Реферат: Помощник начальника Нижегородской сыскной полиции коллежский асессор Благово громко чертыхнулся. Опять разгромили квартиру! Иопять с забеленными окнами

ВОХРА.


Помощник начальника Нижегородской сыскной полиции коллежский асессор Благово громко чертыхнулся. Опять разгромили квартиру! И опять с забеленными окнами. Каждую весну в «Полицейских ведомостях» появляется предупреждение обывателям: не закрашивайте стекла, когда переезжаете на дачу! Поставьте чехлы на мебель, повесьте плотные занавеси, если вам жалко обои – но не белите окна. Все напрасно. И когда шниферы – грабители квартир – прогуливаются по улицам в поисках добычи, они легко обнаруживают безопасные для взлома помещения.

Ограбленная квартира принадлежала отставному ротмистру Галахову и находилась во втором этаже дома графини Паниной, что на Рождественской улице. Взлом сегодня утром обнаружил кухонный мужик и сразу сообщил в часть. Пристав отправил городового за Галаховым, который неделю назад переехал с дочерью (он был вдов) на все лето в Козино. Без него протокол пропавших вещей не составить, поэтому и сам Благово остался до поры в управлении. Послал только агента, дабы опросил пока дворника и соседей, а сам раскрыл «Журнал происшествий». Вывел красиво сегодняшнюю дату: «8 мая 1876 года» - и больше ничего написать не успел. Дверь в его кабинет резко распахнулась, вбежал следственный надзиратель Макарьевской части Здобнов и выдохнул:

-Беда, Павел Афанасьич! Убийство.

Коллежский асессор молча стукнул себя кулаком по колену, схватил фуражку с кокардой и выбежал вслед за надзирателем на улицу. Уселись в полицейскую пролетку, с места рванулись в карьер; Здобнов тут же принялся рассказывать:

-Меньше часа назад случилось, прямо, как говорится, средь бела дня. Легковой извозчик Быткин, из кунавинских мещан. Стоял у вокзала на бирже. Лошадь он новую купил неделю назад… Вышел с Гребневской пристани крестьянин, хотел его нанять в Сормово щепной товар везти – и вдруг как схватит лошадь за уздцы и давай кричать! Это, мол, его буланка, которую десять дён назад прямо из стойла у него свели. Быткин ругаться и грозить, а мужик не отпускает и городового зовет. Народ, понятно, заинтересовался; зеваки собрались. И когда городовой к ним уже подходил, Быткин вдруг охнул и назад повалился. Никто ничего не понял сначала, а как подняли возницу – у него нож в спине! Закричали «лови!», а ловить-то некого: парень, что нож сунул, уже до пакгаузов добежал и там скрылся. Однако успели его рассмотреть.

-Ну?

-В общем, офеня это, Павел Афанасьевич.

-Офеня?

Сыщики понимающе переглянулись и дальше ехали уже молча.

Коллежский асессор Благово был видный мужчина в годах между сорока и сорока пятью. Сплошь седые волосы красиво обрамляли высокий лоб; черные усы с сильной проседью, породистое лицо и умные, все замечающие глаза дополняли его облик. В молодости Павел Афанасьевич служил морским офицером и сохранил от той поры подтянутость и строгое щегольство в платье. Уже восемь лет Благово занимался уголовным сыском, прошел путь от простого надзирателя до помощника начальника сыскного отделения. Выше ему хода не было, хотя по способностям и опытности он был достоин высокого поста. Но отделение возглавлял зять губернатора Кутайсова Васенька Лукашевич, лентяй и незадачливый картежник, исполнявший свои служебные обязанности не выходя из дому. Восемь месяцев в году Васенька лечился неведомо от каких болезней на германских курортах, преимущественно тех, где имелись казино. В эти счастливые месяцы Павел Афанасьевич руководил сыском единолично и весьма успешно и был на хорошей заметке у министра внутренних дел. Остальное время ему приходилось играть роль подчиненного, что угнетало его натуру и мешало делу. Сейчас был именно такой период: Лукашевич уедет только в первых числах июня. А тут это убийство!

Иван Иванович Здобнов, пятидесятилетний сыщик, опытный и неглупый человек, хорошо знал обстоятельства своего начальника. Догадывался он и о сложности предстоящего им расследования. Офени – закрытое сообщество, занимающееся отнюдь не только разносной торговлей. Доступ посторонних в это полупреступное сословие невозможен, своих они не выдают. Найти убийцу составит большого труда…

Приехав на биржу Московского вокзала, сыщики сразу по толпе зевак отыскали коляску зарезанного извозчика. Забрали крестьянина – тот упорно отказывался отдать вожжи, хотя и был основательно напуган, и поехали в Главный ярмарочный дом, где помещалась Макарьевская часть. Труп к этому времени уже был доставлен в прозекторскую, и полицейский врач Милотворский делал его вскрытие.

На допросе в части Мефодий Петров Кислухин, крестьянин села Кусторка Тумботинской волости Горбатовского уезда, показал, что узнал свою буланку тот час же, как подошел к коляске. Лошадь тоже учуяла своего законного хозяина и радостно заржала. Кислухин купил кобылу четыре года назад, назвал Ласточкой и весьма ею дорожил, как вдруг десять дней назад, в недобрую ночь, ее свели со двора. Отчаянию мужика не было предела: он подал заявление исправнику, сам обошел округу на тридцать верст, пытался уговорить тумботинских конокрадов - есть там известное полиции семейство Цаловых, которое уже лет восемьдесят занимается этим поганым ремеслом. Но Цаловы только посмеялись… А тут такая удача – нашлась его Ласточка! В подтверждение своих прав крестьянин указал особые приметы кобылы, которые при осмотре подтвердились: большой жировик под левой ганашей1 и незаживающее раздражение на венчиках всех ног от копытной мази.

На вопрос, видел ли он убийцу и момент удара, Кислухин ответил отрицательно. Извозчик охнул вдруг посреди ругани, когда уже подходил к ним городовой, и удивленно оглянулся назад. И повалился в коляску… Мелькнул только картуз, и кудри под ним; человек быстро-быстро удалялся, не оглядываясь, а потом побежал. Догонять его охотников не нашлось, да и не успели бы: до пакгаузов всего полсотни саженей, а там, как в лесу – искать без толку. Но люди, видевшие больше, сказали Кислухину, что парень тот был точно офеня: кубовая рубаха, поддевка с искрой, сапоги бутылками. Под коляской городовой обнаружил брошенные им три набора с басонами2.

-Конешно, они были заодно, - убежденно сказал крестьянин. – Офени да конокрады завсегда об руку ходют: одне наводят, другие воруют. Экий подлый народ! Я так думаю, вашебродие, што концы он прятал, свидетеля резал.

-Из-за какой-то кобылы средь бела дня на убийство пойти? Двенадцать лет каторги. А Ласточке твоей красная цена сто рублей. Что-то, борода, у тебя не вяжется; не бывает такого.

-А бывает! – стоял на своем Кислухин.

Благово оставил его пока при части, велев выяснить посредством телеграфа, есть ли у горбатовского исправника заявление о покраже лошади. Здобнова он отправил на квартиру к убитому, сделать обыск и собрать сведения у соседей и в участке. Сам же вернулся в управление – необходимо было известить о неприятном происшествии Лукашевича и полицмейстера Каргера.

В два часа пополудни в огромном кабинете полицмейстера состоялось совещание. В окна гляделись великолепные заволжские дали, от Часовой башни уступом спускалась к реке белая стена кремля, из майской зелени весело выглядывал одинокий купол Симеона Столпника. Но правоохранителям было не до красот. Более всех ярился Васенька – подняли с дивана, заставили прийти на службу, звери! Каргеру тоже умышленное нераскрытое убийство было ни к чему. Как обычно убивают в Нижнем Новгороде? Так же, как везде в России: повздорят двое за шкаликом, один второго хвать топором! и в участок с повинной. Вот труп, вот убийца, вот мотив. Или жена мужа отравит шнейфуртской зеленью за то, что ее, несчастную, двадцать лет смертным боем бьет, как напьется…Тоже все понятно. А тут средь бела дня зарезали извозчика, и убивец скрылся. Кто? За что? Поди, уж и губернатору доложили…

Николай Густавович Каргер пришел в полицию из лесничих. Усердный служака, как и положено немцу. Честен – взяток не берет. Служить под его началом Благово был согласен: хотя полицмейстер и не понимал ничего в сыске, но надворному советнику доверял, уважал и поддерживал. Приходилось Каргеру защищать его и перед Кутайсовым. Нижегородский губернатор приходился внуком любимому брадобрею Павла Первого, произведенному им за сие высокое искусство в графы Российской империи. Поверхностный и легкомысленный, Павел Ипполитович Кутайсов терпел столбового дворянина Благово только по необходимости: должен же кто-то нести службу заместо его зятя…

-Ну, что там у вас, господа сыщики? – спросил полицмейстер.

Лукашевич молча взглянул на Благово, тот раскрыл папку, доложил:

-Сегодня в половине девятого утра на извозчичьей бирже у Московского вокзала неизвестным был зарезан кунавинский мещанин Степан Петров Быткин. Злоумышленника задержать не удалось, он скрылся в пакгаузах. Причины убийства не известны, но перед самым покушением Быткин был уличен крестьянином Тумботинской волости Кислухиным в том, что в упряжке у него стоит кислухинская лошадь, похищенная у последнего десять дней назад. Горбатовский исправник телеграфом подтвердил факт похищения. И последнее: убийца, по всем признакам, принадлежит к офеням.

-К офеням? – удивился Каргер. – Причем здесь эти торговцы нитками? Какое отношение они могут иметь к конокрадству?

-Собственно похищением лошадей они не занимаются. Но замечены во множестве других, весьма серьезных, прегрешений. Офени, господа, - несколько по-учительски продолжил Благово, - особое сословие, полуторговое-полупреступное. Оно тесно связано с уголовным миром, но стоит от него особняком. Представьте людей, которые постоянно перемещаются по углам нашей державы с различным мелким товаром. Торговля бойкая, но небольшая, поэтому офени часто повышают свой доход воровством. Известны случаи ограбления ими путников, и даже с убийствами. Яды, которыми травят у нас в деревнях волков и нелюбимых мужей, все достаются через офеней. Сбыт фальшивых банкнот мелких номиналов, а также оловянной монеты за серебряную – многолетний их промысел.

Офени – очень закрытое сообщество, со своими обычаями, даже со своим языком, непонятным постороннему. Язык этот, кстати, намного превосходит по сложности «байковую музыку» уголовных – в нем более тысячи слов. Имеются даже внутренние наречия: галисовский, мотройский и ряд других. Сами себя офени считают ни больше ни меньше, как особым народом под названием «масыки», жившим в IX веке. Настоящие офени происходят исключительно из четырех уездов Владимирской губернии: Ковровского, Вязниковского, Суздальского и отчасти Судогского. Они действительно ощущают особую общность, как бы единую кровь (вохру, на их языке), и друг за дружку стоят горой. Лет тридцать назад у них появились подражатели – мелкие торговцы из Подольского и Серпуховского уездов; но это только имитаторы. Настоящие офени их презирают и частенько поколачивают. Никакой корпорации поддельщики не составляют и к нашей истории отношения не имеют. В 1700 году, согласно собственной офенской легенде, царь-лев Петр Великий согнал их со своих мест притеснениями. С той поры они ходят по всей России, причем начинают свои походы в начале осени, а домой приходят только к Масленице. Заметьте: это – время окончания полевых работ. Лошади встают «на зимние квартиры», откуда их легче увести, чем в страду. Офени вездесущи и заходят даже в Австрию – конечно, за контрабандой. В Привисленском крае им не дают хода евреи, за исключением ряда белорусских местностей, дарованных ранее Екатериной князю Потемкину. (Там сейчас проживают потомки первых коробейников, так называемые кричевцы.) В Подолии же офени, совместно с малороссами, создали особые коридоры для беспошлинного ввоза товаров, и доставляют много хлопот властям.

Для нас все это важно тем, что агенты правительства практически не вхожи в кастовые тайны коробейников. Это, повторюсь, очень закрытое сословие, похлеще масонов. Если убийца извозчика Быткина из их числа, найти его будет чрезвычайно трудно.

-Воровство, контрабанда, фальшивые деньги – целый букет уголовных деяний, - произнес капризным голосом Лукашевич. – Но ведь конокрадства-то нет?

-Нет, Василий Михайлович.

-Но вы, тем не менее, увязываете убийство извозчика… как уж его? с обнаружением у покойника краденой лошади. Так я вас понял?

-Я допускаю такую связь и считаю ее весьма возможной. Крестьянин, хозяин кобылы, сказал здраво: режут концы. Чем не версия?

-Ну, так поручаю вам ее проработать, - важно сказал начальник сыскного отделения. – И вообще: до моего отъезда в Карлсбад убийца должен быть найден! Или вы занимаете не свое место.

При этих словах Лукашевич встал, одернул сюртук игривого канареечного цвета и обратился уже к полицмейстеру:

-За сим прощайте, иду на обед к губернатору.

Когда дверь за ним закрылась, Благово вздохнул, а Каргер матюгнулся.

-Когда Васька отбывает?

-Через три недели, Николай Густавыч.

-Хгм… Время еще есть. Не сомневаюсь, Павел Афанасьевич, что вы, как всегда, раскроете преступление. И мы с вами отдохнем полгодика от этого прощелыги… Докладывайте мне ход следствия ежедневно; если нужна помощь – не стесняйтесь.

Благово молча откланялся и спустился к себе на второй этаж. Там его уже поджидал сыскной надзиратель Здобнов с пачкой каких-то бумаг; вид у него был озадаченный.

-Так что странное дело, ваше благородие. Наш Быткин оказался владельцем еще восемнадцати лошадей.

-Эко вывернуло! И где же весь этот табун?

-Розданы в пользование разным извозчикам, и Быткин ежемесячно получал за них плату. Вот, извольте почитать – я обнаружил книгу, которую он вел. Фамилия, адрес, кличка лошади, приход, долги… Все извозчики, как и покойный, родом из одного села Слопинец; получается землячество.

Благово внимательно изучил поданные бумаги: написано полуграмотно, но аккуратно. Месячный доход кунавинского мещанина составлял более ста рублей!

-Таким образом, убитый являлся подпольным извозопромышленником, - констатировал коллежский асессор. – А патент не брал…

-Для патента надобно капитал показать, а он этого делать очевидно не желал.

-Как думаешь, Иван Иваныч, откуда у него деньги на покупку девятнадцати лошадей?

-Полагаю, все его лошади, как и кислухинская, ворованные. Быткин был маклаком крупной шайки конокрадов, помогал им сбывать. В их ремесле это самое трудное…

-Согласен с тобой. Тогда и убийство разъясняется: рубили концы по крупному делу. Не об одной покраже речь, а об целой преступной организации. Место офени, однако, по-прежнему непонятно. А что говорит участковый пристав?

-Ничего внятного. Путает, не договаривает и даже врет. Думаю, Быткин держал его на откупе, чтобы своими темными делами спокойнее было заниматься.

-Понятно. И ничего не докажешь… А соседи?

-Так ведь Кунавино! Или татары – те ничего не скажут; у них один ответ: «не знай». Или наши пьяницы, те полицию на дух не переносят. Но есть на углу лавочник, трезвый и умный, отставной вице-унтер-офицер Михаил Архипов, вот он кое-что сообщил. Покойный, по его словам, был человек мутный и нечистый на руку. Лошадей он менял едва ли не каждую неделю: покатается чуток и куда-то отдает, а себе новую ставит. Работою себя не утруждал, а деньги имел немалые. Двор у него огромный, крытый, с конюшней аж на шесть стойл, и постоянно там была толкотня. Какие-то люди приезжали с грузами, уезжали, иные жили по нескольку дней. Фуража он всегда много закупал. Жил один, с матерью только. Старая карга не хотела мне бумаги отдавать – насилу отнял! Самое интересное: по словам Архипова, быткинские гости часто заходили к нему в лавку, и многие из них были скрыпинцы, а попадались и офени.

Благово молча стукнул себя по колену, вскочил в волнении и принялся ходить по кабинету. Здобнов следил за ним с пониманием. Наконец коллежский асессор остановился перед старым сыщиком.

-Ты понимаешь, Иван Иваныч, что это все разъясняет?

-Как не понимать. В один ряд выстраивается.

Село Скрыпино стоит на старом Сибирском тракте, утратившем свое значение после возведения в 1862 году железной дороги между Москвой и Нижним Новгородом. Находится оно в самом отдаленном юго-восточном углу губернии, и окружено несколькими деревнями: Княжуха, Ратманово, Посыпаевка, Ямское, Чуварлей, Шамарино и ряд других. В Скрыпино и этих прилегающих деревнях проживает всего более тысячи коновалов, которые занимаются своим отхожим ремеслом по всей почти империи, от Сибири до Москвы и Кавказа. Западнее Москвы они не попадаются, там свои эскулапы. Как и офени, скрыпинские коновалы составляют свою закрытую касту, членство в которой передается из поколения в поколение. Репутация у коновалов нехорошая: молва обвиняет их в махинациях с самым дорогим, что есть у русского мужика – с лошадьми.

Скрыпинцы ходят по деревням и занимаются холощением жеребцов, быков и боровов1, а также лечением вообще всей скотины. Ремесло их отчасти ритуальное, для крестьянина почти мистическое; как и кузнецы, коновалы считаются немного колдунами. Подобно офеням, скрыпинцы имеют свой тайный язык, непонятный постороннему. В центральных и поволжских губерниях они вытеснили всех других разрозненных коновалов и создают сильную конкуренцию дипломированным ветеринарам. Спайка между скрыпинцами железная, и в этом они схожи с самым отъявленным на Руси преступным сообществом – с конокрадами. В народе поговаривают – и, видимо, небезосновательно – о стачке тех и других в деле хищения лошадей. Часто-де вскоре после ухода из села скрыпинца пропадает лучшая лошадь. Еще говорят, что эти «скотские лекари» могут сделать здорового жеребца вдруг больным, а потом предлагают продать его побыстрее, чтобы хоть что-то выручить… Часто они еще и лошадиные барышники: карманы у них набиты купчими с уже проставленными печатями волостных старшин. Скрыпинцы, как и положено коновалам, оставляют в деревнях в залог известные суммы с тем, чтобы на следующий год снова явиться с предложением своих услуг. Монопольное их положение добыто двухсотлетними, если не более, трудами; это-то и заставляет мужика, несмотря на их дурную репутацию, иметь дело с данной кастой. Опять же, и мужик бывает разный… Ну, а про полицию Сергачского уезда и говорить нечего: она давно у скрыпинцев на довольствии и покрывает все их проделки. Тамошний исправник один из самых богатых людей в губернии. Если Благово, к примеру, вздумает приехать в Скрыпино со следствием, этот исправник и близко не подпустит губернского чиновника к настоящим тайнам преступного села.

-Да, Иван Иваныч, ну у нас и компания подобралась: офени, скрыпинцы и конокрады. Обычная для сыщиков ситуация: все знаем, дело за пустяком – доказать! Какие есть мысли на этот счет?

-Хгм… Перво-наперво по кабакам надо потолкаться, особенно тем, где собираются извозчики. Осведомителей настропалить, чтобы землю носом рыли. Конокрадов, которые в остроге сидят, пощипать, или подсадить к ним агента.

-А как ты думаешь, Быткин единственный был в городе подпольный извозопромышленник?

-Понял вашу мысль, Павел Афанасьевич, - уважительно произнес Здобнов. – Поискать? Приметы те же: лошадей часто меняет, овса с сеном много берет, имеет большой двор… Околоточных нужно опросить.

-Правильно. А еще создать персонаж, который сможет разведать этот промысел своими путями.

-Вот тут уже не понимаю, - развел руками сыскной надзиратель.

-Человек приехал в Нижний. К примеру, из Москвы. Темный такой человек… Деньги имеет, но показать их не может; вот и разыскивает, куда капитал без шума поместить. А поскольку чужой здесь, то ходит, осторожно интересуется, не пылит.

-Разрешите мне, Павел Афанасьевич! – вскричал Здобнов и тут же осекся.

-Вот, вот. Сам все понимаешь. Какой из тебя приезжий? Тут нужен свежий кто-то, кого в городе не знают. И такой имеется.


Лифляндец Яан Титус прибыл в Нижний Новгород три недели назад на должность начальника стола розыска. До этого он служил в московской сыскной полиции, где вырос от простого агента до заведующего ломбардным отрядом1; рекомендации от обер-полицмейстера имел самые хорошие.

Титус понравился Благово сразу: спокойный, наблюдательный, очень артистичный. Последнее выяснилось быстро, поскольку службу свою новичок начал с изучения города. Переодетый и загримированный, Яан преображался. Он создал типаж жуликоватого приказчика, выгнанного от места и ищущего теперь, где бы чего спереть. В таком виде сыщик облазил все самые страшные притоны Гребешка и Гордеевки, завел приятелей в Грабиловке, подрался на Миллиошке. Подворотни, проходные дворы, подпольные кабаки-шланбои, воровские хазы и дома блатер-каинов2 он записывал в особый журнал. Скоро Титус уже хорошо знал «карман России», оставаясь при этом неизвестным уголовному элементу города.

Благово решил сделать именно этого человека искомым «персонажем». Яан сразу понял новую роль и подошел к ней очень тщательно. Он перекрасил свои природные русые волосы в тускло-рыжие, мастерски нарисовал веснушки на лице и руках, франтовато завил небольшие усы и обзавелся большим флаконом фабриолина. Ему выдали настоящий паспорт личного почетного гражданина города Москвы на подлинное имя и поселили сначала в номерах Зефировой на Ошаре. Хуже обстояло с деньгами: чтобы играть ловчилу с капиталами, нужно было иметь значительные средства. В смете управления полиции подобные расходы не предусматривались. Благово подумал немного и пошел к вице-губернатору Всеволожскому.

Андрей Никитич Всеволожский сделался нижегородским вице-губернатором только в феврале и находился пока в скромном чине надворного советника. Ранее он состоял чиновником особых поручений при министре внутренних дел, до того долго служил на Кавказе. По должности именно Всеволожский наблюдал деятельность полиции, но у Павла Афанасьевича были и иные соображения. Во-первых, вице-губернатор был умнее и деятельнее Кутайсова и многие вопросы решал с ходу, используя свои связи в столице. Во-вторых, он являлся одним из богатейших людей в России. В Петербургской, Московской и Пермской губерниях Всеволожскому принадлежало в общей сложности более полумиллиона десятин земли; имел он и золотые прииски, железоделательные заводы, доходные дома, паи в банках. Этот сказочно богатый человек, тем не менее, служил – разумеется, не ради жалования. Андрей Никитич считал, что управлять страной должны люди образованные, ответственные и бескорыстные. Поскольку сам он был как раз такой, то и не считал себя вправе уклоняться от царёвой службы.

Всеволожский уже знал о произошедшем убийстве и не удивился приходу сыщика. Благово сжато изложил вице-губернатору все, что удалось узнать, высказал свои соображения и описал, как собирается ловить злодея. Узнав, что в убийстве, видимо, замешана целая преступная организация, занимающаяся конокрадством в больших масштабах, Всеволожский взволновался. Как человек государственный, он умел обобщать явления и смотрел на все под этим именно углом.

-Нам необходимо не только найти непосредственного убийцу, но и разрушить всю организацию, ежели она действительно существует. Тут дело чрезвычайной важности! Скорая война с Турцией неизбежна; ждать не более года. Россия к ней, как водится, не готова. Одной из важнейших составляющих военной силы государства является его конный потенциал. Здесь и кавалерия, и часть артиллерии, и гужевые потребности войска, с учетом неизбежной убыли от боевых действий. Военный министр Милютин хорошо это понимает, почему и ввел военно-конскую повинность и военно-конскую перепись. Как вы знаете, в уездах с января сего года созданы особые участки, подчиняющиеся губернскому по воинской повинности присутствию. Их задача – учет и предмобилизационная работа по конскому составу. Так эти мерзавцы сорвут нам мобилизацию! Опять же покража лошади у мужика лишает страну производительного работника и вселяет в народ неверие в дееспособность власти. Мы не можем этого допустить! Не случайно дела о конокрадстве еще по указу Николая Павловича рассматриваются нашими судами вне очереди. Восемнадцать лошадей у одного мазурика… А сколько же их вообще свели?

-Хорошо бы послать запрос в Департамент общих дел МВД: пусть дадут справку по приволжским губерниям за три последних года.

-Запрос я завтра же телеграфирую, да еще приделаю к нему ноги. Ваше решение о легендировании губернского секретаря Титуса я одобряю. Вот – здесь полторы тысячи рублей для него на первое время; понадобится еще – только скажите.

-Андрей Никитич, у Титуса может возникнуть необходимость показать значительные средства. До тридцати тысяч.

-Тридцать тысяч! – ахнул вице-губернатор.

-Я дам вам расписку.

-Какую еще расписку! – рассердился Всеволожский. – Как будто вы эти деньги для себя берете… Процентные бумаги подойдут?

-Подойдут.

Вице-губернатор вздохнул и полез в тумбу письменного стола.

Вечером того же дня произошли еще два события, связанные с расследованием убийства на Московском вокзале.

Вернувшись после беседы с Всеволожским, Благово снарядил было курьера в Макарьевскую часть за Здобновым. Он хотел, чтобы тот привез лавочника Архипова – столь толкового человека, непьющего и наблюдательного, следовало принять заштатным агентом полиции, или, проще говоря, осведомителем. Но Иван Иваныч неожиданно приехал сам и привез отставного унтера с собой.

-Ваше благородие, - доложил он, - господин Архипов выяснил сегодня важные сведения по известному делу и сообщил их мне. Я счел своим долгом доставить его сюда для личного вашего допроса.

Торговец, оказавшийся рослым красивым мужчиной лет тридцати, по-военному четко доложил следующее:

-Сегодня поутру ко мне в лавку зашли неизвестный и подмастерье из красильни Каширина. Красильня находится на Пирожковской улице, через два дома от зарезанного Быткина. В разговоре между собой подмастерье сказал - а я подслушал, что Быткин резавшего его человека знал. Они за несколько минут до того стояли и разговаривали, причем на каком-то тарабарском языке. Незнакомец еще обещал… сейчас вспомню слово в слово… кому-то «капенить по лауде и пустить вохру, ежели юсы не отдаст, шонда хрустов». Вот. Не знаю, что это такое1… А когда мужик за узду схватился и кричать принялся, тот-де собеседник, офеня, отошел сначала, но недалеко, стоял и слушал. При виде же городового подобрался к Быткину и словно бы прижался к нему на миг. Тот охнул, обернулся через плечо, сказал: «Гаврила, ты чево?» - и повалился на спину, изо рта у него кровавая пена пошла. А парень боком-боком - и ходу. Молодой, кудрявый, и левое ухо у него снизу разорвано. Вот.

-Стало быть, убийцу зовут Гаврила и он имеет особую примету – рваное левое ухо?

-Так точно!

-А подмастерье как кличут?

-Имя ему Леонид, а фамилию не знаю. У Каширина числится.

-Молодец, Архипов. Спасибо за помощь следствию. Сядьте и напишите все, что мне сейчас рассказали. И кстати – не хотите ли поступить к нам заштатным агентом? За порядком в Кунавине приглядывать и нам сообщать. Два пятьдесят помесячная оплата, а за важные сведения вроде сегодняшних – отдельные наградные, до семи рублей.

-Деньги нелишние, ваше благородие, но… мне бы от околоточного защиту получить. Это поважнее будет. Мзду вымогает, замучал уже. Не дал я ему на Пасху, так он санитарного инспектора прислал, хочет лавку мою закрыть. А у меня в лавке чистота и порядок, ваше высокоблагородие! Это он со злобы…

-Как фамилия околоточного?

-Махоркин, ваше благородие.

-Разберусь я с твоим Махоркиным. Садись и пиши заявление о поступлении на заштатную службу, тогда тебе сам частный пристав будет не брат.

Радостный Архипов удалился писать, а в кабинет зашел агент 1-го разряда Форосков, малый умный и расторопный. Он вел за собой парня с бесхитростным крестьянским лицом.

-Ваше благородие. Жалоба поступила, и интересная такая жалоба, имея в виду тот случай на вокзале. Прикажете доложить?

-Пусть сам расскажет. Что стряслось?

-Так что, вашебродие, в извозчики нас не пускают.

-Кого «нас»?

-Нас. Мы крестьяне деревни Караваихи. И задумали, значится, патент приобресть. На извозчика. А нас не пускают.

-Вас – это тебя?

-Ага. Вот. Четвертый уж раз мы туда ходим, а писарь и старшина цеха отказывают. Мы знаем, что надоть. Лошадь, упряжь, коляску надоть. Мы все это им представили. Ан нет!

-Может, ты под следствием состоял или недоимки имеешь?

-Нигде мы не состояли и ничего не имеем, - гордо заявил парень. – А вымогают оне, чтобы я лошадь свою отдал взад – у соседа я ее арендовал – и взял другую. У Рубочкина. А зачем ее отдавать? Хорошая лошадь. А у Рубочкина купить стоит восемьдесят рублёв или аренда три рубли в неделю. В ярмонку шесть. А у соседа рупь двадцать круглый год!

-Кто таков этот Рубочкин?

-Постоялый двор содержит. На Гребешке. Он завсегда у них при управе трется! И нам себя навяливает… Второго дни так прямо и сказал: «Ежели ты у меня лошадь не купишь, патента тебе не видать, сыч навозный». Вот! Так что стачка это, вашебродие. Чтобы деньгу из нас доить. Да. Вот.

-Теперь понятно. Форосков! Одень общеполицейский мундир и сходи в ремесленную управу. Составь протокол и подготовь жалобу городскому голове. Но веди себя формально, пока этих орлов сильно не пугай. А за догадливость хвалю. Рубочкин этот может нам очень пригодиться…

Про извозопромышленника навели справки, и выяснилось, что прошлое у него весьма темное. Смолоду промышлял «карманной выгрузкой», потом воровал свинец с крыш; дважды сидел под следствием. Оба раза был оставлен в сильном подозрении, без приговора. Умный и хитрый. Последние годы вел наружно благонамеренный образ жизни, записался в купцы, исправлял законный извозный промысел. И вот теперь, похоже, оказывается замешан в такое дело…


Итак, в Нижнем Новгороде появился новый человек. Ян Францевич Титус – рыжий лифляндец с хитрыми, неприятными, бегающими глазами и лицом продувной бестии. Голос вкрадчивый. Видно, что тертый и при деньгах, но род занятий неопределенный – типический грюндер1. То ли банк разорил, то ли опеку разграбил, но что-то в этом роде… Поселился приезжий на Третьей Ямской улице, неподалеку от Крестовоздвиженского монастыря, на съемной квартире. И уже через день свел знакомство с владельцем постоялого двора Саввой Провичем Рубочкиным: зашел пообедать (при дворе был буфет) да и разговорился. Несколько дней кряду лифляндец столовался у нового знакомого, много говорил ни о чем, ходил кругами вокруг да около. Рубочкин чувствовал: готовит рыжий какой-то важный разговор, примеривается. И действительно, в субботу, встретившись у Николы на Гребешке, пришли они позавтракать и сели в отдельной комнате. Титус велел подать мадеры. Выпили, и он завел следующую речь:

-Я, Савва Прович, ежели помните, приехал сюда из Москвы. Прожил там четыре года, сменил несколько занятий, но вот пришлось уехать. Обстоятельства, знаете ли…Человек я деловой, сложа руки сидеть не люблю. Хочу с праздной жизнью закончить и опять к делам вернуться. Только вот города я вашего не знаю и людей тоже; нужен мне советчик, а может, и компаньон.

-Хгм…Понятные мне ваши слова, Иван Францевич. Видно сразу, что вы человек серьезный, не краснобай. Но чтобы я мог вам совет подать, надобно знать род ваших прежних занятий: к чему интерес и навык имеете, какими капиталами располагаете. А иначе что я сказать могу? Вон, есть хорошее, доходное дело – кругляк возить из Семенова в безлесые южные уезды. Там, как говорится, хворостины не найдешь скотину со двора согнать; осенью за дрова любые деньги взять можно. Надо ли вам это?

-Нет, Савва Прович, дровяное дело не по мне. Сколько там можно заработать? Мне интересны те промыслы, где прибыль выше средних значений – только такими делами я занимаюсь. Последнее мое занятие было – скупка в Первопрестольной серебряной монеты. Вот это бакшиш! Там главное кассира иметь знакомого. Размениваешь у него будто бы ассигнации на серебро, а потом гонишь его куда подороже.

-В Германию возили?

-И в Германию, а чаще в Англию. Мы, русские, известные дураки: у нас на монету идет металл такой пробы, что иностранцы вдвое больше начеканят. К примеру, даже четвертак относится у нас к банковой монете, и потому на его изготовление пускают серебро 72-й пробы; а немцы три марки делают из 48-й!1 Так что торговал я… деньгами. До сорока пяти процентов годовых выгонял! Три кассира на меня работали. Еще бы годика два так-то, и можно было бы на покой уходить. Но не успел. Власть спохватилась, что серебро за рубеж уходит, и гонения начались. Так всегда перед войной бывает. Когда Крым громили, то же наблюдали; сейчас с турками войны ждут, и опять строгости… Пришлось не только лавочку закрыть, но и из Москвы спасаться. Кассиры мои сейчас под следствием, а меня, скажу так, голой рукой не возьмешь.

-Понимаю. Ну, а капиталом каким располагаете? Предприятие, значит, чтоб начать…

-Тысяч двадцать, а то и двадцать пять я бы в хорошее дело вложил. Только где оно, это дело?

Рубочкин долго молчал, раздумывал, наблюдал за Титусом. Потом сходил в буфет, принес две рюмки коньяку. Мужчины степенно выпили.

-Двадцать пять тысяч очень хороший капитал, Иван Францевич. Вот только показать вы его сможете?

-В этом вся беда, Савва Прович. При тех обстоятельствах, что я уехал из Москвы… Нет, не могу. Может быть, через годик, но не сейчас. Но деньги должны делать деньги! Не могу же я год сидеть без дела. Думаю ссудную кассу открыть. Сорок пять процентов там не выгонишь, но все больше, чем доходные бумаги обещают. Вам случайно не нужно?

-Мне нет. И вообще я бы отсоветовал в рост отдавать – в чужом городе и прогореть можно. А в полицию вам соваться интересу мало; и как будете долги возвращать?

-Ну, на то есть особые люди.

-Их еще найти надо. А как вам, к примеру, извозный промысел? Купить несколько лошадок, раздать я помогу – и собирать с них доход. А?

-Подумать можно. Какой там процент выходит?

-Пятнадцать копеек на рубль, а в ярмарку и того больше.

-Ну, ярмарка ваша только два месяца, а остальное время это тихий городок из неважнецких. Куда я лошадей зимой дену? А наличные людям круглый год нужны.

-Зря сомневаетесь, Иван Францевич. Вы со мной откровенно, и я с вами так же. Скажу прямо: я занимаюсь извозным промыслом третий год. Сейчас у меня восемьдесят девять лошадей, а скоро будет сто. По бумагам это нигде не проходит, сборы я никакие не плачу, весь доход кладу в карман.

-То есть можно не брать патент – и заниматься делом?

-Истинно так.

-А много ли, простите, доходу вам это дает?

-До шести тысяч в год.

-Хорошие деньги! Но… нужны ли в Нижнем еще извозчики?

-Не о Нижнем речь. В Батусю бы пролезть, как ее наши друзья офени называют2. Мы бы там вместе так развернулись! Есть ведь у вас там знакомства?

-Экие вы вещи говорите, Савва Прович! Знакомства-то имеются, но не ко времени это сейчас. Я оттуда еле ноги унес, а вы опять меня хотите туда послать. И потом: деньги мои, знакомства тоже мои. А ваш взнос какой?

-Мои будут лошади. Много, хорошие и недорогие. Их вообще можно будет в рассрочку брать. Ставите задаток, а остальное в течение года; а кобылки уж работают, копеечку несут.

-О-о… Вот это очень интересно! Ежели только задатком обойтись, да сотенки две-три лошадок эдаким макаром завести, то профит уже достойный. Найдется ли у вас триста лошадей в течение года?

-У меня их найдется пять тысяч.

В комнате повисло гробовое молчание. Титус машинально налил себе мадеры, так же машинально выпил. Потом откинулся на спинку стула и принялся внимательно, будто только что увидел, разглядывать собеседника.

-Так… И все с купчими?

-Все.

-Но… не из донских степей?

-Нет, поближе будут. Если уж мы с вами такое дело обдумываем, то я вам, как родному. Лошади все хорошие, здоровые, много и рысаков, но надобно их из поволжских губерний убрать. В Москву, Петербург, Киев…

-И их пять тысяч в год? Поставку гарантируете?

-Пока меньше, но только оттого, что трудно сбывать. Ежели мы с вами вдвоем решим эту загвоздку, то по тридцати тысяч в год можно зарабатывать. Каждому.

Глаз