Реферат: Тема: Пастораль-2

Мятежная Франция. Пастораль-2

Тема: Пастораль-2

Автор: Теодор де Виллеру

отправлено: 09.12.2004 18:11


На следующий день Виллеру ни разу не пришел в себя; Мари-Камилла просидела рядом с ним всю ночь, не смыкая глаз. Анна-Женевьева ужасно переживала; было решено: если и на третий день облегчение не наступит, послать в Париж за личным врачом герцогини. Священник-то поблизости есть, скептически заметила госпожа де Ларди-Коломьер.

На другой день к полудню явился Анри (в сутане, для разнообразия) и сменил на посту совершенно измученную Мари-Камиллу. Хозяйка замка отправилась немного поспать, а Вильморен устроился в кресле, открыл молитвенник и уставился в него; но мысли его были далеко - за два часа он ни разу не перевернул страницу.

Теодор проснулся, когда февральское солнце стояло низко над горизонтом, готовясь покинуть небо и окунуть землю во тьму. Виллеру чувствовал себя страшно слабым, но вполне живым; жар уменьшился, стало гораздо легче дышать. Аббат де Вильморен все еще смотрел в свой молитвенник; в комнате, наполненной вечерним светом, Анри казался статуей из слоновой кости и черного дерева; четки покачивались в его опущенной руке, крестик на них задевал пол, и только это тихое царапанье нарушало тишину.

Виллеру закашлялся, Анри немедленно встал и склонился над ним.

- Как вы себя чувствуете, шевалье?

- Жить буду, - буркнул Теодор, чем вызвал улыбку на лице аббата.

- Мы молились за вас...

Мари-Камилла, явившаяся полчаса спустя, застала мужчин беседующими, от облегчения ехидно отозвалась об обоих, и выставила Вильморена, намекнув, что чай и кое-кто ждут его в гостиной. После чего занялась Виллеру, который с пробуждением обрел свое ослиное упрямство и пытался возражать.

Мари-Камилла прекратила ночные бдения у кровати Теодора, но днем по-прежнему часто заходила к нему в комнату; большей частью, читала или говорила о каких-то пустяках. Виллеру медленно шел на поправку и все чаще принимался спорить с госпожой де Ларди-Коломьер, что она расценивала как верный признак выздоровления.

Февраль подарил окрестностям Парижа еще одну снежную бурю - как шутил Анри, последняя атака перед отступлением. Дни все еще были холодными, но ясными. Весна настаивала на своем приходе, с юга возвращались птицы. Мари-Камилла иногда открывала окно, и Теодор, сидя в кресле у камина, слушал, как ссорятся грачи на деревьях старого сада.


Спустя неделю ему позволили сойти в сад. Туда вынесли кресло, и Виллеру, опираясь на руку зачастившего в Жируар Анри, вышел на улицу. Мир поразил его своей громадностью, даже голова в первый момент закружилась. Он позволил усадить себя в кресло и довольствовался обществом Мари-Камиллы, сидевшей тут же, на скамеечке, в то время как аббат и герцогиня нарезали круги по дорожкам.

Наблюдая, как они оживленно о чем-то беседуют, как темная голова склоняется к светлой, Теодор закусил губу. Зрение у него было отменное, и даже на расстоянии он видел, как сияют глаза Анны-Женевьевы. Вот тоненькая ручка герцогини в подаренной аббатом перчатке скользнула в ладонь Анри и выпорхнула оттуда испуганной птицей. Изогнулись в улыбке губы. Анна-Женевьева рассмеялась в ответ на какую-то шутку.

- У вас глаза скоро станут круглыми, как у филина, - сказала Мари-Камилла, не отрываясь от Вергилия.

Теодор с трудом отвел взгляд от любезничающей парочки.

- Простите, что?

- Как у филина, - она отложила книгу, сложила пальцы колечками и показала, какие у Виллеру станут глаза. - Вот такие. Вы следите за ними, не отрываясь... Да, да, я знаю, вы скажете, ваш долг - оберегать герцогиню, но сейчас ей ничто не грозит. Или грозит, как по-вашему?

- А вы, что, - он кивнул на Анну-Женевьеву и Анри, - это одобряете?

Мари-Камилла подперла кулачком подбородок.

- А почему нет?

- Почему же да?

- Боже, как я ненавижу эту вашу манеру перебрасываться вопросами. Хотите откровенности - извольте. Да, я не образец нравственности. Способствовать связи замужней женщины с аббатом... Самое смешное, что мне это нравится!

Что ей не нравилось, так это то, насколько осуждающе Виллеру на нее смотрит. Герцогине он ничего высказывать не мог, а потому отыгрывался на Мари-Камилле, и она это прекрасно понимала. Но потакать ему не собиралась: она любила говорить правду, это ей тоже нравилось. Хотя и лгать умела. Очень хорошо.

- Вы уже называете это связью?

- Почему бы и нет, mon ami? Их что-то связывает; значит, это связь, не так ли? Вот у нас с вами дружеская связь, или я напрасно надеюсь?

- Вы игрок в слова, - вздохнул Теодор. - Я не привык вести дуэли на словах, которые вы мне навязываете. К тому же, я не дерусь с друзьями.

Мари-Камилла помолчала.

- Шах, - сказала она. - Хорошо, я постараюсь впредь выбирать выражения точнее, только не жалуйтесь потом, если они покажутся вам более жестокими.

- Я привык спать на жестком, сударыня.

Анри и герцогиня присели на бортик пока еще не работающего фонтана. Анна-Женевьева зарумянилась, живо жестикулировала, о чем-то споря с аббатом.

- Вы сами напросились. Так вот, я считаю, шевалье, что главный вопрос, который тревожит вашу душу, - почему она выбрала его, а не вас.

Теодор заметно напрягся; Мари-Камилла знала, что делает ему больно, но, словно врач, предпочитала вскрыть нарыв, а не ходить вокруг да около.

- Видимо, я не в ее вкусе.

- О вкусах не спорю; но вы не понимаете сути, - Мари-Камилла вздохнула. - Пусть лучше ее очарует наш аббат, чем какой-нибудь заезжий щеголь.

- Ну... я ведь не смог ее очаровать, - он криво улыбнулся. - Я вообще не умею очаровывать женщин.

- Вы...

- Так, стоп, это лишнее.

- А что не лишнее? А, вот.

- Вы ничего не понимаете в женщинах...

- В этом мире должны быть тайны.

- И к тому же, шевалье, вы вовсе не заезжий щеголь. Вы - ее живой щит, так она о вас думает. Ее ангел-хранитель. В ангелов-хранителей не влюбляются.

- Мне следовало бы стать аббатом, чтобы в меня влюбились?

Глаза Мари-Камиллы вспыхнули.

- Сутана господина де Вильморена - не более чем случайность в этом любовном деле, вы сами знаете... А кстати, почему вы не стали священником, шевалье? Вам бы пошло.

- Потому что в свое время я решил, что недостоин служить Богу.

Она хмыкнула:

- Разве это не Бог решает?

- Вот именно. Мне не являлись видения, я не слышал гласа небесного, и свечи в храмах были просто свечами, и лик Христа - просто деревом, а мимо как раз проходил военный обоз. И я заявил отцу, что ухожу, и ушел. Мне был двадцать один год, и я был полон грандиозных планов.

- И что с ними случилось?

Теодор задумчиво рассматривал свои руки.

- Вам ли не знать, сударыня, что грандиозные планы юности сбываются редко?

- Верно, - лицо Мари-Камиллы окаменело, но Теодор этого не видел, занятый своими призраками. - Куда нашим юношеским планам - до взрослых. Переросли мечты, да, шевалье?

- Похоже на то.

- Ну, а я не переросла, и Анри тоже, - она решительно кивнула. - Кисните себе, если хотите, а я буду наслаждаться весной и зрелищем. Эти двое не сделали мне ничего плохого, так почему я должна мешать?

- Но не поощрять же!

- Шевалье, - ядовито сказала Мари-Камилла, - если бы моя кузина положила глаз на вас, вы бы не стали таким ярым поборником нравственности. Не старайтесь казаться белее, чем вы есть.

- А я стараюсь? - спокойно осведомился он.

Ее ставила в тупик его способность оставаться невозмутимым, когда даже она начинала кипеть. Алебастровый панцирь, что носил Теодор де Виллеру, пробить было непросто, но Мари-Камилла знала, где-то должны быть щели. Панцири без щелей - это гробы.

- Вспомните свои любимые цитаты, которые вам так нравится бормотать в бреду. «Любовь не делает ближнему зла; итак, любовь есть исполнение закона». Неужели вы полагаете, что Анри причинит ей зло?

- Он встревожит ее душу.

- Ее душа вам не принадлежит. Пусть она идет своей дорогой, а вы помогите ей в пути.

Теодор закрыл глаза.

- Из вас получился бы недурной апостол, сударыня.

- Смотря за кем бы пришлось идти.


отправлено: 10.12.2004 13:47


Анна-Женевьева была восхитительна в голубом бархате; плащ, подбитый мехом, ниспадал благородными складками. Теодор наблюдал за ней из-под полуопущенных век, делая вид, что спит. Смотреть на нее было радостно и больно - жуткая смесь.

Виллеру запутался. С одной стороны, он желал герцогине счастья; с другой - мысль о счастье ее с Вильмореном его несколько угнетала. И Мари-Камилла была права, хотя Теодору очень не хотелось это признавать.

«Будь, что будет, - решил он, - впредь я в это не вмешиваюсь. Ситуация ясна, надеяться не на что, и я хочу ей счастья. Я буду исполнять приказы, остальное - не мое дело». Не то, чтобы он отказался поддерживать разговоры на эту тему, но о своих чувствах и отношении решил молчать намертво.

Теодор открыл глаза, встретился взглядом с Мари-Камиллой и улыбнулся ей. Госпожа де Ларди-Коломьер вопросительно приподняла бровь, но, понимая, что сейчас он дискуссию продолжать не станет, лишь вздохнула.

Анри, между тем, пощипывал струны принесенной с собою лютни.

- Спойте нам что-нибудь, аббат, - любезно предложил Теодор, зная, что это обрадует Анну-Женевьеву.

- С удовольствием! - Анри сел поудобнее; тонкие пальцы пробежались по струнам, вплетая музыку в февральский день. - О чем желаете?

- Что-нибудь повеселее! - воскликнула Мари-Камилла. - Разбавить постное настроение.

А, значит, разговор ее все же задел, отметил Теодор. Их общение напоминало дуэль на тонком льду: каждый боялся сделать слишком резкое движение, но все же наносил удары. Виллеру надеялся лишь, что не задел ее слишком сильно. И - чем? Своим неверием в то, что мечты сбываются?

- О, хорошо, - аббат призадумался. - Есть одна песенка, мне кажется, я еще не пел ее вам... Хотя, возможно, вы ее слышали, Мари-Камилла! Про монаха Иоанна, припоминаете?

- Как же! - она кивнула. - Вы пели ее в тот вечер, когда мы с вами и Франсуа столько выпили за здоровье королевы, что... Пойте, Анри, пойте! Премилая песенка.

Анна-Женевьева затаила дыхание; аббат кокетливо поправил волосы, взял первые аккорды и запел. Голос у него был очень хороший, и Теодор заслушался, благо, песенка действительно оказалась презабавная.


- Спешу поведать вам сейчас

Мной в детстве слышанный рассказ.

Но, чтоб он был усвоен вами,

Перескажу его стихами.

Жил коротышка Иоанн.

Монашеский он принял сан,

И по пустыне, бодрым маршем,

Шагал он вместе с братом старшим.

«Ах, мой любезный старший брат!

Мирская жизнь - сплошной разврат!

Мне не нужна еда и платье,

Поддержка мне - одно распятье!».


Анри закатил глаза, изображая не в меру благочестивого Иоанна; герцогиня рассмеялась.


- Резонно старший возразил:

«Кем ты себя вообразил?

Неужто истина, дружище,

В отказе от питья и пищи?».

«Нет, - отвечает Иоанн, -

Твои слова - самообман.

Постом изматывая тело,

Мы совершаем божье дело!».

Дав сей торжественный обет,

В сутану ветхую одет,

Он с братом старшим распростился

И дальше в странствие пустился...


В глазах аббата плясали чертики - недурной каламбур! Герцогиня зажимала рот ладошкой, Виллеру улыбался. Лишь Мари-Камилла сохраняла каменное выражение лица, что было несколько странно: ведь именно она одобрила выбор Анри.


- Подставив солнышку главу,

Он ел коренья и траву,

Стремясь достичь высокой цели...

Так длилось более недели.

На день десятый наш монах

Совсем от голода зачах

И поспешил назад, к деревне,

Где брат его гулял в харчевне.

Глухой полночною порой

Он стукнул в ставенку: «Открой!

Твой брат несчастный - на пороге,

И он вот-вот протянет ноги!

Изнемогаю без жратвы!..».

Но старший брат сказал: «Увы!

Для тех, кто ангелоподобны,

Мирские блюда несъедобны!».

Монах скулит: «Хоть хлебца дай!».

Хохочет брат: «Поголодай!

В питье и пище - проку мало,

А здесь у нас - вино да сало!».


- Боже, какая жестокость, - скептически посочувствовала Мари-Камилла несчастному Иоанну. Анри расхохотался, вырвал у лютни новую бурю звуков и продолжил:


- Взмолился бедный Иоанн:

«На что мне мой поповский сан!

Пусть голодают херувимы,

А людям есть необходимо!».

Ну, тут его впустили в дом...

Сказать, что сделалось потом?

Монах объелся и упился

И, захмелев, под стол свалился.

А утром молвил Иоанн:

«Нам хлеб насущный Богом дан!

Ах, из-за пагубной гордыни

Я брел голодным по пустыне!

Попутал бес меня, видать!

В еде - Господня благодать!

Видать, Господь и в самом деле

Велит, чтоб пили мы и ели!».


Песенка закончилась, Анна-Женевьева зааплодировала.

- Одно удовольствие - слышать такое из уст священника, - не удержавшись, съехидничала хозяйка замка. - Веселенький у нас великий пост! Вино, мясо и песенки. Это я понимаю.

- Сударыня, вы меня осуждаете? - засмеялся Анри и молитвенно сложил руки. - Прошу, простите меня!

- Я - тот самый бес, что сподвиг вас это петь, так что не у меня вам просить прощения. Все хорошо, аббат. Не сопроводите ли вы мою кузину в дом? Она, кажется, замерзла. Мы с шевалье де Виллеру скоро к вам присоединимся.

Анри немедленно вскочил и предложил руку Анне-Женевьеве. Теодор смотрел, как они удаляются, весело разговаривая. Когда парочка скрылась за поворотом дорожки, Виллеру повернулся к хозяйке замка и обнаружил, что ее нет.

Привычка взяла свое: проверив, на месте ли кинжал (шпаги, увы, с собой не было), Теодор встал и бесшумно двинулся в ту сторону, куда, как ему показалось, ушла Мари-Камилла. Мало ли, что с ней может случиться... Её серое платье мелькнуло впереди, Теодор ускорил шаг и вышел на одну из лужаек.

Мари-Камилла стояла у подножия установленной здесь скульптуры. На голове мраморного Давида еще лежала снежная шапка. Госпожа де Ларди-Коломьер молча созерцала белого юношу с фиговым листочком. Теодор остановился неподалеку, боясь помешать.

- Память иногда делает с нами странные вещи, да, шевалье?

Он вздрогнул.

- Почему вы это сказали?

- Опять вы отвечаете вопросом на вопрос. Я покладистее вас, и потому скажу. Сегодня я увидела в глазах аббата де Вильморена прежнего мальчика Анри и подумала, кто же отражается в моих собственных глазах. Какая-то циничная старуха, да? - она, наконец, повернулась и посмотрела на Теодора. - Цинизм - великое изобретение человечества, но нельзя вечно быть циником с самим собой. Вы согласны?

- Сударыня, вы стоите по колено в снегу, вы замерзнете.

- Но за Анри я рада, - продолжала она, будто не расслышав. - Поет всё те же песенки, возрождается из пепла и вместе с тем мудреет... И как-то выжил без цинизма. Ну, а вы? Из чего скована ваша броня? А на маске что нарисовано?

- Смотрите и увидите, - сказал Теодор. - Вам виднее, маска к вам обращена... И снова я предлагаю покинуть эту полянку. Не хватало еще, чтобы вы заболели.

Мари-Камилла бросила взгляд на Давида.

- Если бы статуи могли говорить..., - она покачала головой и не окончила фразу. Теодор сделал несколько шагов и взял Мари-Камиллу под руку; они вместе двинулись к дому. - Простите меня, шевалье, я таскаю вас по лесу, а вы еще не вполне здоровы.

- Вполне. И завтра отправлюсь с ее высочеством на мессу в Санлис.

- Отговаривать вас бесполезно, да? Ну что ж, - она похлопала его по руке. - Тогда сейчас вы выпьете свое лекарство... Простите, это все чудачества старой девы, нерастраченный материнский инстинкт: мне просто необходимо о ком-нибудь заботиться. Но не вздумайте предлагать мне котенка.

Теодор улыбнулся, вспомнив Труве.

Странное поведение Мари-Камиллы не давало ему покоя некоторое время; но вскоре хозяйка замка пришла в свое обычное настроение, и Виллеру решил отложить расспросы на потом. Он не был уверен, что вообще имеет право что-то спрашивать.


^ Автор: Taja

отправлено: 10.12.2004 19:39


Но Мари-Камилла заговорила сама, не дожидаясь вопросов.

Обедать было рано, но все замерзли, и хозяйка замка распорядилась подать легкую закуску и подогретое вино. Выпив по бокалу, Анри и Анна-Женевьева удалились в гостиную - разучивать к Пасхе дуэт на текст из Псалтыри, который выбрали накануне. Наблюдать за золотистой головкой герцогини можно было и не выходя из комнаты, где осталась Мари-Камилла. Она всего лишь пересела к окну и принялась за вышивание. Виллеру расположился в кресле таким образом, что ему была видна и герцогиня, и госпожа де Ларди-Коломьер.

- Я обещала рассказать вам, Теодор, некую сказку. Может быть, все ее содержание - чистая правда. Ведь сказки тоже далеко не всегда состоят из вымысла, не так ли? - Мари-Камилла говорила негромко, неторопливо перебирая цветные нитки, намотанные на катушки. - Зависит лишь от того, наколько близко к сердцу ты все воспринимаешь.

Виллеру повернул голову.

- Прикройте дверь! - попросила Мари-Камилла. - Хотя можете оставить и так. Все равно наши голубки будут петь, пока не охрипнут. Им ровным счетом наплевать на наше присутствие, но зато мне удобнее будет говорить. Не люблю рассказывать сказки громко...

Теодор встал и в самом деле прикрыл одну створку дверей. Госпожа де Ларди-Коломьер была права: ни герцогиня, ни аббат даже не оглянулись на тихий шорох.

- Ну вот, теперь гораздо лучше, - одобрила его действия Мари-Камилла. - Присядьте поближе к камину. Так мы сможем видеть друг друга, и вам будет тепло.

И против этого Теодор ничего возразить не мог.

- Итак, в прекрасной, просто-таки сказочной местности жили-были девочка и мальчик. Девочка была вторым ребенком в семье, мальчик - единственным. И родители девочки, и родители мальчика принадлежали ко вполне достойным семействам. Не принцы крови, но все же... Мальчик был на два года старше девочки. Дома их располагались на расстоянии полутора лье друг от друга. Семьи поддерживали самые теплые отношения. Девочку звали Мари, мальчика - Франсуа...

Мари-Камилла на секунду умолкла, чтобы переменить нитку с иголкой.

- Вы ожидали услышать иное имя, шевалье? Подождите, я сейчас дойду и до него. В этой сказке два героя. Однажды дети, гуляя в парке, увидели, как к дому Ле Вассёров подъехала карета. Из кареты вышла мадам Катрин Ле Вассёр и незнакомая женщина с маленьким ребенком на руках. Женщина была хороша как фея, но бледна и чем-то подавлена... Теперь-то я знаю, чем. Ребенок, которого она привезла в Кур-Санлис, был незаконнорожденным. Несчастную Мари-Клод, фрейлину королевы Марии Медичи, выгнали из дома в том, в чем она была, едва узнав, что она вступила в связь с женатым мужчиной и осмелилась родить дитя вне брака. Но Катрин оказалась верной подругой. Она не побоялась молвы и осуждения и привезла молодую мать и ребенка к себе. Никто даже не сомневался, что малыш - дитя благородных родителей. В замке нашлось все, что нужно: небольшая комната для Мари-Клод, место за столом, няня для малыша Анри... Словом, все пошло на лад. Дети росли, их дружба крепла, и разница в возрасте между ними была не такой уж большой, чтобы мешать возникновению общих интересов... Мари-Клод через три года вышла замуж за своего любимого, который неожиданно овдовел, и покинула замок. Но Анри остался жить в Кур-Санлисе. Несмотря на то, что он был признан законным ребенком, и пятно с его имени было смыто раз и навсегда, Мари-Клод постоянно помнила, что появление сына лишило ее слишком многого... Я не буду ее осуждать, но она его попросту бросила. Откупилась деньгами, притом щедро откупилась, и попросила подругу отдать мальчика в духовную семинарию, едва тому исполнится десять лет. Искупать грехи отца и матери...

- Вот, значит, как..., - пробормотал Виллеру.

- Да, шевалье, именно так. Но мадам Катрин любила приемного сына сильнее, чем собственного. Они были такими разными мальчишками. Франсуа - огонь и ветер, яркий, стремительный, живой. Вспыльчивый, но отходчивый. Верное сердце, постоянное в своих привязанностях. Честный до смешного... Знаете, вы порой очень на него похожи. Не внешне, разумеется - внутренне. А Анри был для баронессы Ле Вассёр чем-то средним между дочкой и сыном. Хорошенький синеглазый ангелок, тихий, покладистый, спокойный... Вот так время шло и шло, дети выросли. Мари-Камилла, к великому сожалению своей матери, была похожа на своего отца. И совсем не желала становиться примерной барышней. Еще бы! Если Франсуа поехал на охоту - она отправлялась с ним, непременно в мужском седле. Если Франсуа затевал драку, рядом непременно была и Мари-Камилла. О чем говорить, если их с детства дразнили «женихом и невестой» и говорили, что они Богом созданы друг для друга? Родители и не скрывали своих планов видеть их со временем мужем и женой. Мари-Камиллу печалило лишь одно. Была на свете штука, которую Франсуа слишком сильно любил. Воинская слава. Поэтому прежде, чем жениться на своей суженой, Франсуа решил пять лет отслужить на благо Франции. Король как раз объявил о создании гвардейского полка. Франсуа-Абер Ле Вассёр стал лейтенантом гвардии. Было ему в ту пору двадцать три года. Мари-Камилле минуло двадцать, Анри - девятнадцать.

Виллеру поперхнулся яблоком.

- Это способ поинтересоваться, сколько мне лет? - усмехнулась Мари-Камилла. - Я, собственно, и не скрываю этого, Теодор. Мне тридцать девять. В марте стукнет сорок. Плохо выгляжу?

Теодор не сразу нашелся, что ответить на подобную откровенность.

- Вы выглядите превосходно, сударыня.

- Выгляжу на свое! - безжалостно констатировала факт госпожа де Ларди-Коломьер. - Но благодарю за галантность... Или вы поражены тем, что Анри всего на год с небольшим младше меня? Что ж, это каприз природы. И я, признаться, рада тому, что так получилось. У бедняжки Вильморена единственное подлинное богатство - его красота. Хотя я бы поспорила: богатство это или все же проклятье. Одно часто соседствует с другим... Но я отвлеклась. Итак, в 1624 году Анри должен был закончить Наваррский колледж. Госпожа Ле Вассёр приложила все усилия для того, чтобы ее приемный сын туда поступил. Это Франсуа терпеть не мог сидеть за книгой и забивать голову науками. А Анри, напротив, был усидчив и терпелив. Ум у него был пытливый, все предметы ему давались легко. К тому же характер его с годами ничуть не изменился: тихий, скромный, услужливый юноша, одержимый лишь получением знаний. Он шел первым учеником на своем курсе, и преподаватели предсказывали ему большое будущее...


отправлено: 11.12.2004 17:43


- А потом появилась она? - Виллеру понял, к чему идет дело.

- Да, шевалье! - иголка вновь начала быстро и сноровисто порхать по канве, оставляя за собой желтый след. - Анри приехал после Рождества домой на несколько дней, привез письма от Франсуа. Я, зная о том, что они должны были встретиться, помчалась встречать его. И не смогла ждать ни минуты, когда письмо оказалось в моих руках. Читала и перечитывала признания, которые были адресованы мне. Сладостное занятие для молодой девушки, временно разлученной с любимым... Мы с Анри сидели на пеньке у дороги, и мимо нас проехала блестящая кавалькада. Дамы, кавалеры... Я знала, что герцогиня приехала в Дампьер, и сказала об этом Анри. А тут и сама герцогиня появилась. Она и еще две ее подруги отстали от остальных.

- И герцогиня уронила веер? - спросил Виллеру.

- А вы-то откуда знаете? - иголка вопросительно замерла и не спешила нырять под ткань.

- Анна-Женевьева при аббате тоже уронила веер. На святого отца точно столбняк нашел.

- Еще бы! Тогда он тоже встал словно соляной столп из Библии. Бедный мальчик! Хоть ему и было двадцать лет, но он ни разу не влюблялся, и вообще - был таким добродетельным и чистым, что даже не верилось. А перед ним на лошади сидела ослепительная красавица: каштановые волосы, голубые глаза, румянец на щеках... Разумеется, он потерял голову, прямо не сходя с места. Мари де Шеврез не обратила бы на деревенского невежу ни малейшего внимания, но Анри, на свою беду, тоже красив. Они подчас напоминали брата и сестру. Почти один и тот же вид красоты в двух ипостасях, мужской и женской. Словом, Мари решила, что прехорошенький наивный сосед стоит внимания. И поцеловала его в знак благодарности. Чем окончательно погубила... Через две недели он был уже в полной зависимости от ее капризов. Она же придумывала все новые и новые способы поиздеваться над ним. И ее приближенные дамы - тоже. На Анри было страшно смотреть. Он напоминал тень. Его отвергали, он готов был наложить на себя руки от отчаяния, но тут же Мари сменяла гнев на милость и дарила ему улыбку или четверть часа беседы почти наедине... И так продолжалось почти год. А потом..., - Мари-Камилла глубоко вздохнула. - Потом Анри оказал ей какую-то важную услугу. Настолько важную, что герцогиня, наконец, решила перестать играть с ним в кокетство и приступила к активным действиям по превращению мальчика-поклонника в «настоящего мужчину». Я-то все сразу поняла в первое же утро, как он от нее вернулся. Еще до того, как он признался мне - а у нас отродясь никаких тайн друг от друга не водилось... Дальше пошло еще хуже. Если раньше Анри просто сох и мучался, то после того, как Мари сделала его своим любовником, стал вовсе невменяемым. И когда кто-то из его духовных наставников заклеймил мадам де Шеврез как одержимую дьяволом шлюху, которая раздвигает ноги перед кем попало, сорвался. Хорошо еще, что дело было в семинарии, при Анри не было шпаги. Он уже тогда фехтовал мастерски - даже лучше, чем Франсуа, хотя ходил на занятия куда реже, чем его брат. Франсуа надеялся на свою силу и ловкость, а Анри не стеснялся признавать, что Господь обделил его физической мощью, и просил показывать ему в два раза больше приемов и уверток...

- И чем дело закончилось?

- Тем, что отец Бриар полетел с лестницы вверх тормашками на виду у всех старшекурсников Наваррского колледжа. Святого отца спасло от гибели только его телосложение: он был маленьким и круглым... Понятно, что Анри до рукоположения не допустили. И вообще дали понять, что о церковной карьере на ближайшие годы придется забыть. И уже через неделю Анри, благодаря высокому вмешательству одной дамы и заступничеству Франсуа, оказался в рядах гвардейцев.

- А что же мадам де Шеврез?

- О, роман продолжался! Анри регулярно узнавал о ее изменах, протыкал шпагой очередного претендента на кусочек сердца ветреной красотки и тем самым покупал для себя еще некоторое время высочайшего внимания. Она держала его так крепко, как могла. И, видимо, по-своему любила. Заваливала подарками, не выпускала из спальни... Доверяла разные мелкие и не очень мелкие поручения... Когда она исчезала, он словно прозревал. Вспоминал про нас, приезжал в гости. Начинал ревностно относиться к службе. Со временем ему надоело тыкать шпагой в многочисленных поклонников своей возлюбленной, и он пошел по другому, более приятному и гораздо менее рискованному пути - начал крутить романы с подругами прекрасной Мари. Глупенький, думал, что она поймет... А ее это все забавляло. Я потому и поражаюсь, что Анри не стал циником. Философом - да. Но циничности в нем так и не появилось... Что дальше? Ах, да... Война. Ла-Рошель. Гвардейцы были не особо заняты в военных действиях. Но Франсуа хотел вернуться героем. И полез в самое пекло, прихватив с собой еще десяток таких же сорвиголов... Шел третий или четвертый месяц осады, гугеноты еще вовсю отстреливались и совершали дерзкие вылазки за пределы крепости. А потому наши сорвиголовы нарвались на отряд человек в пятьдесят. Хорошо вооруженный. Закипела драка. Шум долетел до лагеря католиков, кинулись на помощь. Но поздно. Когда подкрепление подоспело, королевские гвардейцы обнаружили на дюнах девять трупов своих товарищей. Видно было, что они умерли как герои и дорого отдали свои жизни. Франсуа был убит выстрелом в голову. Стреляли сзади, предательски...

- Откуда вы знаете?

- Два гвардейца выжили. И оба рассказали одно и то же...

Мари-Камилла умолкла. Видно было, что давно пережитое вновь нахлынуло на нее, и женщину душат слезы. Но она не заплакала. Только побледнела.

- Я узнала про все почти тут же. И примчалась в лагерь на десятый день после гибели Франсуа, послав вперед себя гонца. Мне не хотелось, чтобы мой любимый был похоронен так далеко от моего и своего дома... Всю дорогу жалела о том, что не смогла уберечь его. И о том, что Бог не послал мне ребенка, хотя мы с Франсуа были не только женихом и невестой, но и любовниками... Я думала, что сойду с ума. Я бы и сошла, но мне помог Анри. Сам того не подозревая. В лагере я узнала, что живы двое молодых дворян из состава того отряда, что ездил с Франсуа. Оба тяжело ранены и находятся на грани жизни и смерти... Каково было мое удивление, когда в палатке хирургов я обнаружила Анри! Он и вправду был одной ногой на том свете. Три ранения, причем опасные. И это - при его-то неважном здоровье! Второму гвардейцу было несколько лучше. Анри с момента, когда их нашли, ни разу не пришел в сознание. А Мишель его не терял ни на секунду. Вот он мне и рассказал все, как было. Анри защищал командира до последней секунды, когда заряды и у той, и у другой стороны закончились, и начался бой на шпагах. Он бился уже над трупом...

Виллеру, потрясенный этой горькой исповедью, не мог сказать ни слова.

А Мари-Камилла продолжала:

- Домой мы возвращались вместе. Для Франсуа я наняла закрытую карету, куда поставили гроб. Анри на носилках перенесли в тот экипаж, в котором поехала я. По дороге он метался в горячке, и я с ужасом думала, что потеряю и его. А он дорог мне как брат, Теодор. Думаю, без лишней скромности, что и я ему тоже очень дорога... Но Господь не допустил такого удара. Анри выжил. Выздоравливал долго. Его качало от ветра, когда врач, наконец, разрешил ему вставать с постели. Я заново учила его ходить. А эта..., - Мари-Камилла недобро прищурилась на солнечный диск, - эта сиятельная вертихвостка, именем которой он бредил, даже ни разу не осведомилась о его здоровье. Я, разумеется, лгала ему, что герцогиня уже несколько раз порывалась навестить своего любимого Анри и постоянно присылает письма. Вы будете смеяться, но он верил. У меня не было сил отнимать у него веру и любовь. Записки составляла моя горничная, Жанна. Поверите ли, шевалье, у нее и мадам де Шеврез был совершенно одинаковый почерк!.. Моя доброта сыграла злую шутку. Потому что, едва вернувшись в Париж, Анри снова очутился у ног своей богини. Странная штука - любовь, вы не находите?

Теодор вздохнул.

- Я вас утомила, шевалье... Подождите, осталось немного. Франсуа был мертв. Я слишком долго приходила в себя, чтобы полюбить кого-то еще, и осталась в старых девах. Признаться, я теперь даже рада этому. Я никому ничем не обязана и могу жить так, как хочу. С нами все ясно. А Анри... собственно, он поплатился за свою преданность. Хотите знать, как именно? Чтобы больше не мучать себя вопросами, что это за человек?

Виллеру кивнул. Уж если узнавать что-то, то до конца. Иного случая не представится. Тем более, что за стеной по-прежнему звучал клавесин и лились два голоса: мужской и женский. Хорошо, что они пели. Любая пауза заставила бы Теодора встать с места и заглянуть в соседнюю комнату.


^ Автор: Теодор де Виллеру

отправлено: 12.12.2004 16:23


Мари-Камилла снова глубоко вздохнула, лицо обрело обычное, чуть насмешливое выражение. Спокойно продолжая вышивать, она продолжила все тем же тоном умелой сказочницы:

- Мари де Шеврез постоянно плела интриги. Она так не любила кардинала, сколько раз вместе с королевой пыталась устроить Ришелье неприятности – вспомним хотя бы давнее дело с сарабандой... Не слышали? Как-нибудь расскажу, презабавный был случай. Как бы то ни было, терпение Ришелье истощилось, и в тридцать третьем году он сослал герцогиню в Дампьер. Анри последовал за своей возлюбленной – разве мог он ее оставить? Он по-прежнему проводил с ней все свободные часы, а Мари-Камилле, о которой он иногда вспоминал, доставались разговоры, полные любви и боли – в этой истории любовь и боль всегда шли об руку. Впрочем, в какой они не идут?.. Ссылка в Дампьер, разумеется, не успокоила Мари де Шеврез, и она начала собирать вокруг себя новых и старых поклонников, привязывая их к себе старым, как мир, способом. Представьте себе отчаяние Анри, шевалье. Бедный мальчик... он был с ней в горе и радости, но эта женщина не способна оценить самопожертвование. Его любовь она принимала, как само собой разумеющееся.

Стежок за стежком, стежок за стежком.

- Ришелье, который ненавидел герцогиню не меньше, чем она его, окончательно потерял терпение и сослал ее в Турень, в замок Кузьер. Но если он полагал, что это ее успокоит, то ошибся. За Мари последовал весь сонм ее поклонников, а в Турени она обрела несколько новых, например, небезызвестного Марсильяка. Говорят, она даже имела любовником архиепископа Турского! Ему было восемьдесят лет, но, зная Мари, тут нечему удивляться... Анри, конечно же, поехал за ней. Он не писал Мари-Камилле и никак не давал о себе знать...

Иголка сверкала в падающем из окна свете острым лучиком.

- Мадам де Шеврез плела нити очередного заговора по смещению Ришелье. Анри был замешан в этом по уши, исполнял ее поручения. Королева, говорят, охмурила хранителя королевской печати... А мадам де Шеврез – всех остальных. Она отправила графа де Жара, одного из самых жарких своих воздыхателей – простите мне этот каламбур – с неким посланием в Англию. Но Ришелье не был бы Ришелье, если бы не просчитывал все на несколько ходов вперед. Де Жар был схвачен и брошен в Бастилию; сначала он пылко отказался говорить, дабы не опорочить любовницу, но каленое железо быстро его убедило. Он назвал все имена, и в числе первых – Анри де Вильморена. Когда явились к герцогине де Шеврез, она одним своим словом могла выгородить Анри, заявив, что де Жар из ревности лжет. Доказательств участия Вильморена в интриге было не так и много... Но Мари, эта замечательная, великодушная Мари, предпочла подтвердить слова графа, дабы спасти его голову от плахи, скинув основную вину на Вильморена...

- Боже, – Теодор был потрясен.

- Де Жар взошел на эшафот, публично покаялся в грехах и был помилован. Анри, вовремя предупрежденный, собрался бежать в Испанию – его бы никакое публичное покаяние не спасло. Даже тогда он не верил, что его обожаемая Мари его предала, сваливал всю вину на де Жара, на других... Герцогиня была сослана, на сей раз за границу. По дороге, путешествуя инкогнито, Анри наткнулся на нее, совершенно случайно... Своим излюбленным способом герцогиня вербовала себе очередного сторонника. Анри убил его на месте, после чего отправился в Испанию, уже не оглядываясь... Из Мадрида Анри написал Мари-Камилле; насколько она сумела прочесть между строк, он виделся там в последний раз с мадам де Шеврез, и эта встреча окончательно убедила его в ее предательстве. С тех пор Анри не виделся с герцогиней и понемногу начал приходить в себя, хотя раны подобного рода не заживают никогда. Он стал священником, но во Францию смог вернуться лишь после смерти Ришелье. И вот он здесь, и Мари-Камилла желает ему счастья.

Теодор молчал. История, рассказанная госпожой де Ларди-Коломьер, очень многое объясняла и совпадала с догадками Виллеру. Ему было очень жаль Вильморена, и он понимал его чувства – особенно теперь. Что ж, аббат заслужил счастье – и если он, действительно, питает нежные чувства к Анне-Женевьеве, Теодор не был намерен мешать. Обоим.

- Вы успокоили меня, сударыня, – сказал он.

Мари-Камилла приподняла бровь.

- Я рассказала вам такую страшную сказку и – успокоила?

- Невероятно, но так.

- Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, – она улыбнулась. – Ну что, шевалье де Виллеру, я переманила вас на свою сторону?

- Если это не будет расходиться с моими прямыми обязанностями, то да, сударыня.

Мари-К