Реферат: Владимир Маканин. Голоса

Владимир Маканин. Голоса


Владимир Семенович Маканин родился в 1937 году в городе Орске на Урале.

Окончил Московский государственный университет, а также Высшие Курсы

сценаристов и режиссеров. Живет в Москве. В 1965 году дебютировал повестью

"Прямая линия". С тех пор писатель выпустил много книг прозы, в числе

которых "Ключарев и Алимушкин", "Предтеча", "Где сходилось небо с холмами".

Печатается в журналах "Новый мир", "Знамя", "Урал","Север".

Много книг прозы выпустил за рубежом.


ГОЛОСА


Начинаясь в полутора километрах от поселка, Уральские горы, как и

положено им, набирали высоту постепенно -- они не торопились, забирая у неба

еще и еще понемногу. В определенные дни и в определенные часы солнце жгло их

желтые вершины, и потому в обиходе они назывались Желтыми горами.

Пройдя долинами пять или шесть, иногда восемь гор, пацаны обычно

успокаивались на достигнутом и дальше не шли. Тут случался известный

парадокс. Желтые горы оказывались не там, где мы сидели и где разжигали

дневной костер, а дальше -- горы как бы отодвигались. Сколько ни иди, желтые

вершины отодвигались, и попасть на них было нельзя -- а видеть их было

можно. Это относилось не только к горам. Это относилось к чему угодно. Рукой

не взять, а видеть можно -- формулировка включала в себя огромный, часто

болезненный опыт прославленной уральской широты и терпимости. Рождается ли

человек с терпимостью, а если нет, с чего она начинается,-- поди знай.

В поселке жили две американские семьи: инженеры. Они жили в хорошеньких

по тем временам, специально выстроенных коттеджах на отмеренном расстоянии

от наших бараков. Часто в нашу сторону дул ветер, и мы слышали запахи обеда,

точно так же, словно разносимые ветром, в поселке застревали американские

словечки. И самое ходовое из них, прозвище Мистер, прицепилось к Кольке.

Колька был из тех мальчиков, что ходят степенно и спокойно. Вздувшаяся

селезенка определяла его силуэт, казалось, что у него солидный и небольшой

инженерский животик. К тому же он был худ и тощ. Из левого бока у него

торчала отводная трубка, через которую он мочился. Жить ему оставалось около

года, ему было двенадцать лет, а в тринадцать он умер.

Долинами мы прошли, по-видимому, большее число гор, чем обычно, и я

вдруг произнес с ощущением достигнутости: "Ну вот, Мистер,-- мы пришли. Тут

уже Желтые". Не знаю, почему я тогда так решил и так уверенно поставил

точку. Я и Колька лежали возле костра, глядели в небо и грызли травинки. Это

было примерно в половине четвертого и при ярком, но уже не палящем солнце.

Помню, я поднялся с земли и в остолбенении смотрел перед собой --горы кругом

лежали разбросанные, как шапки.

-- Желтые...-- повторил я робко. А благостная минута вдруг истаяла.

Высвобожденная энергия моих клеток хлынула наружу. Я завертелся волчком -- я

носился с камня на камень и дико вскрикивал. "Ос-спо-ди! --произнес Колька

Мистер своим скрипучим, серым голосом.-- И чего скачет?" А по лицу нет-нет и

пробегала жесткая нехорошая его улыбочка. Улыбочка всегда была при нем. Он

относился ко мне (и к другим пацанам тоже) как к маленьким. Мы были

одногодки, но он был много старше меня, мне было двенадцать, а ему

шестьдесят два или около того. Он был худой, чуть прихрамывающий мальчишка,

одна нога у него была сухая, как сухая ветка.

-- Желты-е-е! -- выкрикивал я, захлебываясь минутой. Вершина была

плоская. Можно было скакать туда-сюда и все еще сомневаться -- на вершине ли

ты? -- плоскость увеличивала желтизну вершины до ослепительности. Я скакал,

а Мистер сидел на небольшом камне. Он сидел согнувшись и, как и положено

старичку, вбирал истощенной спиной солнце. Но вот он убрал свою улыбочку. Он

посерьезнел:

-- А ты расскажи, что мы до самых Желтых гор дошли,-- матери и тетке.

-- Зачем? -- я насторожился.

-- Порадуй. И что-нибудь пожрать выпроси.-- Он уже умел оценивать и

отделять испытываемое чувство. Моя мать горы любила, Колька это знал -- вот

именно, рассказать матери и теткам, какие нынче были красивые горы, и что-то

у них, женщин, за это получить. Что-нибудь, хоть малость. Что удастся. В

Кольке жила откровенная ранняя практичность, и это не было чертой характера

-- это было сильно выраженным признаком постарения, признаком

приближающегося конца. И лишь отчасти признаком его полной заброшенности и

одиночества.

Так и было: ему казалось, что я не умею получать радость от жизни, во

всяком случае, зарабатывать эту радость, и что он, как старик, мне в этом

поможет и меня научит. Он старался свой практицизм употребить кому-нибудь на

пользу. Он делал это своенравно и даже назойливо: он считал нас маленькими.

В школе он не учился, потому что часто болел, потому что от него пахло и

потому что бывали случаи с непроизвольным опорожнением мочевого пузыря.

Родные велели ему работать. Они думали, что он будет жить вечно.

Они говорили: "Ты должен приспосабливаться к жизни. Ты должен -- плохо

ли, хорошо ли -- трудиться, как же ты будешь жить дальше?" И Мистер, чтобы

знать, как жить дальше, работал в артели инвалидов. В поселке

пятидесятилетние инвалиды днем прикладывались потихоньку к рюмке и сидели с

малыми детьми,-- к семи часам вечера дети под их наблюдением начинали реветь

в голос. В семь с работы возвращались отцы и матери; кроя инвалидов

последними словами, они хватали детей на руки и кормили их кашей, инвалиды,

в свою очередь, гневно, с обидой хлопали дверью и (из разных концов поселка)

ручейками стекались в артель -- в небольшое подвальное помещение, где

начинался с семи вечера лязг и скрежет металла. Они делали там пряжки,

замки, ключи, дверные ручки, а также подшивали на зиму валенки.

Колька Мистер работал у них только с семи до десяти вечера, три часа --

а потом он сбегал, чтобы бродяжить. Впереди у него была ночь. Цели у него не

было -- он ездил в разбросанные вокруг поселка деревни, иногда хитренько

заискивал, а иногда врал шоферам, что разносит ночные телеграммы. Он стоял,

ожидая попутку на дороге, в затрепанном ватнике; ватник доходил ему до колен

-- в одном кармане две-три картофелины, в другом -- хлеб. Шоферы его знали.

Когда фары выхватывали из темноты маленькую тщедушную фигурку, стоящую на

обочине с поднятой кверху ладонью, машина останавливалась. Иногда, если

шофер хотел поболтать, Мистера сажали в кабину; это случалось редко.

-- Ос-споди,- рассказывал он.-- Да в кузове мне куда лучше. Если что, я

там могу помочиться в сено или на доски.


И вот -- первый рассказ, который я в юности написал, был о Желтых

горах, о той самой минуте, когда воздух и пространство содрогнулись, а во

мне возникло ликующее освобождение и чувство достигнутости,-- о той минуте,

когда я скакал с камня на камень. Рассказ не получился. Восторг и умелой-то

руке передать трудно или даже невозможно. Восторг чаще всего сфера устной

речи, автор этого не знал: я попросту начал с изображения одной из ярчайших

минут своей жизни, это казалось естественным. После недолгой шлифовки я

поволок рассказ в редакцию журнала; я спешил, я приближался к дверям --

потный, трепещущий, и характерно, что это была мелкая и даже пошленькая по

внутреннему состоянию минута жизни. Полная противоположность минуте, о

которой писал в рассказе. Все, что было во мне тщеславного и суетного, я нес

тогда в себе: и с каждым шагом, приближающим к редакционным дверям, оно во

мне набухало, как набухает нарыв. А рассказ назывался -- ^ Желтые горы...

"Зайдите через месяц".--"А?" --"Через месяц".-- И конечно же, через

месяц мне сказали все, что должны были сказать. Автор унес рассказ с собой,

истекая раненым самолюбием. С этой минуты я стал пишущим -- и не смешиваясь,

как белок и желток в яйце, во мне жили теперь две эти противоположные по

сути и знаку минуты. Минута Желтых гор. И минута приближения к редакции...

Дверь была как дверь, и прямая связь этих противоположных минут обнаружилась

незамедлительно: -- автор поверил, что Желтые горы -- это слишком пышно, и

что это слишком громко, и что это звучит музыкой лишь для него одного.

Увидеть, мол, можно, а рукой не взять.

Следующий рассказ был тем не менее тоже о Желтых горах, но, как

водится, он сменил одежду. Вторая попытка всегда немного маскарад. Рассказ

был облачен в новую и в соответствующую форму -- в форму повести о

страданиях молодого человека. Штука вот в чем: к ощущению Желтых гор

прибавилось ощущение, довольно болезненное, что эти самые Желтые горы не

приняли и не признали, а более общо -- не приняли и не признали их автора.

Автор изводил бумагу, автор старался, автор шел к НИМ с лучшим, что у него

есть, и вот -- на тебе. Так и получилось: обида за себя вела в прорыв, тылы

прикрывала обида за горы. Страдания молодого -- это не только целый жанр, но

и путь всякого или почти всякого пишущего. Он пишет, а его не печатают --

это как долгая дорога.

В то время на редакции накатывалась огромная волна подобных рассказов,

повестей и романов. Огромное море личных обид и досад шумело и плескалось,

как и положено шуметь и плескаться морю. Времена меняются, и позже в моде

стал стиль, еще позже экзотика притчи, но в то время, и это точно, в моде

пишущих была именно она -- личная обида и непризнанность. Стержнем повестей

было непризнание. И, скажем, начало повести было как бы даже узаконенное; ОН

приходил к НИМ; а то, что, по сути, это был приход автора в литературу,

оставалось в скобках.

ОН приходил к НИМ, неповторимый и особенный, милый, наивный, готовый

любить и объять весь мир, -- он приходит на завод или в лабораторию,

геоэкспедицию, на рыболовецкий сейнер или просто на чужую вечеринку. Его

замечают. Его любят. Его даже немножко балуют. В пестрой игре

взаимопритяжений и отталкиваний у него появляется ДРУГ. На него обращает

свое львиное внимание САМ начальник, начальник назывался по-разному:

Директор завода.

Шеф.

А. Б.

Капитан сейнера.

Хозяин вечеринки, который может любого

из гостей выставить за дверь.

И, как бы закрывая список, на него, юного и наивного, обращает

внимание, выделяет его и отмечает КРАСАВИЦА ЖЕНЩИНА с удивительно грустными

глазами, увы, замужняя. Она, разумеется, стройная, но полненькая,

полногрудая, и, конечно, она постарше нашего героя. Комплекс Бальзака.

Скрытая и тщательно припрятанная за гибкими фразами смена времен: пишущий

юн, он уже знает тягу к женщине, но еще помнит материнскую ласку. Облик этой

красавицы женщины, появляющейся на страницах первой повести, почти вычисляем

наперед. Оттенки, впрочем, и тут могут быть,-- у нее, налример:

Маленький ребенок.

Маленький ребенок плюс болезненный муж.

Нет детей; и потому особенная, изящная,

женская тоска,--

и, разумеется, при всем том она верна мужу и как женщина стабильна,

иначе для молодого это не искушение и не любовь -- иначе это не литература,

как он ее пока понимает.

Но вот что-то случилось, стряслось на этом самом заводе или сейнере,

например, беда.

Или несчастье. Или даже катастрофа, для отыскания причин которой люди

должны оглядеть самих себя и указать виновного. Нашего героя, такого

неповторимого и особенного, и уже было любимого всеми, неожиданно бранит САМ

начальник. Отворачивается в трудную минуту ДРУГ. Перестают любить и прочие.

Лишь красавица женщина с грустными глазами не может его предать, как предают

все,--она колеблется. Она непременно колеблется. Она мучается. Однако с той

стороны на чашке весов болезненный муж, маленький ребенок, работа, и вот,

кинув юнцу ту или иную подачку:

Поцелуй.

Вечер вдвоем.

Печальный разговор по телефону,--

она тоже уходит в тень.

Точнее сказать, наоборот: она покидает нашего юного героя, как покидают

его все, и уходит туда, где свет. А он --в тень. Он один, как и был, когда

только появился на первой странице повести. Теперь он совсем один и

подчеркнуто один --он испытал людей и их чувства на прочность и, израненный,

ушел от них. Уход совершается по-разному. Вернулся в свою родную деревню.

Уехал в тайгу. Умер. И так далее.

При общности схемы у каждого пишущего было, конечно, и своеобразие.

Мол, к примеру, юный герой, оставшись один и во тьме,-- случайно, нечаянно,

уже уходя от людей,--вдруг увидел Желтые горы. То есть шел он и шел, гонимый

и бедный, и вот увидел их желтые вершины. Это и было сутью, это меня и вело.

Но Желтым горам не повезло и здесь, и, забегая много вперед, скажу, что им

не повезло ни разу, можно сказать, что это был голос, так и не

прозвучавший,-- случайно или нет, но Желтые горы постепенно оттеснялись в

сторону, их вычеркивали, как сговорившись. Некоторое время они норовили

пролезть обходным путем, но я был начеку, я теперь сам вытравливал их. И они

отступили.

В тот раз мне сказали, и я услышал, что в повести кое-что сделано

выразительно, а местами даже тонко. Мне сказали, что мой молодой человек

просто прелесть, да и начальник, пожалуй, удался. И в придачу, когда я уже

слегка млел от негромких их слов, сказали, что единственное, что в повести

откровенно лишнее, слабое и некстати,--это горы.


Был в повести и двенадцатилетний мальчик, тот самый Колька, по прозвищу

Мистер. Он был, как и в жизни,-- болезненный, не жалующийся и со

стариковскими замашками. Он был с ногой сухой, как сухая ветка. Роль в

повести была у него малая, эпизодическая, с птичьими правами, тем

удивительнее, что он был замечен,--все до единого читавшие повесть хаяли

мальчишку, сокращали его реплики и вообще истребляли его, как могли и умели,

а больше всех я сам, вдруг заметивший этот хитрый подвох и подлог со стороны

уже как бы навсегда вычеркнутых из сознания Желтых гор. В итоге я его

вычеркнул напрочь, и получилось так, что с этого дня и часа Мистер сросся

навсегда с Желтыми горами; отвергнутое объединилось с отвергнутым. С той

поры длится моя вина перед ним, всегдашняя вина выжившего и живущего, а

дорогу в горы стало привычкой вспоминать с того поворота -- и с той обочины,

поросшей высокой полынью. Мы там стояли. Фары грузовика сначала лениво

ползли по ночному косогору, высветили копну сена, а потом, полоснув,

выхватили из ночи нас. Кверху взлетала жидкая дорожная грязь. Шофер посадил

меня в кабину, а Мистер полез в кузов -- они его почти всегда сажали в

кузов.

Машина гудела. Шофер, покручивая баранкой, спросил:

-- А ты тоже болел?

Он спросил и дал понять голосом -- обычный ночной шоферюга,-- что он

мне сочувствует и, даже если я признаюсь, он не станет гнать меня в кузов.

Он просто хотел поговорить, вот и все. Он был молод и добродушен. Тем не

менее я промолчал. От неожиданности вопроса в груди что-то стиснулось, и я

онемел.

Когда мы вылезли на перекрестке и уже шагали проселочной дорогой,

Колька Мистер мне втолковывал:

-- Оссподи! --Он усмехнулся своей усмешечкой. -- Ты бы сказал ему --

болел, мол, корью, гриппом, ветрянкой, а триппером, мол, пока не болел,

потому что маленький.-- Обстоятельность и злая точность его ответов являлись

для меня тогда неслыханной мудростью. Он был и в ответах практичен. Он

глядел на земные дела цепко, горько и без мало-мальской фантазии. Он шел по

проселочной дороге, чуть припадая на сухую ногу. Я шагал рядом с ним, вонь

машины забылась, и уже наполняло ощущение огромности ночного пространства,

-- деревня была близко, залаяли собаки.


Мать относилась к разряду литературных "табу": она могла быть мелочной,

крикливой, она могла быть, скажем, строгой, она могла поведением своим

неосознанно портить дитя, но в критический момент -- она мать, и этим все

сказано, и я уже знал и помнил, что читатель тоже про это знает и помнит.

Потери в образе шли не только от этой оглядки, но и от самой выучки тоже.

Реальная мать Кольки Мистера не была, однако, ни крикливой, ни мелочной, она

отнюдь не была лишена доброты, а вот жизнь у нее была как бы своя,

самостоятельная, и Мистер ее не волновал.

Особенно же кичилась она высокой своей нравственностью. Она работала

бригадиром маляров -- в бригаде были только женщины, и всех их она держала в

кулаке. Она умела влиять, умела убеждать. Бригада часто перевыполняла план,

получая всяческие поощрения и награды. Я повторяю: мать была несомненно

одаренная женщина. И энергичная. Мужу она устраивала истерики, и это не были

истерики плачущей женщины -- это были скандалы гневливой барыни. Она

называла его неудачником, а считала, конечно, ничтожеством. Кольку Мистера,

вид которого причинял ее самолюбию боль и досаду, она тоже старалась не

видеть и, если можно, не слышать. Она чуть не лбом билась о стену, чтобы его

взяли летом в пионерлагерь, но устроить в пионерлагерь мальчишку,

неучащегося и с патологией, было даже для нее сложно. Однажды она (уже почти

добившись своего) в окружении баб победоносно восклицала:

-- Ну, сын, хочешь в пионерлагерь? Признавайся, ну?

Сын молчал.

-- Вы не представляете, каково мне было этого добиться! -- говорила она

бабам.

-- Ну ясно.

Бабы кивали. Бабы соглашались.

-- Вы не представляете, сколько я сил на это угробила. Сколько нервов!

-- Ну ясно... Само собой!

И бабы дружно стали ей говорить, какая она молодец, и как ей тяжело с

Колькой, и какая вообще жизнь тяжкая. Они любили ее -- и, конечно,

побаивались. Они стояли кружком и грызли семечки после бани. Они были

красные и распарившиеся. Они сжимали в багровых бабьих руках узелки и узлы,

в бане они не только мылись, но и устраивали стирку.

Мать Кольки тоже с ними стирала и тоже мылась, и вот теперь, бросив

узел на скамью, она вновь радостно и возбужденно спросила:

-- Ну, сын, хочешь в пионерлагерь?

Совершенно спокойно, притушив умненькую и злую улыбочку, Мистер

негромко ответил:

-- Оссподи, да спихни меня с рук куда хочешь.

Женщины, встрепенувшись, оглянулись на него -- маленький и мудрый

старичок смотрел и не смотрел на них, сплевывая семечную шелуху. Он отвечал

матери всегда негромко, его послушание было всегда стопроцентным и всегда

внутренне ядовитым. Не способные уловить оттенок-- после паузы -- мать и за

ней остальные женщины отвернулись и опять заговорили о бараке, о

комнатушках, в которых ютились.

Мать Кольки в то время хотела (и позже она пошла по этой лестнице

вверх) проникнуть в завком и распределять там скудно строившееся в поселке

жилье. Она спала и видела, как во всеоружии своей справедливости она делит

комнаты, а может быть, распределяет квартиры; квартиры тогда были

неслыханной роскошью. Она грозилась:

-- Вот погодите. Вот я влезу туда--и покажу им, как надо делить.

Отец Кольки был человек, травмированный войной, слабовольный,

придавленный женой и тихий, точнее сказать, смирный, однако с внутренней и

тщательно скрываемой жаждой -- дожить жизнь как жизнь. Сам с собой отец

Кольки вел такие, неслышные другим разговоры:

-- За плечами вся жизнь -- а я еще не отдохнул.

Или:

-- Прожита жизнь, а я ничего не видел...

Или:

-- Жизнь прожил, а еще и не любил никого по-настоящему...

Был он преподавателем техникума; рассказывая об изоляционных

материалах, он время от времени платонически влюблялся то в одну, то в

другую студенточку, подолгу раздумывая и колеблясь, стоит она или не стоит

его любви -- отдать ей или не отдать остаток своей жизни. Он их разглядывал,

перебирал, одну за другой браковал и боязливо играл глазами -- студенточки

считали его чудаком. Они считали его контуженым. Занятия он вел

замедленно-замогильным голосом. Сына своего он воспринимал как очередную

неудачу в жизни. Отец считал, что он стоил лучшей доли, он считал, что он

стоил лучшего сына.

-- Вот и здесь мне не повезло... Горе ты мое,-- начинал он вдруг со

вздохом. И тихо (и не без опаски) пытался положить руку на голову сына.

Иногда среди ночи отец свешивал ноги с кровати, выходил в коридор

барака и курил -- думал о тяжелой своей жизни. Жизнь проходила, а отец, как

ему казалось, очень мало узнал и очень мало увидел.

-- Я никогда, -- тихим и укоряющим себя самого голосом начинал он,-- не

ловил сетями рыбу. Никогда...

Или:

-- Я никогда не видел города Гурьева.

И он уезжал с кем-нибудь в недалекий Гурьев. Или на озерную рыбалку. Он

возвращался и тихо оправдывался, тихо и прибито сносил крики жены,-- тихо и

потаенно он тоже хотел прожить собственную жизнь. Он только об этом и думал

и был похож на человека, который мучительно не понимает, почему из отдельных

капель никак не соберется в целое дождь.


Сестра -- а она была старше Кольки Мистера на три года -- была прежде

всего отличница. Это верно, что она была человек глубоко порядочный; ни

артистически-энергичная деловитость матери, ни скрытая и тихая фальшь отца

не передались ей ни граммом. Но именно поэтому ее душа сформировалась и

съежилась в сторону сухости. Она была тихоня в школе. Тихоня на улице.

Тихоня дома. Напряженно следящая за своими оценками отличница, она,

затаившись, ждала дня и часа, чтобы побыстрее получить свою золотую медаль и

уехать в какой-нибудь университет -- Свердловский или Саратовский -- уехать,

уйти, убежать и, вынырнув где-то, начать жить снова и заново. Сестра Кольки

была непоколебима в своем и ничуть не боялась, скажем, упреков от своих

подружек и одноклассниц в том, что она, мол, льнет к учителям,-- она была

выше упреков. Она приходила вечером к той или иной учительнице, сидела у

нее, беседовала, пила чай и выбирала себе книги -- учительницы ее не любили,

но уважали и честно делали свое учительское дело, держа свои двери для нее

открытыми и свой чай горячим.

-- ...Позоришь нашу семью -- вор! мелкий воришка! -- громоподобно

кричала мать, когда Кольку Мистера и меня поймали с картошкой, которую мы

надергали, чтобы нести в горы.

Не проронив ни слова, потемнев лицом, сестра тут же собирала тетрадки и

уходила к учительнице. Звали сестру Олей, Оля-отличница. Она шла к

учительнице, чтобы поупражняться в решении логарифмических уравнений,-- она

шла по улице поселка, зажав тетрадки, и повторяла бескровными губами (чтобы

время, пока она идет, не пропало зря) выученное наизусть:

Октябрь уж наступил. Уж роща отряхает

Последние листы с нагих своих ветвей...--

а мать ее в тот день специально отпросилась с работы -- она пришла,

чтобы пороть Мистера за мелкое воровство и чтобы порок этот в нем не

угнездился на будущее. Мать пришла не одна, а с подругой; и вот две

сорокалетние женщины с суровой решительностью принялись за дело. Дело

предстояло, в общем, нетрудное и обычное. Меня они не тронули: пусть его

дома свои порют. Но и не выпустили -- пусть смотрит. Они схватили меня,

когда я хотел выскочить в окно.

-- Э, нет.-- И окно заперли.

Я стоял, озираясь волчонком, пока до меня доходил их сложный замысел.

Мать закричала на Кольку, она должна была себя взвинтить -- она кричала, что

семья их была и будет, пока она жива, достойной семьей и честной. Как раз в

эти дни ее бригада вновь выдвинулась, и мать находилась как бы на взлете,--

и потому, быть может, она и вторая женщина-маляр кричали, хорошо слыша

собственные правильные слова: "Честным становятся с детства!", "Все

начинается с пустяков -- с картошки!.." Они перебивали и взвинчивали друг

друга -- он же стоял напротив, маленький старичок, спокойный и

проницательный, и только нависшая конкретная опасность не давала ему

улыбнуться нехорошей своей улыбочкой.

Наконец они схватили его за плечи, как куклу, но кукла была, в общем,

начеку и успела произнести -- как всегда негромко:

-- Ну вы, поосторожнее. Не сломайте мою пипиську.

Они на миг приостановились, на миг попридержали свои большие руки -- и

теперь Мистер, уже успокоившись, что сгоряча они его не изуродуют, сам пошел

к кровати. Он лег лицом в подушки. Лицо было вполоборота к стене.

Женщины вновь закричали, набирая из недр инерцию движения и расправы --

неужели он хочет всю жизнь быть воришкой? Неужели он не поймет раз и

навсегда?.. Появился ремень, и мать била Мистера по тощему заду -- не так

чтобы сильно и зло, однако постепенно входя в ритм и в азарт. А

женщина-маляр выкрикивала, как бы сопровождая педагогикой эти удары. Она

выкрикивала громко. Потом тише. Потом еще тише. И вот в голосе ее появились

первые нотки подведения итогов:

-- ...Теперь он поймет... Теперь он умнее будет.

И обернувшись ко мне:

-- А ты смотри и думай. Тебе это на пользу.

Мистер поднялся. Он был бледен, но не озлен. Губы прыгали. Но он

довольно спокойно сидел на кровати -- он смотрел то ли на меня, то ли

куда-то в пространство и словно вот-вот хотел произнести одну из расхожих

своих фраз: не могли обойтись без цирка, оссподи...

Мать заговорила:

-- ...Хотим, чтобы ты был хорошим мальчиком и честным. Я ведь тебя

люблю -- как ты думаешь, кого я люблю больше всех на свете?

-- Меня,-- согласно и негромко поддакнул Мистер.

Он заправлял в штаны рубашку. Она выбилась.

-- Ну вот... Ты же мой любимый, сам знаешь. Ты же мой любимый, мой

больной -- как ты думаешь, почему больного ребенка мать всегда любит больше?

-- Ну не надо, мам, не надо,-- сказал он сдержанно и терпеливо и вновь

очень негромко.

Он заправлял рубашку и отряхивался, словно порка его запылила и теперь

необходимо было почиститься. Губы уже не дрожали, но руки его все время

делали какие-то мелкие движения.


Вскоре он начал копить и откладывать рубли про черный день, как это

делают в старости; время, как известно, относительно,--жизнь Кольки Мистера

кончалась, и потому в двенадцать лет он уже был и находился в своей

старости.

Отец, заметив отложенные деньги, сказал ему как-то с укоризной:

-- Если ты такой сейчас -- каким ты вырастешь? -- Колька смолчал, он не

ответил ему, каким он вырастает,-- он уже вырос. Он работал в артели, а

ночами бродяжил, он был человеком вполне самостоятельным и вполне

подневольным, короче -- взрослым. Жизнь уместилась для него в крайне

короткий промежуток, и одиннадцать-двенадцать лет были для него, как

шестьдесят для всех прочих, а перевалив шестьдесят, откладывать деньги про

запас вполне естественно.

Но меня в то время больше поражали мелочи -- как он ловил сусликов. Или

как научился сосать козу, пасущуюся меж поселком и горами; мы приходили к

ней с крошками хлеба, мы подлазили к ней осторожно и с уговорами, пока она

не стала покладистой. Колька Мистер был изобретателен как в поиске, так и в

самозащите. Он уже глядел вперед.

Однажды мы высосали присмиревшую козу до дна, и он вздохнул, как

вздыхают умудренные опытом старички:

-- Вот увидишь -- хозяева ее скоро прирежут.

Испугавшись, я забормотал:

-- Давай сосать ее редко, тогда не прирежут.

__ Да черт с ней,-- сказал Мистер. И добавил, еще раз вздохнув, как

старичок: -- Другого опасаюсь.

-- Чего?

-- Как бы они не стали ее лечить.

И точно. Очень скоро козу накормили каким-то лечебным домашним зельем,

глаза ее потухли, она стояла без движения, как стоял столбик, к которому она

была привязана, а у нас начались рези и жесточайший понос. В первый день мы

еле выжили, мы хватались за животы и ползали по горам на четвереньках,-- а

коза стояла за ручьем в кустах шиповника. От столбика в полдень падала

короткая тень, коза стояла в двух шагах от колючек шиповника и жевала траву.

Она и сейчас там стоит для меня как живая.

Из деревни приехал мой дед, увидел ее и сказал коротко: "Это не коза".

Мы шли с дедом по поселку, я показывал ему свои владения: школу, пустырь,

горы -- и хорошо помню, как он оглядел худое, несчастное существо,

привязанное к колышку, и упрямо повторил: "Это не коза". Деду было семьдесят

лет, он был громадный деревенский неряшливый мужик с седой бородой.

На другой день я поехал с дедом в деревню. Зачем меня отправили с ним,

уже не помню,-- зато я помню, как мы вылезли из грузовика и по дороге дед

заглянул в стоящую на въезде в Ново-Покровку старенькую церковь,-- он вошел

туда и час-полтора слушал спевку, а я сидел возле церкви, ковыряя в носу, и

томился от жары и безделья.

Наконец дед вышел,--он появился на паперти, и за ним несколько

мальчиков унылогр вида.

Дед сказал им сурово:

-- Нечего было и приходить... Ступайте себе.

Это были забракованные мальчики, помявшись, они двинулись по дороге, и

некоторое время я видел в мареве их ситцевые рубашки. Они были моего

примерно возраста, даже помладше, и все из разных деревень: на перекрестке

они пошли кто куда, и пыльные дороги и белое марево поглощали их теперь

каждого в отдельности. Это были голоса, не попавшие в хор.

Когда я вернулся, мне сказали, что Колька слег; он лежал в постели-- я

обошел кровать, глаза его были открыты, и вот я попал в поле его зрения.

"Колька,-- позвал я.-- Мистер..." --мне было жутко. Лицо у него было

вздувшееся: опухшая и черная лепешка.

Он не ответил, он только зло и неприязненно шевельнул губами.

В комнате был полумрак. Доносился густой запах -- в бараке кто-то варил

фасоль. Отец и мать Кольки были на работе, Оли-отличницы тоже не было.

-- Ктой-то пришел? -- в другой их комнатушке за перегородкой

послышалось движение и слабые шаги. Появилась их бабка -- мать матери, худая

и вечно несытая, потому что ее забывали кормить, а готовить себе она тоже

забывала. Она появилась, посмотрела на мои руки -- нет, ли там, в руках,

какой еды,-- еды не было -- и прошла мимо.


Мать его была по самые края переполнена надрывом и бешеной взрывной

энергией; она устроила сцену поселковому врачу, который дал ей понять, что

Мистер обречен и что можно считать дни,-- как это так? врач, если он

настоящий врач, не имеет права так говорить! -- мать взвинтилась, она

вынесла сцену с врачом и свою боль на люди, там и здесь, у школы, и даже под

окнами барака она неутомимо кричала и ярилась, так что и барак и весь

поселок уже знали, что Колька обречен.

Потом мать красила забор -- полутораметровый, которым только-только

обнесли котельную,--мать быстро и ритмично, с профессиональной

"маслянистостью" руки водила кистью сверху вниз. Она умела работать. Она

стиснула зубы: если бригада отстанет, ее не осудят слишком -- у нее мальчик

умер, любимый больной сын, кто этого не знает и кто этого не поймет. И чтоб

не так болело и кололо в сердце, она стала думать о надвигающейся смерти с

той стороны времени -- она будет ходить к нему на могилку, она будет сидеть

возле сыночка часами, нет, плакать она не будет, не дождетесь, недруги. У

нее вдруг брызнули перестоявшие слезы, сквозь толщу бытовых мыслей она

увидела лицо Кольки, нет, не лицо -- личико, когда ей принесли и сунули его

к груди в роддоме,-- розовая, безликая, пустенько-радостная лепешечка -- мой

мальчик.

-- Подтянись, девки! -- крикнула она.--Обед скоро... Выполним, а? Мы

ведь еще никого не подводили! -- и энергично, властно, с покоряющей

остальных пластичностью и мягкостью она заспешила кистью по горизонтальной

кладке каменного забора,-- и, как встрепенувшиеся, за ней заспешили все в

бригаде.

Запуганный и подавленный матерью (она умела подавить кого угодно), врач

вдруг впал в оптимизм. Он улыбался и размахивал руками. Он объявил теперь,

что Колька не умрет; более того -- вот-вот и начнется перелом в болезни,

говорил он матери.

Мать кивала:

-- Да... Коля в нашу породу. Коля из крепких... Мы и не из таких ям

выкарабкивались.

Забыв, что она сама все эти слова внушила врачу, мать спрашивала у

него, как бы даже заискивая:

-- Стало быть, перелом в болезни, стало быть, еще неделя, да?

-- Да,--подтвердил тот,--примерно неделя.

Барак притих. В бараке года два уже никто не умирал, и приближающаяся

минута давила и угнетала.

Через открытые окна барака доносилось дыхание Кольки Мистера:

-- Си-си-си-си.-- Посвистывание в его горле было слышно теперь с улицы.

Бабка ворчала, кивая на открытые окна:

-- Отворено все в доме, куда это годится.

-- Воздух нужен.-- Мать говорила с бабкой властно.

Мать и Оля-отличница каждый час открывали окна, которые каждый час

потихоньку плотно прикрывала старуха. Старуха ворчала:

-- Какой еще воздух. Выдумали тоже. Умирает мальчишка -- дайте ему в

тепле умереть.

-- Помолчите, мама! -- одергивала мать.

Старуха поджимала в обиде губы.

На улице было жарко. Солнце до черноты сжигало траву, но старуха все

равно боялась простудиться. У нее мерзли и ныли кости. "И млеють мои

косточки и млеють",-- жаловалась она на улице прохожим. Или вдруг разевала

беззубую и пугающую, как пустая церковь, пасть:

-- Глянь-ка -- не набухло у меня там?

Ей отвечали спешно, торопливо -- нет, не набухло. Но она вновь

спрашивала:

-- Как думаешь, милый, не просквозило меня?

Занятий в школе не было, и Оля старалась теперь уйти с утра в маленькую

поселковую библиотеку-- она просиживала в одиночестве до самого закрытия.

Никого, кроме нее, там не было. Оля не могла бы, наверно, объяснить словами,

почему она не выносит затаившийся мирок своей семьи, она и не искала сейчас

слов, она сидела за шатким столиком, напротив полусонной старушки

библиотекарши, и трудилась. Ее ждала где-то далеко отсюда (достаточно

далеко) новая жизнь, и Оля это знала, и сердце свое держала пока глубоко в

резерве, собираясь пустить его в рост никак не раньше, чем она переберется

отсюда в Свердловск или в Саратов.

Отец выпивал: он навещал знакомых фронтовиков или же просто соседей.

Потом, когда его выпроваживали в поздний час, он сидел сиднем на ночном

опустевшем небольшом рынке (несколько грязных прилавков, обнесенных

забором), на одном из прилавков он сидел, полчаса дремал, а полчаса

разговаривал сам с собой. Он говорил себе все о том же -- жизнь проходит,

прошла уже, а счастья все нет. Не успел увидеть мир. Не успел пожить. Не был

в городе Киеве -- праматери наших городов. На курорте никогда не был. Даже

на фронте мало чего видел. Даже жену выбрал себе несоответствующую, шумную и

слишком заносящуюся. И вот еще ко всему -- сын умирает...

Ночью, чтобы сыну было больше воздуха, все они спали в другой
2


Если же говорить о днях за днями и представить себе, кто же они такие и

как они выглядят -- любящие нас, то каждый может нарисовать себе картинку с

сюжетом. Картинка совсем несложная. Нужно только на время уподобиться,

например, жар-птице: не сказочной, конечно, жар-птице, а обычной и

простенькой жар-птичке из покупных, у которой родичи и любящие нас люди

выдергивают яркие перья. Они стоят вокруг тебя и выдергив