Реферат: Дренаж мысли, текстурбация и собачья перспектива

Дренаж мысли, текстурбация и собачья перспектива

В.П. Макаренко, доктор политических и философских наук, профессор,

заслуженный деятель науки РФ, академик Академии педагогических наук Украины,

зав. кафедрой политической теории, Южный федеральный университет

Редакция «Гуманитарного ежегодника» обратилась ко мне с просьбой ответить на вопросы о развитии политической науки в России1. По каждому вопросу я могу написать статью с нескольких позиций: личного опыта участия в становлении отечественной политологии; восприятия ситуации в стране и в мире; оценки меры адекватности отражения данной ситуации системой социальных наук. После размышления я предпочел вопрос: «Какие политические проблемы сегодня вызывают у научного сообщества особый интерес? Как они решаются?». Но сделаю еще одну оговорку: ответ будет дан с позиции человека, давно воспринимающего реальность и знание о ней на основе своих убеждений и концепций, а также на развитии идей М.К.Петрова, чем занимаюсь сравнительно недавно.

^ Личный опыт и главная проблема. Я профессионально изучаю политику с 1974 года. Тогда большинство обществоведов сочиняли сказки о социалистическом образе жизни, гуманизме и пр. Но на вершине власти уже в то время завелись либералы. Теперь они пишут мемуары, называя себя «внутрисистемными диссидентами»2. Считают естественным зарождение ревизионизма в международном отделе ЦК КПСС: «Ибо мы-то знали мир и знали, что никто на нас не нападет, знали и то, что такое на самом деле МКД (международное коммунистическое движение. – В.М.) и что дело его дохлое… Недаром … в аппарате ЦК КПСС международников еще со времен Трапезникова считали «ревизионистами» и терпели только потому, что без них «технически» невозможно было поддерживать отношения с компартиями и держать их в своем «обозе»»3.

Отсюда вытекает мой исходный тезис: нынешняя отечественная политология – результат межеумочности, двоедушия определенных лиц, их умения сидеть на двух стульях в партийных структурах и главных государственных ведомствах – иностранных и внутренних дел, госбезопасности, внешней торговли, информации, академии наук4.

Сегодня мало кто помнит, что одни и те же люди писали Программу КПСС (в которой планировалось достижение коммунизма в 1980 г.), нормативный советский учебник по обществоведению … и статьи о политологии. До поры до времени она сидела тихо - в виде Советской ассоциации политических наук под крышей Института государства и права АН СССР с середины 1960-х гг. На ежегодное собрание обычно приходило человек 40-50 из всего СССР. В большинстве то были ушлые ребята. Выступали в маске скучных академических грызунов. Кто из них занимался исследованием политики «по душе», а кто «по службе» (включая идеологический надзор)? – трудно определить.

Конечно, политика – не самая древняя профессия. Юриспруденция (особенно российская) всегда оспаривала у нее пальму первенства. До сих пор не забуду впечатления от первого посещения Института государства и права. Уложениями и законами там заставлены целые коридоры. При их виде я подумал: «Кто же в состоянии хотя бы прочесть эту махину?» Писаная история российской юриспруденции почти целиком состоит из людей, не устоявших от соблазна одной из древних профессий. Но дело не только в России.

Если скорректировать название известной книги Г.Ласуэлла, политика состоит в том, «кто, кому, когда, где и сколько» дает – разумеется, денег… Профессия политолога, включенного в процесс «давания», появилась в западных странах в первой трети ХХ в. Теперь добрела и до России. Уже на одной из первых конференций, посвященной становлению политологии в вузах России, мне пришлось услышать знаменательную фразу: «Нас должны покупать!» Ее произнес бывший историк КПСС, оперативно переименовавший название кафедры в соответствии с указивкой сверху. Теперь он пишет учебники по политической истории России и российской исторической политологии. И не видит реальной проблемы, которую был вынужден решать И.А.Ильин уже в первый год существования советской власти: «Зимой 1918 г. мой друг Николай Вячеславович Якушкин привел ко мне московского мирового судью Константина Ивановича Лучинского… Он сказал мне, что состоял и состоит при бактериологической лаборатории, в которой работал добровольцем во время войны. Он и его друзья заявляют мне, что в их распоряжении имеются две банки с бактериями азиатской чумы, что они думали о том, не следует ли использовать эту возможность для борьбы с большевизмом, и, не решив вопроса, постановили обратиться ко мне в строго доверительном порядке и предоставить эту возможность на мое усмотрение и в мое распоряжение: как только я дам распоряжение, они, в самсоновском порядке, пустят чуму в народ, чтобы погубить большевиков и погибнуть самим. Через два дня я дал ему устный ответ: «Большевизм может быть и должен быть преодолен только духовно, религиозно и государственно, но не массовым вымиранием народа от эпидемии». Ясно было, что в хаосе того времени удержать чуму было бы совершенно невозможно: она расползлась бы по всей России и унесла бы много миллионов жертв. Но жертв физических, бессмысленных, не очистительных: это был бы хаос гибели, но не гибели большевизма. Это губило бы этническую субстанцию России, не освободив ее духа от дьявольского наваждения. Это открыло бы доступ в Россию той державе (Германия), которая сумела бы победить эпидемию: а обезлюдение России входило в ее программу. Я наложил на это предприятие запрет и взял с них честное слово в повиновении»5.

Иначе говоря, И.А.Ильин спас советскую власть во имя спасения народа. Сегодня ту же проблему можно уточнить: устоят ли отечественные политологи от искушения соединить типично русское холуйство перед властями предержащими с интернациональной мудростью: «Кто платит, тот и заказывает музыку»? И чем господство административного рынка (особенно в сфере духовного производства) лучше властного и идеологического господства?

^ Чучела, соглядатаи и социальная ложь. И.А.Бунин называл актеров сволочью в политическом смысле, а В.Шкловский считал их не настоящими людьми, а чучелами: «Когда артист Н.К.Черкасов разговаривал с И.В.Сталиным о том, как ему играть Ивана Грозного, он всю беседу сидел рядом с Вождем на корточках и, скрывая таким образом свой высокий рост, смотрел на Учителя снизу вверх. За это уничижение Сталин подарил ему дачу в Комарове. Но точно так же вел себя на репетициях артист Х по отношению к Товстоногову. Стоило Гоге позвать его для замечания, он оказывался рядом и, умаляя свои габариты, тоже опускался на корточки… и, не скрывая обожания, он тоже смотрел на нашего учителя снизу вверх»6. Но привычка быть чучелом не ограничивается актерским миром и нашей страной.

А.Я.Гуревич сообщает, что элита советской историографии и социальных наук была камарильей, которая отплясывала свой танец под эгидой Отдела науки ЦК КПСС. Академик С.Д.Сказкин (и другие мэтры) был «…абсолютно управляемый всеми, кто имел отношение к власти, к авторитету, кто мог внушить ему некоторый трепет, - а его легко было напугать»7. А бывший начальник внешней разведки доносит: КГБ всегда прикармливал академиков. В период перестройки служба А (она профессионально изобретала факты и имела опыт проведения активных мероприятий за рубежом) начала вести активную работу над приобретением агентуры влияния внутри страны, в том числе среди ученых. Причем, на вершине власти пользуется спросом информация не столько об объективных фактах и тенденциях, сколько о том, кто и что о ком сказал8.

Надо учитывать также, что в СССР хитрость и обман стали нормой, поскольку государство систематически искажало и утаивало информацию. Длительное существование людей в атмосфере полной (частичной) лжи не благоприятствовало распознаванию лжи и правды и способствовало становлению массового повседневного макиавеллизма – убеждения большинства в том, что при общении с другими людьми ими можно и нужно манипулировать, а также навыки манипуляции. Повседневный макиавеллизм – следствие отношения индивидов к способности распознавать ложь и правду. Объективная способность обычно противостоит завышенной самооценке этой способности. Люди, склонные манипулировать окружающими, часто используют обман для достижения своих целей. Существует положительная (у мужчин) и отрицательная (у женщин) связь между отношением к лжи и правде, самооценкой способности распознавать ложь и правду и макиавеллизмом (женщины более склонны утаивать правду, чем мужчины)9.

Холуйство универсально. Вот бывший работник ООН пишет: «Нормальный срок работы в одной стране – пять лет. Больше не желательно, поскольку стирается чувство объективности в оценке ситуации, отношения с членами правительства и другими ключевыми людьми становятся чересчур тесными, и человек перестает быть нейтральным и объективным в принятии решений. А в «трудных» странах с напряженной политической обстановкой или с особо распоясавшимся криминалитетом срок надо сократить до трех или даже двух лет»10. Одновременно бывшие левые констатируют: «Сегодня большинство политологов … бродят по коридорам от своих университетов до мест средоточия власти, пытаясь заполучить доступ к уху правителя и прошептать в него свой совет»11.

Стало быть, зависимость ученых от властных и идеологических структур порождает эффект чучела, соглядатая, холуя и сплетника и опирается на массовый повседневный макиавеллизм. Для противодействия «устоявшимся обыкновениям» в советской философии порядочные люди выбирали темы теоретико-познавательного порядка и тем самым отличали себя от непорядочных, которые занимались историческим материализмом, теорией коммунизма и т.д. «Их выбор означал, что человек хочет обслуживать идеологические шестеренки»12. Но в современной России методологией занимается ничтожная часть научного сообщества. Желание ученых быть обслугой властных структур и идеологических шестеренок не исчезло. К этому добавилась страсть «зашибить деньгу» путем приспособления науки к потребностям административного рынка. Поэтому социальная философия, культурология, социология, политология углубляют социальную ложь13.

Если перефразировать В.Савчука, российская политология есть форма выживания истории КПСС, научного коммунизма, теории партийного и советского строительства, международного коммунистического и рабочего движения и прочих советских идеологических дисциплин. Большинство политологов не могут ни выдерживать определенный дискурс, ни соответствовать уровню анализа. Политология – это дитя (реакция и следствие) советской системы идеологического воздействия. Политологи в общественном сознании воспринимаются отрицательно. Это объясняется тем, что их конечная цель - популярность, обретение власти. Массовый политолог может подписаться под чем угодно, лишь бы вызвать интерес у теле- и аудиоаудитории. Он обращен к массовому, а не профессиональному сознанию. Его сверхзадача – удержать внимание и удержаться в кадре. Ради прибыли символического капитала он готов на все. Поэтому отечественная политология на каждом шагу обнаруживает свою несостоятельность. Она есть производное прошлой и современной политической системы или сети режима актуальности14.

Перспективы политической науки зависят от того, насколько она сумеет уберечься от соблазна государственной идеологии, главную идею которой высказал известный идеологический контрразведчик Ф.Д.Бобков: любое государство «…проводит ту идеологию, ту политику, которую исповедуют люди, стоящие у власти»15. Идеологию же какого человека, стоящего у власти, следует считать государственной? Тут бывший главный соглядатай дал маху - даже внешнеполитические идеологии многообразны. Например, если понимать идеологию как систему идей о политике, обществе, поведении класса (группы), которая оправдывает действия, то русская дипломатия только по отношению к Азии уже в Х1Х в. ориентировалась на несколько идеологий16:

1. Конкистадорский империализм, в котором Азия рассматривалась как объект завоевания ради завоевания. Наиболее последовательным приверженцем этой идеи был Н.М.Пржевальский. Собственные изыскания в Центральной Азии он считал «научной рекогносцировкой», одновременно предлагая повторить в этом регионе подвиги Кортеса с деньгами в кармане, штуцером в одной и нагайкой в другой руке, присоединить Монголию, Синьцзян и Тибет, воспользовавшись слабостью Китая.

2. Восточничество – вариант славянофильской идеологии, в котором подчеркивалось азиатское наследие России. Идеологом этого движения был князь Э.Э.Ухтомский. Он считал, что два века владычества монголов сблизили Россию с Востоком. Русская душа ориенталистична, отторгает грубый материализм и одобряет автократическую власть. Русский царь – это современный хан. Ухтомский предлагал воссоединить Россию с Китаем, поскольку Восток является слабым, отсталым и зависимым, а Запад воплощает зло республиканизма, атеизма и революции. Но князь был мирный, отвергал военные средства, считая, что народы Азии сами тянутся к династии Романовых. В Азии для России нет границ, кроме необъятного синего моря. И призывал к неограниченной экспансии на Восток ради единства России с Востоком перед лицом Запада. Эта идеология ушла под воду вслед за Балтийским флотом в Цусиме. Однако после революции возродилась в «евразийстве», а сегодня с нее совсем сдули пыль…

3. Мирное проникновение - распространение влияния России на Востоке мирными экономическими средствами. Главный идеологом был С.Ю.Витте, который навязывал свое мнение силой и определял политику Петербурга в Азии. Его идею экономики как движущей силы внешней политики возродил В.И.Ленин после 1917 г.

4. Имперское видение военного министра А.Н.Куропаткина. По его мнению, империи должны заниматься не столько завоеваниями, сколько самозащитой. Аннексия чужих территорий не исключалась, но только ради укрепления границы против потенциальных нападений со стороны соседей. Он объединил в своей концепции европейские представления о противостоянии рас, культурный пессимизм и социальный дарвинизм с традиционной идеологией пограничья. Предупреждал о «желтой опасности» (трактовку которой тоже позаимствовал на Западе), сближая расу и религию. Он предлагал в ХХ в. создать «…союз народов белой расы против народов желтой расы и чернокожих. Деление на эти две группы будет близко отвечать и делению на две группы по религиозным верованиям. В одном лагере будут христиане, в другом язычники. По причинам религиозным и политическим, особенно если столкновение белой и желтой рас ознаменуется первоначально успехами желтолицых, магометане могут соединиться с язычниками, чтобы общими усилиями свергнуть иго белолицых христиан. Тогда на каждого христианина будет приходиться два врага не христианина»17.

Перечисленные идеи до сих пор определяют российское сознание и политику. Внешняя политика воплощала элементы разных идеологий в зависимости от личных пристрастий, коньюнктуры и изменения политического курса. Отсюда вытекает, что государства никогда не руководствуются одной идеологией, на внешнюю политику влияют разные идеи и институты, а внешняя политика России/СССР не сводится к одной идеологии.

Кроме того, существуют скрытые формы соблазна: набор догматов прежней советской официальной доктрины; набор банальностей американской политологии. При этом вопрос о моральной, политической и познавательной ответственности политолога как части рефлексивной политологии (если модифицировать А.Голднера) обычно обходят18.

Политология в СССР развивалась как элитарная и полупротестная наука. А в России за последние 15 лет обнаружились следующие опасные тенденции: традиционно российское использование научного знания для получения личной выгоды; подмена политологии пиаром (под вывеской политических технологий, политического менеджемента и пр.) и государственным управлением; потеря позиций в сфере политической теории19. С учетом этих тенденций коллеги уже сформулировали главную задачу российской и мировой политической науки – поиск альтернатив российскому и глобальному обществу и развитие протестной политической мысли20.

Мне приятно, что видение ситуации коллегами соответствует моей формулировке главной проблемы социальных наук (включая политологию): как добиться независимости социальных наук от идеологии, власти и экономики и одновременно разорвать связь власти, экономики и идеологии? Эта проблема поставлена мною более 15 лет назад и исследована во многих работах21. Она еще более обострилась в последнее десятилетие. Причем, не только на организационном, институциональном и концептуальном уровнях, но и на уровне поведения людей, занятых в процессах духовного производства.

^ Проблема когнитивного сопротивления. В России растут социальное расслоение, бедность и нищета населения, произвол правоохранительных органов, коррупция чиновничьего и судебного аппарата, дегуманизация общества. Блокированы каналы вертикальной социальной мобильности. Возникает кастовое общество: дети банкиров, чиновников, генералов и пр. становятся частью социальной верхушки. Простому смертному для улучшения социального статуса надо получить хорошее образование, а это нереально для 95% населения. СМИ пропагандируют насилие, эгоизм и аморализм как социальную норму. Власть разворовывает государственную собственность, срослась с криминальным миром. Уничтожается природа, расхищаются природные запасы. Растут наркомания, алкоголизм, детская и подростковая проституция, порнобизнес, социальные болезни. Уничтожается культура, насаждается масскульт, клерикализм, религиозный обскурантизм, национализм, ущемление прав «некоренного» населения, ксенофобия. Города навязывают консумеризм, манипуляцию сознанием, рост отчуждения между людьми, культурное одичание. Города стали пространством подавления, превращая людей в бездушные бизнес-машины22.

Эти констатации многократно подтверждены. Ну и что из того? Дело в том, что в отечественной социологии (а она старше политологии на целое поколение) тоже закреплены принципы и категории, заимствованные из практик политического господства: «Институционализация социологии в игре интересов научной администрации и государственных императивов делала ее политически определенной областью, не содержащей того резерва, который позволял бы, находясь внутри дисциплины, противостоять логике политических (само)определений»23. Политическая демаркация переплетена с академической иерархией. Бытует представление, что акад. Т.И.Заславская представляет либеральную, а акад. Г.В.Осипов – этатистскую ветвь российской социологии. На деле оба руководствуются элитарной иллюзией: функция ученых-обществоведов – научное консультирование тех, кто узурпировал право экспериментировать над обществом. Оба академика воплощают образец карьеры, конвертировавшей приобретенное в советский период научно-административное положение в позицию эксперта высшего уровня при Новом порядке. Обращение академических регалий в околополитические посты гарантирует прямой перенос политических категорий в профессиональную практику. Оба академика считают, что социология должна заниматься диагностикой с целью управления. Оба изъясняются на общем языке политических реалий начала-середины 1990-х гг. В итоге воображение социолога приковано к вершине академической и политической иерархии и текущим политическим задачам. Политическая наивность возводится на вершину академического престижа24.

Для теоретического противодействия этим процессам я разрабатываю концепты гражданского и когнитивного сопротивления25. Для пояснения обращусь к другим авторам.

На склоне советской власти выдающийся поэт С.Липкин писал: «Сейчас критики режима из числа его создателей и слуг кручинятся по поводу того, что среди среднего, старшего и высшего состава руководителей растут шовинизм, стяжательство, жадность, грязного пошиба эпикурейство, полное равнодушие, презрение к всечеловеческой идее да и вообще ко всякой идее. Как это ни странно, а нам, жителям, такая кажущаяся деградация приносит известное облечение, выход. Принципиальные изуверы досталинской эпохи и периода первых пятилеток были для населения хуже, вреднее нынешних алчных, продажных золоторотцев, не верящих ни в чох, ни в сон. Тело государства, пусть медленно, пусть болезненно, освобождается от раковой опухоли путем заражения сифилисом. Благой путь!»26.

Кремлевский политолог Г.Павловский думает иначе: «Советская проблема возобновляется как проект справедливого глобального руководства, основанного на знаниях. Советский Союз – общемировой клад социальных, государственных и экзистенциальных моделей… Всякая государственная система в России, какой бы та ни была, будет основана на советском фундаменте, и работать будет с вечной библиотекой советских национальных и культурных образцов»27.

Итак, поэт предлагает описывать процесс замены «принципиальных изуверов» первых десятилетий советской власти на «продажных золоторотцев» периода ее заката и преобразования тела советского государства из ракового больного в российского сифилитика. Политолог предлагает оценивать связь СССР и России по стандарту времен Брежнева «Советское – значит отличное». Кого позвать на шемякин суд – поэта или политолога?

^ Формы подавления мысли. Для ответа я предлагаю использовать идеи М.К.Петрова. Он писал: прежние формы подавления мысли носили очаговый или канализирующий характер. «Подобные подходы скорее формировали и уродовали мысль, но никогда по существу не преследовали задачу уничтожения мысли как таковой (курсив мой, В.М.). Никто не решился бы открыто провозгласить курс на уничтожение мысли и в наше время, но ряд стихийно складывающихся и быстро развивающихся форм дренажа мысли не оставляют сомнения в общей направленности процесса. Нетрудно подсчитать, например, что если ресурс творческой жизни человека 100000 часов (40 лет по 8 часов в день), то в стране, имеющей 50 млн. телезрителей, часовая передача равносильна духовной стерилизации 500 мыслящих граждан. Такое электронное облучение творческого потенциала не только не уступает по эффективности атомной бомбе, но и много «грязнее»: убивает стремление к книге – единственному средству выхода не передний край познания. А кроме телевидения есть еще кино, радио и десятки других менее значительных, но не менее верных способов «убить время» и парализовать мысль… Если подсчитать прямой и косвенный кумулятивный эффект всех таких средств, цифры получились бы страшными уже сегодня. Но дело не в страшных цифрах, а в опасности скрытой за ними тенденции. Если смысл человеческой жизни во временном исполнении социальной должности, в воспроизведении бессмертной социальной структуры через смертных «и.о.», то уже теперь такая жизнь становится самообманом, бессмыслицей, а в скором времени и вообще потеряет смысл»28.

Эти слова сказаны более сорока лет назад. Но из них вытекает целая исследовательская программа, к сожалению, до сих пор нереализованная. Зато промежуточный вывод можно сформулировать: политологию и систему социальных наук можно рассматривать как отражение универсальной тенденции подавления мысли. Приведу аргументы.

55-60% жителей России регулярно смотрят телевизор. Если верить телевизору, наши проблемы сводятся к выбору дамских прокладок, средств от перхоти, кариеса и стирке белья. Социологи считают контингент телезрителей главным критерием существования российского общества29. Если соединить выводы социологических исследований с метафорой Петрова, то 2/3 жителей России ежедневно сидят у «телегробов». Поэтому в России усиливается дренаж социальной и политической мысли.

Но и прочие страны ушли недалеко. 30 лет спустя после Петрова П.Бурдье описал современное телекладбище. Телевидение подвергает опасности все сферы культурного производства (искусство, литературу, науку, философию, право), политическую жизнь и демократию. Оно превратилось в средство символической агрессии, «…которая реализуется благодаря молчаливому согласию тех, кто ее на себе испытывает, а также тех, кто ее оказывает, при условии, что и первые и последние не отдают себе отчета в том, что они ее испытывают или оказывают»30. Бурдье предлагает создать социальную историю СМИ путем анализа невидимых структур телевидения.

Участник телепередачи признает, что пришел «себя показать и других посмотреть», а не сказать что-то важное. Такое бытие невозможно без самокомпрометации. Формально политическая цензура отменена. На деле доступ на телевидение связан с невидимой цензурой как следствием следующих феноменов: коррумпированности отдельных журналистов; структурной коррупции телевидения в целом на уровне конкурентной борьбы за рынок и за власть; сильной склонности журналистов к политическому конформизму; потери независимости участниками телепередачи, поскольку сюжет разговора определяется другими. Бурдье предлагает анализировать журналистов «как насекомых, наколотых на булавку». А поскольку для большинства политологов «быть» - значит быть показанным по телевизору, я предлагаю использовать образ Бурдье для анализа тех, кто связывает науку с политической коньюнктурой и журналистикой.

Теперь возьмем учебники. Когда я пишу этот текст, в Интернете вывешено более 2000 страниц и более 500 сайтов, посвященных учебникам по политологии. Для их оценки можно использовать идеи Петрова о трансляции религии посредством науки. Через учебники происходит обожествление и фетишизация Истории, Логики, Природы, Реальности и т.д. Этим понятиям приписываются свойства бога или независимой от человека закономерности. Учебники воплощают ментальную ограниченность человека. Например, в 1998 г. жители России получили 50 млн. экз. книг политической и социально-экономической литературы, из них 13 млн. по подразделу «Религия». На деле серьезных теологических трактатов ничтожная часть, большинство книг относится к псевдорелигии31. То же самое можно сказать о политологическом китче, наводнившем рынок. Через учебники происходит фетишизация власти и политики.

М.К.Петров сформулировал также идею о несовместимости социальных структур, науки и государства. Функция науки – генерирование нестабильности во все элементы социальной структуры. Но общество воспитывает человека в традиции нерассуждающего уважения к должности, а государство стало носителем научно-технической контрреволюции - «орудием организованной дезорганизации», с которой само же борется: «Бессмертная социальная структура мыслится «социоценозом», штатным расписанием бессмертных должностей, а свобода человека становится в этом случае осознанной необходимостью выбора одной из наличных должностей, сознательного уподобления-соответствия должности»32.

Отсюда вытекает мой следующий промежуточный вывод: функция политической науки – генерирование нестабильности во все элементы социальной и политической структур. Но советское государство создало такую структуру бессмертных должностей, которая препятствует выполнению этой задачи. В частности, Н.Н.Козлова на основе анализа «народного архива» (дневников простых советских людей) описала ментальную карту тождества советского государства и типов людей. Перечислю их.

1. Бессознательный нигилист после революции срывал иконы, а потом «поумнел» - стал читать Библию.

2. Верноподданный после войны читал лекции в военном училище на тему «Роль т.Сталина в организации ремонта бочек на фронте».

3. Профсоюзный деятель (выходец из крестьян) с полностью атрофированной социальной памятью.

4. Председатель колхоза – апологет и защитник Сталина даже в период перестройки.

5. Осведомитель НКВД носил подмышкой «Диалектику природы» и «Капитал», чтобы производить впечатление на окружающих, но текстов классиков так и не осилил; под культурой понимал покупку костюма, мандолины, часов, чтобы «погулять с ними с форсом».

6. Партийный и профсоюзный работник жил в языке плаката.

7. Маргинал-традиционалист (женщина) находился за пределами идеологических игр; для этого типа письмо «наверх» (Терешковой, чтобы та помогла получить квартиру) и Отченаш выступали в одной функции: как взывание к высшей инстанции.

8. Жертва режима - художница (жена заключенного) стала элементом советского истеблишмента, клепала портреты советского великого кормчего как «самый ходовой товар»; эта дама считает события официальной истории СССР (революция 1917 года, свержение самодержавия; преступления Сталина и коммунистической клики: репрессии 1930-1940-х годов; ВОВ 1941-1945 годов; распад великой державы СССР в 1991 году) главными событиями ХХ века.

9. Бывшие люди - сложившиеся до 1917 г. деятели искусства (М.Булгаков, М.Горький, К.Чуковский, Л.Сейфулина, Б.Пильняк, П.Корин, Д.Шостакович, А.Толстой и пр.) - славили советскую власть за деньги, дачу, квартиру, были носителями отъявленного цинизма33.

10. Молодежь периода «застоя» превратила труд в абстрактную категорию. «Главное пространство общения – досуг. Работа и досуг – разные пространства».

11. Современные новые буржуа, писатели, художники – дети советской номенклатуры34.

Эти люди готовы были все простить государству в любой момент: «И этот момент прощения, восстановления попранной было чести (отмена раскулачивания, возвращение отобранных избирательных прав, получение паспорта, проскальзывание на рабфак и тем более в вуз) для многих, вероятно, был переломным моментом в жизни, после которого они, благодарные, начинали этому государству служить – конечно, с разной степенью истовости»35.

Итак, тождество государства и типов людей базируется на готовности последних все простить государству и стать его холуями. Парадокс в том, что советский модерн – это аппарат надзора и монополия государства на средства насилия. Социальные технологии повседневного сопротивления ведут к службе государству. Поэтому развитие цивилизационных качеств в СССР было невозможным. А в постсоветской России происходит постоянная регенерация таких стратегий36.

^ Да здравствует цинизм? К какой должности ближе масса отечественных политологов? Пусть каждый выберет по вкусу, поскольку становление отечественной политологии происходит в контексте перечисленных должностей. Кроме того, сообщество политологов России – частный случай вторичной институционализации науки. Этот процесс сформировал следующие параметры советского научного сообщества:

1. Установка на самоизоляцию свела к минимуму взаимодействие отечественных ученых с мировой наукой. Возник ряд барьеров, которые до сих пор мешают включению российских ученых в мировое научное сообщество.

2. Наука в СССР не обладала автономией и не могла проводить собственную политику для реализации ее социальных функций. Ученые ориентировались только на власть. По этой причине в современной России нет научного сообщества, способного к самоорганизации.

3. Не сложилось и специфических интересов и ценностей, отличающих научное сообщество от других элементов социальной и политической структуры. Приоритеты научной политики в России по-прежнему определяются путем закулисного взаимодействия политической и академической бюрократии37.

Л.Столович показал: нынешнее поколение российских обществоведов примыкает к поколению «шестидесятников». В его рамках сложились следующие типы:

1. Твердолобый ортодокс. Для него был характерен уход от вопросов и дискуссий на любую тему. Он пользовался поддержкой политической бюрократии и был защищен от конкуренции со стороны лиц, пытающихся соединить официальную идеологию с либеральным толкованием ее отдельных положений.

2. Образованный ортодокс, для которого марксизм был внутренним убеждением. Этот тип сознательно боролся с лицами и доктринами, воплощающими другие идеологии. Однако главный предмет критики - современное капиталистическое сообщество – был задан схемами, сложившимися в Х1Х в.

3. Тип «бравого солдата Швейка» верил в марксизм в духе молодого Маркса и пытался переосмыслить официальную доктрину в соответствии с усложнением социально-исторической реальности. Однако «марксистские Швейки» питались гуманистическими и прочими иллюзиями, распространенными среди левой интеллигенции Запада. Она тоже приложила руку к оправданию кровавого режима, просуществовавшего в стране на протяжении трех четвертей века.

4. Наиболее распространенным типом обществоведа был циник, не имевший никаких убеждений. Он пользовался административными рычагами для укрепления собственного положения, карьеры и власти, воплощал социальную мимикрию и двойное сознание38.

Следовало бы провести социологическое исследование сообщества российских политологов с точки зрения всех указанных параметров – общих типов карьеры советских людей, институционализации научного сообщества, типов ученых в социальных науках для ответа на вопрос: существуют ли различия между практическими политиками и политологами? Этот вопрос уже поставлен Л.Гудковым. Он показал, что до середины 1970-х гг. власть требовала от т.н. общественных наук идеологического обеспечения и подтверждения легитимности репрессивного режима, критики буржуазной идеологии, научного обоснования пропаганды и контрпропаганды, и подготовки кадров для аппарата управления и контроля. В 1970-е гг. сложилось «чекистское направление» в социологии – тайные опросы населения по заданиям КГБ и других директивных органов. В структуре Института социологии этим делом занимались с приходом Руткевича 15-20% всех сотрудников. Руководители этих отделов в дальнейшем становились директорами социологических институтов (В.Н.Иванов, В.Н.Кузнецов, Г.В.Осипов).

Основная масса обществоведов (сотрудников АН и преподавателей университетов) восприняла крах СССР и последующие реформы со скрытым негативизмом и с пассивным сопротивлением. Идеологический плюрализм был декларирован сверху и не касался институциональной организации науки. Весь корпус преподавателей остался на своих местах и переквалифицировался в социологов, политологов, психологов, политтехнологов, экспертов по политическому пиару и рекламе. С тем же убогим уровнем знаний, кругом идей и сервильных установок.

По идее, развитием теории, осмыслением и применением западного опыта к российским реалиям должны заниматься академические или университетские ученые. Но этого не происходит из-за низкой квалификации персонала, отсутствия когнитивной культуры, критических дискуссий и просто незнания языков и литературы. К тому же прежняя функциональная роль общественных наук не потеряла полностью свое значение. Понятие академической автономии в большинстве голов современных обществоведов пока не возникло. Они по-прежнему готовы обслуживать власть. Верноподданнические установки практически полностью парализуют познавательные интенции в этих дисциплинах. За это же время увеличилось число докторов в сфере социально-политических наук на 26%. Философский и исторический факультеты в МГУ, а также Институт философии РАН постепенно превращаются в прибежище захолустног 18 А.Гоулднер ввел понятие «рефлексивной социологии» для противопоставления ее основным социологическим парагдигмам и акценте на политическую позицию социолога в общественной жизни. См.: Гоулднер А. У. Грядущий кризис западной социологии. М., Наука, 2003, с. 500-521
19 См.: Политическая наука в России: вчера, сегодня, завтра. Материалы научного семинара // Полис. 2006, № 1, сс.145, 155

20 Там же, с.147, 150

21 См.: Макаренко В.П. Власть, оппозиция и выбор политолога // Проблемы преподавания политологии в вузах России. Ростов-н/Д, РГУ, 1991; Власть и нейтралитет // Дон. 1992, № 10-12; Цикл работ по фундаментальным проблемам политической науки http://portal.rsu.ru/science/modernisation/L_M/Makarenko/doc

22 См.: Тарасов А. Революция не всерьез. Ультра.Культура, Екатеринбург, 2005, с.417-419, 449-457

23 См.: Бикбов А., Гавриленко С. Российская социология: автономия под вопросом // Логос. 2002, № 5-6, с.194

24 Бикбов А., Гавриленко