Реферат: Тайна третьего кургана

ТАЙНА ТРЕТЬЕГО КУРГАНА


Нас привезли в село, когда уже совсем стемнело. Ни сил, ни времени знакомиться с Еранским не было. Мы остановились на окраине, за пустыми, брошенными домами и сараями, кое-как поставили палатку и легли спать, От рюкзаков горели плечи, ломило поясницу и шею. Пройдя десять километров от при­стани до поселка Ново-Еранское, мы рассчитывали передохнуть там, но расторопный председатель сельсовета Крапивин отыскал нам грузовик и отправил в Еранское.

Впятером мы едва поместились в двухместной палатке. Ле­жать можно было только на боку. Первым захрапел Ваня Шкуматов, лежащий с краю, и Стас Кареев немедленно среагировал на это.

— Хорошо же его натренировали в армии... — пробурчал он. — Чем бы ему нос заткнуть?.. Уснешь тут как раз...

Шкуматов месяц назад демобилизовался из десантных войск, ходил еще в гимнастерке со значками на груди и яловых сапогах. Между ним и десятиклассником Кареевым с самого начала пути, в Ленинграде, проскочила искра. Они не признавали друг друга и всю дорогу либо спорили, либо переругивались. На пароходе, когда мы плыли в Ново-Еранское, я понял, в чем тут дело: соперники. Впрочем, второкурсница Алена Колесникова ни на кого из них не обращала внимания. Она больше держа­лась с Сергеем Бычихиным, «вольноопределяющимся» нашей археологической экспедиции. Сергей поехал с нами за счет соб­ственного отпуска, был старше меня всего на год, и хотя мы учились когда-то вместе, успел уже защитить кандидатскую и был, конечно, интереснее рабочих экспедиции — Шкуматова и Кареева. Алену мы тоже взяли рабочей, и лопата для нее была заготовлена, но у Алены были и свои дела — фольклорная практика. Колесникова училась на филологическом и к архео­логии была равнодушна, потому с нее взяли слово, что записы­вать свои песни и сказки она станет в нерабочее время.

Алена всю дорогу общалась с Бычихиным: они рядом сидели в самолете, потом вместе гуляли по палубе парохода, и даже в кузове грузовика их подбрасывало вместе. Вероятно, это очень злило Ивана с Кареевым, и они начинали ругаться. Однако Сер­гей только разговаривал: ее вещи — сумку, диктофон и фото­аппарат — несли по очереди ребята. Их главный соперник вскоре должен был исчезнуть. Сергей рассчитывал после раскопки пер­вого же кургана Еранского могильника уехать обратно в Ленин­град.

К часу ночи, как мне показалось, спали уже все. Я тоже на­чинял дремать, но лишь закрывал глаза, как в сознании воз­никали обрывки фраз из дневника профессора Овалова. Этот дневник я вез с собой в полевой сумке. Собственно, из-за него и затеялась наша экспедиция. Дневник прислал Бычихину какой-то любитель археологии, дальний родственник профессора, при­слал, чтобы оспорить статью Сергея, опубликованную в журнале. Мы были специалистами по железному веку. В своей статье Бычихнн писал, что в районе Еранского существовала окуневская культура и только много севернее — карасукская. Любитель же заявлял, что ни той, ни другой здесь нет, а есть третья, нам неизвестная и описанная в дневнике Овалова. Сергей отнесся к этому спокойно и даже не захотел возглавлять раскопки.

Фактами из дневника на нашей кафедре заинтересовались. Возникло два лагеря. Первый утверждал, что Еранский могильник карасукской культуры, второй лагерь вместе с Сергеем от­носил могильник к окуневской.

Сам Овалов ничего не утверждал. Он попросту раскопал одну могилу из кургана, точно описал все найденные там предметы и сделал зарисовки. Ни к той, ни к другой культуре его факты не подходили...

В добросовестности изучения могильника Оваловым не сомне­вались. Смущало другое: Овалов был профессором геологии и в двадцать первом году искал в тех местах свинец.

Я один не вступал в споры и предполагал новую культуру. Вернее, поддерживал позицию археолога-любителя и самого Ова­лова. Мне говорили, что я делаю это по молодости и неопыт­ности, однако наш завкафедрой разрешил провести раскопки.

Это была моя первая самостоятельная экспедиция. До сего времени я работал «на подхвате» у других, несколько лет у того же Бычихина, и уже не надеялся вырваться из положения вечного младшего научного сотрудника.

Сергей ехал со мной для того, чтобы взглянуть на раскопки, убедиться в своей правоте. И заодно убедить меня. Официально его не отпускали, но Бычихина не надо было учить, как от­стаивать свое мнение. Он взял отпуск и поехал за свой счет.

Чем ближе мы были к Еранскому могильнику, тем сильнее одолевали меня сомнения. Да и Сергей нервничал, хотя умел сдерживаться. Вот и сейчас он спокойно спал.

В старом селе было тихо, лишь изредка и коротко взлаивали собаки. В лесу же, что начинался недалеко от нашей палатки, пела какая-то птица — звучно, с паузами, будто прислушива­лась к своему голосу...

Я поднялся — Алена сидела, прижав палец к губам, и при­слушивалась.

— Кто-то ходит вокруг, — прошептала она, — и лопаты наши трогает. Звенело...

Я чуть раздвинул тщательно заделанный от комаров вход палатки: возле наших вещей, брошенных в беспорядке на по­ляке, стояла женщина в длинном темном платье и мужской шапке. Узнать ее было нетрудно...

Мы увидели ее первый раз, когда ставили палатку. Она возникла неожиданно на фоне темнеющего перелеска у сараев, и мы, обернувшись, стали ждать, надеясь познакомиться с первым местным жителем. Интерес был не праздный: нам требовался проводник, который бы отвел нас к курганам. Искать по схеме, нарисованной Оваловым, — день потеряешь. Наверняка с тех пор все заросло, исчезли дороги и тропы, а в таких деревень­ках о курганах обычно каждый мальчишка знает. Но женщина неподвижно стояла в двадцати шагах и подходить не собира­лась. «Может, это огородное пугало?» — предположил Стас Кареев. «Сам ты пугало...» — бросил Шкуматов.

— Та же самая, — тихо сказал я Алене. — Бродит...

— Может быть, выйти и спросить, что ей нужно? — прошеп­тала Алена. — Дайте я выйду?..

— Шкуматов, вставайте, — сказал Стас и, тяжело вздох­нув, сел, — к вам дама...

— Ладно, салага, помолчи, — отрезал Иван. — Остряк на­шелся...

Оказалось, и они не спали.

— Тихо, — предупредил я и выбрался из палатки. Жен­щина, ничуть не смутившись, оглядела меня и стащила с го­ловы шапку.

— Здравствуйте-ка, — поклонилась она, — солдатик-то, ко­торый с вами, спит, поди...

— Спит, — сказал я, — что вы хотели?

На вид ей казалось за сорок, хотя разглядеть в сумерках ее лицо было трудно. Лишь поблескивал гладкий и высокий лоб да темнели скрученные в узел волосы.

— Больно глянуть хочется, — призналась женщина, и я понял, что она улыбается, — и спросить кой-чего. Бабы-то не верят, врешь, сказывают, Фрося...

— Не спит он, прячется, — донесся из палатки голос Стаса Кареева.

— Перестаньте, ребята, — взмолилась Алена, — что вы, в самом деле...

— Ты-то не знаешь, всех отпускают или нет? — Она при­близилась ко мне. — Я туто-ка в военкомат бегала про Гришу спрашивать, сказывали — скоро...

Сергей Бычихин вышел из палатки и встал рядом со мной.

— Я думаю, ежели отпускать начали, так и Гриша мой при­дет, — продолжала женщина, — поди, не станут держать. Он мне писал, что будто медальку получил...

— В чем дело, мамаша? — спросил Сергей.

— Какая ж я мамаша! — тоненько и как-то счастливо за­смеялась женщина.

Глаза ее сверкнули в темноте, молодо заблестели ровные бе­лые зубы, и мне вдруг стало зябко: она действительно походила на сумасшедшую... Я вспомнил короткий и какой-то странный разговор с председателем сельсовета Крапивиным, когда мы гру­зились в машину. «Вы, ребята, поосторожнее там, в Еранском,— предупредил он, — люди там, знаете...» — «Какие?» — совер­шенно не вникая, спросил я. «Да невеселые, что ли... — неопре­деленно сказал Крапивин. — Если что, говорите, с моего ведома приехали. А я как-нибудь к вам загляну».

— Ой, ты-то, однако, начальник? — ахнула женщина а взяла Сергея за рукав.

— Начальник, — подтвердил Бычихин. — Что спросить хо­тела?

— Солдатика-то вашего как отпустили, на побывку или по ранению? — Она торопливыми руками поймала пальцы Сер­гея. — Ты скажи, скажи, а? Моево Гришу-то когда?.. Военкомат сказывал — как война кончится. Я бегала тут по весне, спра­шивала... А когда она кончится?

— Скоро! — весело пообещал Бычихин. — Если военкомат говорит — придет твой Гриша. Куда он денется! К такой красавице как не прийти! Так что шагай домой.

Я толкнул его в бок, но Сергей исподтишка показал мне ку­лак. Женщина снова рассмеялась.

— Спасибочко, от спасибочко! — восклицала она. — Мне наши-то не верят! Врешь, сказывают, Фрося, чудишь. Все меня дурочкой считают.

Женщина неожиданно выпустила руку Бычихина и шагнула вперед. Я оглянулся: за нами стоял Шкуматов...

— Скажи-ка, миленький, не видал ли ты моево Гришу? — смущенно спросила она, сложив руки на груди. — Григория Криволукова? Веселый такой, с гармошечкой...

— Он не видел, — ответил за Ивана Бычихин. — Они в разных частях служили.

— А-а, понимаю... — разочарованно протянула женщина, не сводя глаз со Шкуматова. — Вы не думайте, я все понимаю... В разных частях, значит...

Она попятилась, затем повернулась и тяжело побежала, гор­бясь, как в прошлый раз. Около минуты мы стояли молча.

— Ты-то зачем вылез? — спросил наконец Бычихин, глянув на Ивана.

— Так, посмотреть... — проронил Шкуматов. — Нельзя, что ли...

— Ладно, мужики, давай спать, — сказал Бычихин и, при­гнувшись, залез в палатку.

Уверенность Сергея меня успокаивала. Я знал и верил в его дипломатические способности еще с прошлых экспедиций.

Мне повезло, что Бычихин поехал со мной. По крайней мере он мог помочь мне начать работы.

Я побродил вокруг палатки, прислушиваясь к петухам в Еранском; тревожиться не было причин. Обыкновенная лесная деревня, тихая и мирная. В сером рассветном сумраке видне­лись крыши домов и пика колодезного журавля... И все-таки было неспокойно. Перед глазами стояло смеющееся лицо сума­сшедшей Фроси.


Утром я пошел искать проводника.

Мы самым подлым образом проспали, и даже тренированный на ранние подъемы Иван Шкуматов дрыхнул как убитый. Сквозь сон я слышал, как в деревне отбивали косы, потом скрипели и грохотали телеги. Крапивин предупреждал, что в Еранском сенокос и днем застать кого-нибудь в деревне трудно. Я надеялся на деревенских ребятишек. Курганы в Еранском были известны, наверняка о них ходили легенды и сказки, и обязательно кто-нибудь из пацанов пробовал копать.

Однако первое, что мне бросилось в глаза и поразило, — на единственной деревенской улице не было детей.

В высыхающей луже, в черной грязи лежала осоловелая от утреннего жара свинья, в тени щербатых плетней валялись со­баки, а вдали, у крайних домов, бродила старая костлявая ло­шадь. Дома стояли прочно, под обомшелыми крышами из дранья, аккуратные, одинаковой постройки, с темными от времени сте­нами со старой резьбой наличников. Палисадников не было, возле некоторых изб стояли кедры и тополя-белолистки. Малень­кие узкие окна были так высоко, что с улицы не загля­нешь.

Овалов же в 1921 году писал, что семьи жителей Еранского чрезмерно многочисленны и в некоторых есть по двенадцать детей.

Я шел серединой улицы, оглядывался на тесовые калитки дворов, но деревня стояла как заброшенная. Не видно было и взрослых, хотя бы старух. Обычно в других деревнях, завидев чужого, любопытные выходили из домов, здоровались и прово­жали взглядами прохожих, бывало, и останавливали, спраши­вая, кто мы, откуда приехали и к кому. Узнав, что мы архео­логи и что в окрестностях деревни будут раскопки, зачастую звали к себе, показывали вещи, найденные на огородах и в реч­ных обрывах, пичкали бесконечными рассказами о загадочных местах в тайге либо о гигантских человеческих черепах, кем-то когда-то выкопанных. Случалось, что самые интересные находка делались именно в этот первый день, в день знакомства с мест­ным населением.

Председатель сельсовета Крапивин, отправляя нас в Еранское, советовал по всем вопросам обращаться к бригадиру лесо­питомника Анастасии Прокопьевне. Дескать, она единственная там может чем-то помочь и вообще человек свой. Но спросить, где она живет, было не у кого. Я стал заглядывать в дворы, стучать в калитки, однако никто мне не отвечал. Бродили пест­рые куры, гудели пчелы — и ни души! Пройдя всю деревню, я уткнулся в жердяной забор, которым было огорожено огромное поле. За полем начинался сосновый бор, и на его фоне угло­вато чернела одинокая избушка. И тут меня окликнули. Я узнал бегущего ко мне человека. Фрося была в том же бесформенном мешковатом платье и шапке, только за плечами ее торчал ствол ружья. Она ловко перемахнула через забор и оказалась возле меня.

— Погоди-ка, милый, — тяжело дыша, проговорила Фро­ся, — кого ищешь-то?

— Людей, — сказал я, — куда народ подевался?

Мне на секунду показалось, что она одна живет в деревне...

— Так на покос все уехали! — улыбнулась Фрося. — А ме­ня туто-ка оставили, кедерку сторожить, заместо пугала... Во­ронье-то ишь чего делает? — Она махнула рукой в сторону ле­тающих на горизонте птиц. — Раньше орешницы семена выклевывали, а теперь-то и воронье расчухало... Я стрелю — они улетают...

— Анастасия Прокопьевна тоже на покосе? — спросил я, стараясь держаться непринужденно. — Дело у меня к ней есть.

— Тожа-а! — протянула Фрося. — Бабка Лычиха осталась да я. Лычиха-то должна помереть скоро. И ее караулю. Про­копьевна наказ дала: как помирать начнет — воды ей подать. Вот я и бегаю в окошко к ней стучать...

Я заметил, что в движениях ее и лице есть что-то девичье: неуловимо-легкое и мгновенное. Казалось, ее насильно обрядили в мешковатое платье и уж совсем ни к чему — в зимнюю шап­ку. Надеть ей нечего, что ли...

— Слышь-ка, солдатик-то где? — доверительным шепотом спросила Фрося, и глаза ее лукаво забегали. — Ой, меня вчера Прокопьевна ругала, так ругала... Не ходи, говорит, к чужим. А я ведь только про Гришеньку спросить... Вы-то надолго к нам пожаловали? Может, к нам с Грунькой на постой пойдете? " Чего в балагане-то жить?..

— Мы археологи, мы возле курганов будем жить, — попро­бовал я объяснить Фросе. — Вот хотел человека у вас найти, чтобы курганы показал...

— Курганы? — насторожилась она. — Так я покажу! Здесь близенько! По тропочке напрямки с версту токо...

Она глядела на меня выжидательно и радостно. Выбора не было. Ребята, наверное, уже свернули палатку и ждали меня.

— Айда, айда! — заторопилась вдруг. — Я скоренько вас сведу и назад. Прокопьевна-то и не узнает!

Я едва поспевал за ней. Фрося не шла, а бежала неросным, торопливым бегом. По дороге она заскочила в один двор и по­стучала в открытое окно. Из избы донесся хрипловатый стару­шечий голос, то ли просящий, то ли недовольный.

— Жива еще! — весело сказала Фрося и устремилась вдоль по улице.

Ребята лежали на траве и меланхолично переговаривались.

— Идем! — скомандовал я. — Минута на сборы.

— Где твой проводник, начальник? — спросил Сергей, не двинувшись с места.

— Вот! — Я показал на Фросю. — Она знает дорогу.

— Да-а... — протянул Бычихин. — С таким проводником нас в соседней области искать придется. Неужели в деревне нет мужиков?

— Нету! — сказала Фрося. — Мужики-то воюют все...

Она присела возле Шкуматова, сложила руки на колени. Иван вскочил и начал одеваться. Сергей задумчиво покусал губу, но, так ничего не сказав больше, обулся и подхватил свою сумку. Через десять минут мы уже шагали за Фросей, огибая деревню со стороны огородов.

Тропа начиналась сразу за деревней, была хорошо набита и тянулась по густым, как плетень, соснякам. В лесу пахло хвоей и багульником, пели невидимые птицы и тонко звенели комары. Мы шли цепочкой, а впереди, шурша подолом, бежала Фрося. Она скрывалась из виду, но возвращалась и поторапливала:

— Экие вы, будто вареные! Шевелите ножками, шевелите!

Труднее всех было Стасу. Он тащил свой рюкзак, связку ло­пат и сумку Алены. Груз сползал с узких плеч, на поворотах его то и дело заносило. Бывший десантник Шкуматов нес раза в два больше, но шагал легко, успевая подтрунивать над Каре-евым. Тот не отвечал и лишь сердито пыхтел.

Примерно через километр мы вышли на берег озера и тут же увидели сосновую гриву. Среди мелколесья она поднималась высоким желтым бором, застаревшим, с огромными перевитыми кронами. У нас, внизу, не было и малейшего ветерка, а на грнве мощно и протяжно шумели деревья. Тропа уверенно повела на подъем, отчего во мне шевельнулось сомнение: вдруг на месте курганов что-то построили и перекопали, уничтожив могильник? Куда-то ведь ходят деревенские по этой тропе? Причем часто. Трава и мох выбиты до песка, до сосновых корней.

Мы поднялись на мыс гривы, и тут Фрося остановилась и села. Ребята как по команде попадали на землю, не снимая ноши. Отсюда хорошо было видно крыши домов Еранского, изгиб реки и озеро. Похоже, что Овалов, описывая расположение кур­ганов, указывал на эту гриву. Люди в железном веке умели вы­бирать место для селений и захоронений...

— Красиво, — сказал Бычихин. — Здесь можно и весь от­пуск прожить... Но где же наши курганы?

— Тута вот, под боком, — засмеялась Фрося и вскочила. — Мешки бросайте, да пошли!

Первый курган оказался неподалеку от мыса. Холм метра два в высоту и пятнадцать в диаметре стоял среди сосен, кото­рые обступали его подошву, очерчивая неправильный круг. Солнечный свет едва пробивался сквозь кроны, и по мшистой земле плясали яркие зайчики. Из дневника Овалова я знал, что курганов должно быть два. Профессор составил абрис гривы, где указывал размеры курганов и расстояние между ними.

Сергей Бычихин забрался на холм и, растянувшись на его вершине, дурашливо закричал:

— Пашка, немедленно соглашайся на окуневскую культуру! Курганчик-то окуневский! Ну?

— Поглядим, — сказал я. — Я верю Овалову.

— Иван, тащи лопату! — приказал Бычихин. — Сейчас мы, не отходя от кассы, проверим содержимое.

Он встал и начал руками снимать моховой покров. Шкуматов послушно отправился на мыс, где лежали наши вещи.

— Стой, погоди. — Я сел перед Сергеем и прихлопнул ру­кой отодранный лоскут мха. — Давай начнем завтра, и все как следует. Потерпи, больше терпели.

Мне показалось, что если сейчас же начать раскопки, то все работы в этом сезоне встанут с ног на голову. Но самое главное, пропадет интерес, азарт, без которых — существовало поверье — не откроется самая важная находка.

Я знал, Сергею будет трудно согласиться со мной. Открытие Еранского могильника — его заслуга, и он имел полное право здесь распоряжаться, несмотря на то, что руководителем раскопок был я. Однако Бычихин согласился, видимо поняв, что его спешка выглядит по-мальчишески.

Занявшись курганом, я совсем забыл о Фросе. Она сидела под сосной и что-то рассказывала Алене, доверительно склонив­шись к ее уху. Я подошел к ним, и Фрося стыдливо вскочила.

— Идти мне надо, — сказала она и поискала кого-то гла­зами, — Лычиха там помирает, воды подать некому...

Она сделала несколько шагов и вдруг спряталась за дерево. Между сосен мелькала гимнастерка Шкуматова. Он нес лопату. Фрося, выглядывая из-за дерева, подождала, пока Иван пройдет мимо, затем пригнулась и побежала.

— Спасибо! — запоздало крикнул я, но она даже не обер­нулась.

— Представьте себе, для нее еще война не кончилась... — тихо и задумчиво проронила Алена. — Тридцать лет войны. Какой ужас!..

Я услышал в ее голосе страх, и ощущение его передалось мне. Что такое тридцать лет войны?.. Нет, я не представлял. Я мог представить войну и эпоху железного века, с подробностя­ми, в деталях. Воображение, так необходимое археологу, рисо­вало жестокую картину побоища. И прошлая война мне виде­лась тоже, я представлял ее с детства. Но для Фроси война — это не бой, а что-то другое. Может быть, ожидание своего же­ниха с фронта, похоронки, пришедшие в деревню, работа, одним словом, героическая жизнь тыла, о которой я тоже знал. Давно нет войны, а сумасшедшая Фрося все еще живет ею...

— Я хотела объяснить, что война кончилась, — не пони­мает, — продолжала Алена. — Спрашивает, где же тогда Гриша? Почему не идет домой? И почему другие не идут?.. Гришу, наверное, убили...

— Нужно ли это объяснять? — размышляя, спросил я. — Важно помнить, Фрося — больной человек.

— Да нет, Павел Александрович, я так... — Она тряхнула головой и встала. — Просто исключительный случай, трагиче­ская судьба... Мысли притягивает. — Алена виновато улыбнулась. — Вы меня вечером в деревню отпустите? Мне нужно узнать, какие тут поют песни. Вы не забыли, что у меня фольк­лорная практика?

Я пообещал отпустить. От кургана мы пошли на мыс, где решили ставить лагерь. Начинались житейские хлопоты, и я старался больше не думать о Фросе.

— Вы знаете, почему она ходит летом в шапке? — неожи­данно спросила Алена. — У нее голова мерзнет. Она простуди­лась на лесоповале в войну и с тех пор носит шапку... Пони­маете?

Я не ответил, прикидывая, как расположить палатки. Мыс был идеальным местом для лагеря. Пожалуй, за все экспедиции я не встречал такой красоты.

Мы с Иваном и Стасом установили палатки, соорудили стол, подготовили площадку для работы с материалом раскопок и принялись разбирать оборудование и приборы. Сергей Бычихин помог растянуть одну палатку, но вдруг заскучал и, прихватив с собой оваловский план, ушел на разведку. Ему не терпелось поскорее начать раскопки. Алена все поглядывала на меня, стараясь оказаться рядом: видимо, хотела еще о чем-то спро­сить. Это злило меня, и я отправил ее готовить обед. Не было уверенности и в том, что она сможет сварить какой-нибудь суп. Я бы не взял ее в Еранское, если бы за нее не попросил Бычихин. Но зато эта милая неумеха отлично знала теорию и любила пофилософствовать — хлебом не корми. Вторым философом-тео­ретиком в экспедиции был школьник Кареев. За дорогу до Еранского я наслушался от него всякого. Багаж его знаний и кругозор, откровенно сказать, иногда меня ошеломляли. Из него мог получиться археолог, ботаник, филолог, а может, и еще кто-то — об этом не знал и он сам. Однако со Стасом было проще, чем с Аленой. Он трудился изо всех сил, хватаясь за самое тяже­лое, не ожидая команды. Изнемогал, злился и, стиснув зубы, пытался не отстать от Ивана Шкуматова. Иван был самым надежным человеком в экспедиции, и я доверял ему больше, чем «философам».

Мы построили лагерь, Алена сообщила, что обед готов, а Бычихина все не было. С момента его ухода прошло часа три. Мы сели есть без него. Как и следовало ожидать, вместо супа Алена изготовила глиноподобную вермишель с тушенкой.

— Да-а... — протянул Стас, — это не французская кухня... Ваш будущий муж, Алена, обязательно умрет от заворота кишок.

— Ешь что дают... — буркнул Шкуматов, — привыкай, мо­жет пригодиться.

Алена самостоятельно вымыла посуду и, скрывшись на ми­нуту в палатку, вышла оттуда с диктофоном и сумочкой через плечо.

— Я иду в поселок, — заявила она и пошла по тропинке вниз. Шкуматов сделал попытку встать, но отвернулся и негром­ко засвистел. У меня тоже было желание пойти с Аленой в Еранское, поговорить с сельчанами, узнать, есть ли легенды о курганах, да и просто так, глянуть, что за люди живут. Кроме Фроси, мы еще никого не знали. Однако мне нужно было гото­виться к началу раскопок и готовить ребят.

После ухода Алены прошел час, а Сергей все не появлялся. Беспокоиться не было причин. Бычихин прекрасно ориентиро­вался в тайге, а заблудиться на выпуклой гриве мудрено. Зна­чит, он нашел что-то интересное? Это как раз меня и волновало. Но что он мог найти любопытного после Овалова, который, судя по дневнику, излазил гриву и ее окрестности вдоль и поперек?

Чтобы отвлечься от сомнений, я принялся объяснять ребя­там азы археологии и правила раскопок. Шкуматов слушал, впитывая слова, как сухая губка, Кареев же задумчиво ковырял пальцем песок, и на лице его время от времени появлялась иро­ническая улыбка.

— Павел Александрович, разве обязательно раскапывать все могильники? — будто невзначай спросил он. — Какой-нибудь древний город — понятно. А могильники?.. Вот вы уничтожите их и напишете диссертацию. И это все, что получит человече­ство. Памятник наших праотцев исчезнет навсегда. А что до­роже? И вообще, кто уполномочил наших современников рыться в костях и эпохах?.. Вопрос, конечно, дилетантский, но...

Я понял, что обыкновенным ответом от Кареева не отделать­ся. Объяснять ему, как я объяснял студентам, зачем нужны обширные раскопки, было бесполезно.

— В самом деле, Павел Александрович, мы вот приехали сюда, ворвались как варвары, разрушили святыню и уехали, — продолжал он, грубовато играя простачка. — Да как у вас рука на это поднимется?

— Заставят, и поднимется, — бухнул Иван Шкуматов. — И никуда ты не денешься. Развел тут демагогию: как, как... Обыкновенно, лопатой. Поумнее тебя люди думали.

— Мне жалко вас, Шкуматов. — Стас улыбнулся и пока­чал головой. — Привыкли в своем стройбате все решать ло­патой...

— Я в десанте служил, в особой группе, понял? — с вызо­вом сказал Иван. — Туда не всех берут... А ты точно в стройбат попадешь.

— Не расстраивайся, Иван, — подбодрил я. — Наш Стас еще молодой. Ему еще осенью писать сочинение «Как я провел каникулы».

— И напишу, — спокойно сказал Кареев. — А вы, Павел Александрович, не уходите от ответа. Если ребенок задает во­прос — взрослый должен отвечать. Иначе у ребенка может сло­житься неправильное представление о мире.

Меня начинал разбирать смех.

— Если я тебе скажу, зачем мы и ради чего роемся в свя­тых костях, это будет слишком просто, — сказал я. — Ты же не хочешь этого?.. Истину в археологии все же находят с по­мощью лопаты.

— Дипломатия — положительная черта руководителя, — проронил Стас. — Ваш намек понял.

Он взял лопату, оглядел ее со всех сторон и, пожав плечами, встал рядом со Шкуматовым. Я открыл дневник Овалова. Учить, решил я, буду на раскопках. Пусть вначале прикоснутся сами к этим «святым костям» и предметам в могиле наших предков, почувствуют трепет от ощущения времени: наверняка многое поймут без объяснений.

Бычихин вернулся, когда солнце садилось в тучу за дальним берегом, отчего сосновый бор на гриве вдруг заполыхал красным, пожарным светом. Я выжидательно смотрел на Сергея, однако он, как всегда, с известиями не спешил. Бычихин съел целую миску остывшей и оттого совсем невкусной вермишели, напился чаю и поинтересовался, где Алена.

— За песнями пошла, — бросил я, едва скрывая нетер­пение.

— Старик Овалов ошибся, — наконец сказал Сергей, — кур­ганов тут не два, а три. Я их сразу и нашел... Впрочем, что ис­кать. Они все вдоль этой тропы...

— Не может быть, — засомневался я. — Овалов — и ошибся?

Сергей молча дернул плечами: дескать, что здесь особен­ного. Не узрел одного, мимо прошел или вовсе не дошел...

— Погоди, а ты нашел тот, что вскрывал Овалов? — ухва­тился я за возможность проверить. — Там должны быть ямы...

— Никаких ям, — отрезал Бычихин, и мне показалось, что он чем-то сильно озабочен. — Выходит так: либо Овалов про­считался, либо... мы просто попали на совершенно другой мо­гильник. Скорее всего, конечно, первое.

— Где же тогда следы от раскопок?

— Не знаю! Не знаю, — раздраженно ответил Сергей. — Я все курганы излазил. Чисто... Может быть, ямы затянуло пес­ком, задерновалось все... Времени-то сколько прошло? Полвека!.. Короче, завтра разберемся, А сейчас я падаю спать. Надеюсь, сегодня гостей от наших соседей не предвидится...

Бычихин скрылся в палатке, а я взял дневник Овалова я открыл на том месте, где он писал о раскопках. Мелкий, убо­ристый почерк профессора читался трудно. Но я уже успел при­выкнуть к нему. Вообще Овалов был педант. Это надо же, почти ежедневно исписывать по полстраницы, фиксируя самую раз­ную и зачастую наверняка ненужную информацию. В толстой тетради можно было найти все: от сведений по экономическому положению местных жителей и их происхождению до описаний растений, животных, геологии района и погоды.

«...Я попросил Фрола Трегубова пойти со мной на раскопки. Фрол очень живо интересуется историей, но своеобразно, — чи­тал я, — часто в наших долгих вечерних беседах, распалившись, он стучит себя кулаком в грудь и говорит: «Мы делаем исто­рию!» Лицо его при этом просветляется...

Поверхность кургана оказалась глубоко задернованной. Мы вырубили дерн с южной стороны погребения и начали осторожно вынимать грунт. Он состоял из крупного желтого песка и мел­кой гальки, хотя повсюду на гриве встречается только мелко­зернистый, пылеватый песок с подзолом. Фрол очень удивился, когда мы на глубине в тридцать вершков обнаружили каменную плиту из глинистого сланца, грубо обработанную металлическим инструментом. Плита прочно зажата, и мне пришлось клик­нуть на помощь Фрола. Бывший матрос и чекист оказался сен­тиментальным человеком. Мне пришлось уговаривать его. Нако­нец мы сняли плиту, под которой обнаружили засыпанный пес­ком каменный ящик. Около часа мы осторожно выгребали пе­сок, пока не очистили два человеческих скелета. Взрослый ске­лет принадлежал мужчине средних лет, судя по крепким, хо­рошо сохранившимся зубам. Кость предплечья оказалась пере­ломленной, а в затылочной части черепа имеется большой вдав­ленный пролом, будто от удара тяжелым кистенем или булавой. Рядом с останками мужчины находится второй скелет, принад­лежащий, судя по тазовой кости, девочке лет 8—12, без каких-либо видимых повреждений. Обстоятельство, что они находятся в одном захоронении, немало поразило моего помощника. Он принялся строить догадки и увлек ими меня. Я мог предполо­жить, что в этом каменном ящике похоронены погибшие в бою отец и дочь, что всего скорее и было. Но Фрол меня поразил. «Может, девчушка-то с горя померла? — сказал он. — Тятьку убили, а она плакала-плакала, да и...» Я понимаю, что русскому мужику присуща сентиментальность. Однако Фрол сказал со­всем другое! Одной своей фразой он сказал, что люди желез­ного века не были дикарями, а чувствовали глубоко, может быть, сильнее, чем мы, — культурная и развитая цивилизация. Ах, как это важно понять в наше жестокое время!..

Список железных предметов, найденных в захоронении:

1. Меч, видимо имевший когда-то деревянную рукоять и ножны, сильно изъеденные ржавчиной, но хорошо заметны обу­шок и лезвие, прямое, длина — 37 сантиметров...

2. Наконечник копья с раструбом и конусным лезвием...» Список был длинным, и я пробежал его глазами, остановившись на концовке описания раскопки. В это время за моей спи­ной встал Бычихин.

— Не ищи, нет там ничего, — сказал он, хлопая комаров на голом животе. — Я уже все проверил.

— Знаешь что? — неожиданно осенило меня. — Они могли зарыть могилу после раскопки. Этот самый Фрол Трегубов мог!

— Где Алена? — спросил Сергей, глянув на часы. — Время одиннадцать.

Я моментально забыл об оваловском дневнике. Внизу, дале­ко за озером, краснели в закате редкие крыши Еранского. Алена была где-то там...

И где-то там я слышал пение. Слов было не разобрать, пу­тало эхо, такое же протяжное и высокое. А пели хорошо. Но пе­ние доносилось не из деревни, а с излучины реки.

— Там Алена! — засмеялся я.

Сергей прислушался, но так ничего и не сказал. Мотив пес­ни был грустный, но эхо каким-то странным образом очищало его от грусти. Казалось, будто поют одновременно два хора и совершенно разные песни.

— Какая интересная акустика! — сказал я, и пение исчез­ло. Вернее, замерла мелодия грустной песни, и эхо, повторив оборванную концовку в вершинах сосен на нашей гриве, мед­ленно пошло на нет.

— Гляди, Павел, я за Алену отвечаю перед ее матерью, — серьезно сказал Бычихин. — И на будущее: одну больше не от­пускай. Поручи вон тому гренадеру, — он кивнул на Шкуматова, — пусть сопровождает.

— Шкуматов! — окликнул я. — Иди встречать Алену.

— Есть! — с готовностью сказал он и рысью, не мешкая, устремился по тропе вниз.

В последнюю секунду я заметил, что вместо значков и зна­ков на его гимнастерке остались лишь темные, невыцветшие пятна.

Алена и Шкуматов пришли за полночь.

— Они не поют... — проронила Алена и бессильно опусти­лась на землю. — Как у меня ноги устали...

— Кто не поет? Тебе что, не понравилось? — удивился я.

— Они... — Алена кивнула в сторону Еранского, — отка­зываются...

— Но я только недавно слышал!

— Это они пели, когда с луга возвращались, — пояснила она, — а в деревню зашли — в рот воды набрали, разговари­вать не хотят...

— Ты сама подумай! — оборвал ее Шкуматов. — Я же тебе говорил: помахай-ка литовкой день на такой жаре — не до песен будет. Вот ты в колхозе не работала и не знаешь. А я с детства испытал! Язык на плечо, и едва ногами перебираешь... Не поют...

— Да не поэтому, — досадливо отмахнулась Алена. — По­молчи, если не понял. За дорогу надоел... Сначала они хорошо меня встретили, Павел Александрович. Я к ним навстречу вы­шла, на речку... Они пели... А когда я сказала, что мы архео­логи и приехали раскапывать курганы, они будто взбесились... И Фрося еще добавила: я, говорит, их на курганы свела. Так ее чуть не избили. Одна женщина даже за волосы ее схватила... Кошмар какой-то...

— Чего кошмар-то? — пробурчал Иван. — В деревне это обыкновенно.

— Давайте по порядку, ничего не пойму! — оборвал я.

— Ну что тут непонятно? — резко спросила она. — Они говорят: не позволим курганы разрывать, убирайтесь откуда пришли! Нехристи, богохульники и прочее... Я боюсь, они что-нибудь с Фросей сделают.

В деревне яростно лаяли собаки, и эхо билось над нашими головами, путаясь в вершинах бора...

С утра отправились на обследование могильника.

За завтраком мы обсуждали вчерашние события в деревне. Сергей озабоченно хмурился.

— Ничего особенного, — пожал плечами Стас. — Простые язычники. Идолопоклонство. Реликтовая община. В такой глу­ши — неудивительно.

— Язычники? — подхватил Бычихин. — Черт их знает, может, и язычники...

— Бросьте вы, — возразил Шкуматов. — Видел я их... Обыкновенные люди.

— У Овалова о язычниках ни слова, — пошутил я. — Он бы обязательно упомянул...

— Допустим, Овалов хоть и профессор, но не бог, — рас­судил Бычихин, — а у язычников на лбу не написано.

— Короче, надо решать, что делать, — сказал я.

— А все давно решено, — спокойно ответил Сергей, — и даже не нами с тобой.

— Я боюсь... — несмело произнесла Алена. — Вы бы ви­дели вчера их лица...

— Не бойся, если чего — так встретим, — заверил Шку­матов, — мужиков у них нету...

— Как нету? — не понял я.

— Ни одного не видел, — сказал Иван, — на шум бы обя­зательно пришли.

— Амазонки-язычницы? Оригинально! — засмеялся Стас. — Для сочинения «Как я провел каникулы» уже слишком. Не по­верят.

Обследование мы начали с дальнего кургана. Я сразу же убедился в точности Овалова: схема расположения могильника совладала, но один курган оказался «лишним», тот самый, что стоял неподалеку от нашего лагеря. Все археологи давно привыкли к обратному: курганов всегда не хватало. То мелиора­торы снесут и распашут холм, то на месте кургана построят что-нибудь или он попросту обвалится в воду вместе с берегом. Но чтобы оказались лишние — такого ни я, ни тем более Бы­чихин не помнили. Все-таки Овалов ошибся, и ошибся приятно для нас. Чем больше могильник, тем обширнее информация. Сам профессор раскопок проводил очень мало, но, путешествуя по Сибири и Дальнему Востоку, открыл много археологически любопытных районов. Это были редчайшие памятники древних культур самых разных эпох: стоянки первобытных людей, могильники, жертвенники, городища. Он составлял подробные опи­сания, фотографировал, зарисовывал, будто специально берег Для нашего времени. Впрочем, в двадцатые годы, при жизни Овалова, было не до археологии. Профессор геологии, бывший преподавв райцентре ставят общий, на весь район. И фамилии погибших все там будут написаны... Я до об­кома дошел. Посуди сам: в Еранское ни один мужик не вер­нулся... Вру, один возвращался, из госпиталя, но не дотянул. В обласке помер, когда в