней уютно было бы сидеть в доме "господина судьи". Тем временем он – по-прежнему в очках – закурил сигарету – из тех, которыми угощал меня, – и, выпрямившись, как часовой у знамени, погрузился в чтение, а я тоже закурила.

– Даже бабушка твоя только в тринадцать лет впервые закурила.

– А вы-то откуда знаете? Ей же двадцать один был, когда вы познакомились. Вдруг она вас обманула?

– Ничуть. И потом, когда мы познакомились, ей еще не было двадцати одного года.

– Так вы еще такой маленький были!

– Ну, не такой уж и маленький. Почти четырнадцать.

– Ну и?..

– Ну и... – повторил он машинально. – А что, тебе ничего не рассказывали?

– Мне-то как раз рассказывали. Но я от вас хочу услышать.

– То есть – кто рассказывал?

– Папа. Дяди. Да и бабушка немножко.

– Что значит "немножко"?

– Да, по сути, ничего.

– Я себе представляю.

– А вы женаты?

– Да не то, чтобы…

– А почему?

– А как ты думаешь?

– Как выражается папа, я склонна все слегка драматизировать, поэтому я думаю (в моем возрасте это так естественно), что вы любите бабушку.

– Ты права, – тихо ответил он.

"Пришла, увидела, победила", – мелькнула у меня мысль.

– Так вы были вместе?

– Не то, чтобы точно так, да и недолго.

– Может, объясните?

Казалось, "его честь", как его называла бабушка, давно позабыл о моем присутствии. Молча он смотрел куда-то прямо перед собой. Я мысленно провела линии от его глаз до стены и уткнулась взглядом в фотографию. Здоровенная молодая женщина в мокрой майке на голое тело, без лифчика, в купальных трусиках, уплетает кукурузный початок. Сочный снимок. При взгляде на него кушать хотелось. Эта женщина была – моя бабушка.

По рассказам папы, "его честь" увлекался фотографией. Особенно он был захвачен фотографированием бабушки. А ведь верно, в альбомах полно ее фотокарточек. И ни одной – его. Зная бабушку, можно предполагать, что она их оттуда изъяла... А ну как он и не встанет больше, так и останется сидеть неподвижно и прямо, уставясь на бабушку с кукурузой? Это и мне тут навеки оставаться? Потрясенной тем, как бабушка сразила человека наповал.

– А вы не подумывали просто вернуться как-нибудь – и все?

– Подумывал, и не раз.

– Но ведь не пришли.

– Не пришел.

– Вы боитесь ее.

– Нет.

– Так почему же?

– Она так решила. Я знал, что она сама придет, если захочет – или если я буду ей нужен.

– Но этого не случилось

– Не случилось

– Она никогда не придет. – Я почувствовала, что просто обязана не оставить у него никаких иллюзий насчет бабушки.

– Никогда не придет.

– Но она прислала меня.

– Верно. Прислала тебя, – и он улыбнулся. Славная у него была улыбка, и весь он походил на кузнечика.

– А кофе пить в твоем возрасте уже можно?

– Еще нет, но если черный – можно возрастом и пренебречь.

Он встал и занялся приготовлением кофе. Кофе получился крепкий, не жижа, как у бабушки.

– А бабушка уже научилась кофе варить? – он будто прочел мои мысли.

– Вот то-то, что нет. У нее...

– Справка есть на этот случай, – окончил он за меня один из бабушкиных перлов.

Мы рассмеялись. Смеясь, он казался моложе, но начинал ужасно походить на кузнечика. А седины многовато. Вот у бабушки в волосах до сих пор сплошная чернота.

– Как она меня называет?

– Как правило, никак.

– А в виде исключения?

– Его честь, господин судья.

– Но я не судья.

– Знаю, я у папы спрашивала.

– А почему она так меня называет, тебе папа объяснил?

– Она еще вас "джимини" называла, и говорила, что вы всегда разбирали всякие ее темные дела.

– Дела не были темными, и никогда я их не разбирал. У нее привычка была натворить что-нибудь, а потом защитительные речи произносить передо мной. Немедленно занимает оборону. Зарывается в окоп. Открывает огонь по врагу.

– Этим врагом были вы?

– Никогда.

– Я чувствую.

– А еще что ты чувствуешь?

– Что у вас много чего можно спросить.

– А что, у папы нельзя?

– Можно и у папы, только вот ответа не всегда дождешься.

– А от меня дождешься?

– По-моему, да.

– Ну, спрашивай.

– Ну, прежде всего: как это четырнадцатилетний парень может стать дружком женщины, которой двадцать один год?

– Почти.

– Ну, почти.

– Он начинает нянчить ее сына.

– Это – папу моего?

– Да.

– Не верю.

– Придется поверить.

– Так это и началось?

– Именно так.

– И вы стали любовниками?

– Не сразу. Сначала она меня сторонилась. Я же был довольно-таки уродлив.

– Очень мило с ее стороны.

– С ее стороны это вполне нормально. Сторониться вначале новых знакомых – очень умно.

– И я такая же.

– Похвально.

– Да уж лучше, чем все эти вечно влюбленные – и вечно несчастные.

– Да, сразу видно, что растила тебя она.

– Я же говорила. Ну, а дальше?

– Дальше она разошлась с Авраамом. Твоему отцу было полгода. И тут я стал необходим. Жизненно.

– А с чего это она от мужа ушла?

– Вот о причинах ее разводов я никогда не стремился узнать.

– А о причинах браков?

– Честно говоря, тоже.

– А что за человек был Авраам?

– Он был социальный работник.

– По профессии или по характеру?

– И то, и другое.

– Да, таких она не выносит.

– Порядком.

О чем он думал в эти минуты? Вспоминал? Клял себя за попусту растраченные годы? Или наоборот, радовался, что потратил их не зря? Папа говорил, что люди ищут своим поступкам какое-нибудь достойное объяснение – вот и этот нашел – для себя и всяких любопытных девчонок: мол, бабушка его прогнала. Может, не попадись ему на пути бабушка, он все равно так бы один и остался в своей захламленной крепости. Значит, тут какая-то другая причина. Что-то странное, что взрослые сами себе устраивают. Как раз такие вещи только распаляют мое любопытство. Все хочу узнать. Все причины и все последствия. Например, большой секрет про моего дядю Амира. Почему это бабушка никогда мне не рассказывала, кто его отец? Я его тысячу раз себе представляла. Бывало, у встреченных на улице стариков ищу сходство с Амиром. В рисунке бровей. В изгибе верхней губы. Ну хоть бы крохотное сходство! Но вот он, Итамар, верный хранитель бабушкиных тайн, – может, хоть что-то знает об этом?.. – Скажите-ка, – внезапная мысль пришла мне в голову, – а родители у вас были? Они-то что говорили насчет этой связи?

– Были родители. Отец покончил с собой, когда я был еще ребенком. А мать была совсем другой породы.

– Да ну?

– Ну да. Она считала, что уж если полюбишь кого, то "иди с ним" повсюду. Мне хотелось побольше быть с твоей бабушкой, ну а мама меня любила.

– Ну, дальше, – подстегивала я его. А то он так отвечал, как обычно старшие говорят, когда хотят поскорее от тебя отделаться и вернуться к своим делам.

– К тому времени, когда началась война, мы уже снова были вместе – и долго. А положение в стране тогда было такое. По дорогам мало кто ездил. То есть, конечно, ездили, но только согласно приказу о мобилизации, по повесткам: либо мобилизованные, либо те гражданские, которых в связи с тем же приказом эвакуировали, не давая опомниться, с территории, ставшей потом демилитаризованной зоной. Эти два потока двигались без всякого энтузиазма, поневоле: и солдаты, и гражданские. И ведь подумать только: стоило бы им поменяться направлениями – и все остались бы довольны. Мирное население хотело остаться дома, даже под угрозой внезапной войны. А солдаты предпочли бы границы охранять, а не отправляться на спорные территории.

– Ну а вы? – вернула я его от политической истории к семейной: его и бабушки.

– Она обо мне беспокоилась. И я этим воспользовался. А потом началась война. Меня призвали. Как ты знаешь, война недолго продлилась, и потом, дважды я побывал дома. Мы стали еще ближе друг другу...

Он замолчал. Но я притормозить не могла.

– До самого интересного дошли – и молчите.

– Пожалуй, ты права. Но это не затем, чтобы распалить публику, ты же понимаешь. Между прочим, это...

– ...Вы уже не раз рассказывали, – закончила я за него.

– Именно так.

– Так что ж в миллионный раз вы задумались?

– Привычка... – начал он.

– Плохая привычка, – прервала я.

– Так на чем мы остановились?

– Война кончилась.

– Я пришел, зная, что она ждет меня. И она ждала. Мы были вместе. Все время, что страну делили. Тогда резали по живому. И с другими народами такое случалось, если их завоевывали. Под чужеземной властью. Тогда людям приходилось бросать насиженные места. А здесь при избранном правительстве – такое. Потому некого было ненавидеть. Хотя некоторые нашли, кого. Больно было всем. Места нашего детства оказались расколотыми. Карта, которую мы рисовали первоклашками, перестала соответствовать реальности. А поди нарисуй карту с враждебными анклавами. Прямо внутри нашего народа засел чужой и вражеский. Вроде как раковая опухоль. У самых ограждений разместились эвакуированные. Беженцы. Тяжелое время было. Какое-то нереальное. Все так быстро случилось, что привыкнуть было невозможно. Крутой, на сто восемьдесят градусов, поворот. Ничего не разберешь. И вот, как-то утром, уже после окончания раздела, она вдруг встает и объявляет: все решено окончательно – я должен уйти.

– Может, разница в возрасте что-то значила?

– Насколько я понимаю, ничего.

– А как бабушка выглядит, вы себе представляете?

– Представляю, насколько могу

– Хотите, помогу?

– Хочу, – и повторил с улыбкой: – Хочу.

– Значит, так. Сравним с вот этой фотографией в вашем занехаянном салоне: не такая она худая, как там, но и не намного полнее. Волосы, в основном, и теперь черные. Морщины появились... – Взглянув на него, я поднялась со стула и встала напротив. – Не так, как у вас, – я коснулась уголков его глаз, – а вот тут, тут, и тут, – показывала я на его лице, где у бабушки морщины. – Но, в общем, она хорошо выглядит.

Я продолжала молча стоять. Итамар сел. С мечтательным видом провел пальцем по лицу, словно ощупывая бабушкины морщины, и снова уставился на фото с кукурузой.

– Слушайте-ка. – Я решила, что обязана его развеселить. – Как переменилось все прочее, у меня нет данных. – Тут ему пришлось опять снять очки, и прошло немало времени, пока он не перестал смеяться.


^ 4. Ифат и Хаим. Свидание в тюрьме "Ашморет"


Когда-то я туда уже ходила, и с того раза мне запомнилась бесконечная очередь. Теперь я решила оказаться среди первых. И потому явилась в две минуты седьмого. Радио в такси монотонно бубнило, то ли молитву, то ли что-то из Библии, но судя по тону – какие-то строки из нее, соответствующие дню. Около тюрьмы на циновках расположилось множество арабов. Они плотно сбивались в кучи целыми семьями – не от большой любви, а чтоб спастись от пронизывающего утреннего холода и поближе оказаться к дымящемуся посреди циновки кофе.

Вот и я выбираюсь из теплых, хоть и душноватых, внутренностей машины на этот холод, в ясное зимнее утро, по какому-то недоразумению сошедшее на землю в начале осени. Или его кто-то обманул?

Стоя у запертых ворот, я медленно оглядываю людское море вокруг и убеждаюсь, что евреев больше нет, и значит, в "нашей" очереди я – первая. Примоститься было решительно негде, кроме как на бетонном парапетике. Правда, так и подмывало присесть на циновку, но в эти утренние часы мне было не до новых знакомств и дружеских связей, так что я удовлетворилась парапетом. И только я присела, как навалилась усталость. Однако холодок бетона меня взбодрил, и я принялась расхаживать от парапета до ворот и обратно, стараясь прогнать забравшийся под одежду холод да заодно и усталость сбросить. И, справившись с ней, бодро шагнула в новый день. Закурила. Нацепила наушники вокмена, и диктор сообщил, кто погиб при последнем взрыве, его сменила какая-то певица, совершенно забытая и вот теперь вернувшаяся в страну. Я выключила радио и сняла наушники. Закурила. Решила, что эта сигарета – последняя.

Шесть сорок одна. Закурила. Да, короткая же у меня память.

Потом явилась женщина, очень молодая и с коляской, спросила:

– Вы последняя?

Я ответила, что да, она сказала низенькому мрачноватому человеку, стоявшему позади с ребенком на руках:

– Как холодно! – и закурила.

– Вы тут в первый раз, – не спросила, а констатировала она.

– Нет, – ответила я, – но первый раз был давно.

– А-а... А я – во второй. Первый тоже был давно. Ужасный холод, правда? Может, стоит укрыть малышку?

– Да, – сказала я. – Холодно. Укройте. – Та лежала себе в коляске. Молодая мать предложила перейти на солнышко. Мы обсудили эту идею, пришли к выводу, что оттуда, где солнце, ворота тоже видны, и перешли туда. Потеплело, и мы завели обычный разговор только что познакомившихся людей.

В семь пришла пожилая женщина в вязаной кофте и спутанных цветных бусах и спросила, сюда ли мы все. Услыхав, что да, сюда, вытащила из сумочки картонные квадратики с номерами и дала первый мне, а молодой матери – второй.

Посовещавшись, мы решили, что имеет смысл вернуться с освещенного солнцем места к воротам: все равно уже тепло, а сейчас придут еще люди, и надо, чтобы наши первые места никто не оспорил.

Спутник молодой мамы отправился поискать, на чем сесть, а его жена тем временем стала рассказывать, какие у нее с мужем натянутые отношения. Поскольку ты уже не один год тянешь с женитьбой на мне, я от выражения солидарности с ней воздержалась. Закурив, обнаружила, что до сих пор не сняла темные очки. Может, из-за этого все мне видится в черном свете? Забыла снять. Муж молодой матери вернулся с куском обоев, и, расстелив его на парапете, мы уселись.

Люди все прибывали. Пожилая узнавала их издали и раздавала номерки, приговаривая при этом: "А вот и Яфа" или: "А вот и Софья".

В семь пятьдесят между парапетом и воротами собралось уже человек пятьдесят, и никто не чувствовал себя одиноким.

Потом старик в вязаном свитере привез тележку со свежими "бейгелех", все устремились к нему, и я бросила считать, сколько сигарет выкурила. "Завсегдатаи" очереди клянчили покурить, уверяя, что вот-вот придет торговка. Она и вправду пришла, и я сменила сигарету на мятную жвачку. Было не холодно, разговаривать с молодой мамой мне нравилось. Она была очень высокая, вся в белом, с волосами, уложенными с помощью мусса, в темных очках, к которым все тянулась ее малышка. И голос у нее был приятный.

К половине девятого стало так тесно, что каждый дышал прямо на соседа и сам вынужден был вдыхать запах чужой зубной пасты и утреннего кофе.

Без двадцати девять ворота отворились, и все ринулись туда, после чего покорно, как овечки, расположились у окошка согласно номерам.

У меня был первый номерок, так что я превосходно себя чувствовала. И закурила.

В девять часов окошко открылось. Я сунула туда документы, за стуком собственного сердца не слыша, как следует, что меня спрашивают. Рядом очутилась Софья, а вот молодую мать отправили домой, как она ни плакала, как ни козыряла ребенком, которого пришлось в пять утра вытаскивать из кроватки: она ведь приехала из Ришон ле-Циона. Из окошка на все был один ответ: приходите на следующей неделе.

– Послушайте, – обратилась ко мне Софья. – Я знаю: вы идете к подпольщикам. Неизвестно, дадут ли им свидание, но лучше держитесь поближе ко мне. Я сюда уже два года прихожу. Все меня знают. Вот поглядите. – И в подтверждение своих слов помахала рукой в браслетах двум женщинам, только что подошедшим к раздатчице номерков. Та объявила, что эти – последние, и кто до сих пор не пришел, пусть пеняет на себя.

– Ладно, – согласилась я, – буду за вами.

– Ой, – послышался сзади женский голос. – Не пойму, что с телефоном. Как раз когда меня нет дома, он звонит. Что же мне, целый день из дому не выходить?

Я спросила, когда же он звонит.

– Ой, не знаю. Когда бы ни позвонил, меня нет.

Вокруг прислушались к разговору и принялись обсуждать телефонную тему.

В девять двадцать к нам протиснулась женщина, облепленная пятью детьми, среди которых самому старшему было лет пять. Ей разрешили записаться самой первой, так что она расположилась тут же со своей кучей галдящей малышни и стала излагать кому-то свою точку зрения на транспортные проблемы, даже предложила на выбор два решения: "Либо пусть прямой автобус сюда пустят, либо маршрутку".

Тут кто-то из ее отпрысков окатил нас ароматом, и мамаша, не отходя от двери и изогнувшись в какой-то акробатической позе, принялась менять ему памперс, а использованный швырнула в мусорный ящик, так что он пролетел буквально рядом с каким-то парнем, благоухающим дезодорантом.

В девять сорок пять дверь открыли, человек, которого все часто здесь бывающие называли исключ