Реферат: Культурные метаморфозы природного тела

Власова Е.В.
Культурные метаморфозы природного тела

Человеческое тело, пребывающее в определенной культуре и включенное в общественную жизнь, становится не столько природным, сколько культурным объектом и субъектом. И тело, и разнообразные его проявления (телесность) буквально пронизаны социальными смыслами, семантика которых неоднозначна и зависит от исторических и культурных условий.

«Культурная» жизнь нашего тела начинается порой с самого зачатия, когда еще и тела-то, как такового – нет, а есть зигота. Далеко не все дети «запланировано» появляются на свет, но когда их родители осознанно готовятся стать отцами и матерями, то это, несомненно, культурная деятельность. Различные современные методы искусственного оплодотворения – это попытки при помощи культурных изобретений восполнить промахи Природы, отказавшей некоторым парам в возможности иметь потомство.

Да и вынашивание беременности, так же как и роды в современном цивилизованном обществе, трудно назвать естественно протекающими природными процессами. Собственно говоря, практически вся жизнедеятельность современного человека, включая даже физиологические процессы, испытывает влияние культурных факторов.

Люди едят многократно обработанную пищу, рафинированные и генетически модифицированные продукты, используют химические препараты (лекарства, бытовую химию, удобрения и т.п.). Медицина – величайшее культурное приобретение человечества, разрабатывает и внедряет все новые технологии борьбы с телесными и духовными недугами человека. Выхаживают новорожденных с весом 500 г, излечивают болезни, которые 100 и даже 50 лет назад считали неизлечимыми. Справедливости ради надо отметить, что далеко не все болезни имеют, так сказать, природное происхождение. Многие из них – результат непредвиденных последствий культурных процессов, например, научно-технического прогресса. Поэтому не всегда культура борется с природой, а иногда с самой собой. Более того, культура настолько вездесуща, что возникает вопрос: «А осталось ли что-нибудь исключительно природное?» Или, в плоскости нашей темы: «Что осталось природного в человеческом теле, обитающем в человеческой культуре?»

Считается, что здоровье современного человека на 20% зависит от наследственности. Это – преимущественно природный фактор, но поддается культурной коррекции: врачи научились заблаговременно выявлять и предупреждать некоторые генетические болезни. Приблизительно на 20 % наше здоровье определяется состоянием окружающей среды, которую сегодня уже никак не назовешь сугубо природным образованием, особенно в больших городах с их экологическими проблемами, такими, например, как загазованность, промышленные выбросы и т.д. Уровень медицинской помощи (исключительно культурный фактор) определяет здоровье современного человека всего лишь на 10 %, а образ жизни – на 50 %. Образ жизни включает в себя множество компонентов, преимущественно культурного характера: материальные условия труда и быта, поведение, режим труда и отдыха, пищевые привычки, двигательную активность и пр.

Болезнь, которая в прежние века считалась природным явлением или испытанием Бога, все чаще обнаруживает свое культурное происхождение, связанное с недостатком двигательной активности; со стрессами, вызванными психоэмоциональными перегрузками; с перееданием и чрезмерно калорийной пищей, со скученностью обитания и несоблюдением правил гигиены…

Тело человека, живущего в культурной среде, перекраивается в соответствии с современными стандартами, на службу которым поставлена индустрия моды и красоты, включая клиники косметической хирургии, бодибилдинг, модные SPA- и тату-салоны, фитнесс-клубы и другие оздоровительные центры. Женщины чуть ли не поголовно изнуряют себя диетами, стремясь соответствовать культурным эталонам сегодняшнего дня, но такое внимание к телу – не просто дань моде. Оно имеет давнюю историю. Даже люди родоплеменного общества раскрашивали, татуировали, прокалывали и шрамировали свои тела, чтобы казаться красивее, подчеркнуть свой социальный статус и принадлежность к определенной общине. Причем это было повсеместно, независимо от того, где они жили: в тундре или в джунглях Амазонки. Разумеется, татуировки и раскраска тела отличались у эскимосов и у индийцев, у масаев и жителей Новой Каледонии, но правилом оставалось то, что она была, причем своя для каждого возраста, пола и статуса.

В угоду красоте природные формы человеческого тела испокон веков подвергались безжалостной культурной коррекции: одни надевали на шею множество металлических колец, что в конечном итоге приводило к атрофии шейных мышц; другие вшивали в нижнюю губу гигантскую пластину – «пелеле»; третьи вставляли в разрез в нижней губе 20 сантиметровую трубку; четвертые прибинтовывали свинцовые пластины к грудям девушек, чтобы они не выглядели слишком женственно; пятые – надевали специальные колодки на стопу женщины и бинтовали ее, стремясь остановить рост стопы, и деформировали ее до такой степени, что женщина не могла самостоятельно передвигаться. Зато «лотосовая стопа» считалась вершиной красоты в Китае, также как и все прочие издевательства над телом у других народов.

Нет такой части тела, которая не подверглась бы культурной трансформации в стремлении человечества «улучшить» себя. Особенно «досталось» лицу, половым органам и коже. В этнографической литературе можно обнаружить многочисленные описания уродования различных частей тела: намеренной деформации черепа, прокалывания носа, губ, ушей… Любопытно, что у папуасов Новой Гвинеи и обитателей Каролинских островов прободение носовой перегородки осуществляют для того, чтобы после смерти удостоиться «лучшей жизни». Т.е. клин, вставляемый в нос, является своеобразным пропуском в папуасский «рай». Однако, гораздо чаще кольца, гвозди, застежки, палочки, перья, зубы диких зверей, отполированные раковины, кусочки коры, кружочки в форме тарелочек, чурбанчики и другие инородные тела вставляли в проколы в носу, губах, ушах или на коже лица просто для красоты. У многих первобытных народов ушные украшения служат отличительным знаком принадлежности к племени, знаками высокого положения и достоинства, знаком отличия храбрых воинов. У других народов они являются знаком половой зрелости и возможности вступить в брак, или, напротив, свидетельством того, что их носительница уже связана брачными узами. Иногда размеры губного украшения указывают на число детей, рожденных ее обладательницей. Нередко в основе прокалывания ушей лежат религиозные и суеверные представления, например, защита от духов, предохранение от болезней, от «сглаза», вера в то, что ношение этих украшений усиливает физические и умственные способности. У древних инков в Перу прокалывание ушей в момент совершеннолетия было связано с религиозным актом: вытекающая из раны кровь собиралась с помощью губки, а затем выжималась в жертвенную чашу перед богами. Травмирование тела как атрибут инициации вообще было распространено у первобытных племен повсеместно. Гораздо реже проколы использовались для утилитарных целей: как карман, как место сохранения небольших предметов.

Многие народности, стремясь усилить физическую привлекательность, уродовали зубы. Их выбивали частично или целиком с помощью долота; подпиливали напильником, округляя, зазубривая или заостряя; украшали золотыми и перламутровыми пластинами; красили в черный или красный цвет. Окраска у одних была обусловлена эстетическими соображениями, у других – свидетельствовала о наступлении половой зрелости, у третьих указывала на вступление в брак. Полинезийцы уродовали зубы в знак траура, а жители Формозы – когда им удавалось добыть человеческую голову.

Кожу традиционно украшали татуировками, окрашиванием, шрамированием, выщипыванием волос. Все это также служило для «усиления красоты», половой привлекательности, для того, чтобы запугать врагов, подчеркнуть статус, религиозным целям, как дань обычаям, а также в некоторых случаях как замена одежды у народов, привыкших ходить нагишом.

Культурные преобразования половых органов помимо указанных выше мотивов, имели еще и некоторые специфические соображения, связанные с сексуальным удовлетворением и возможностью зачатия. Наиболее распространенными увечьями наружных половых органов являются обрезание и кастрация. Они обусловлены, в первую очередь, религиозными предписаниями (иудейскими, мусульманскими и христианскими). Мужское обрезание практикуется с глубокой древности до сегодняшнего дня у многих восточных народов: египтян, вавилонян, ассирийцев, иудеев, мусульман, на островах Полинезии, в Новой Гвинее и т.д. У каждого народа есть свои особенности и ритуалы в проведении этой операции, но правилом является то, что она сопровождается празднествами и является свидетельством перехода во взрослую, мужскую жизнь или знаком приобщения к вере. Существует множество объяснений происхождения этого обряда, как то: гигиенические соображения, стремление удалить из тела дурные соки (папуасы); опознавательный знак для отличия «своих» от «чужих»; средство увеличить половое наслаждение вследствие удлинения соития. Однако, наиболее правдоподобной представляется версия происхождения мужского обрезания, связанная с древним обычаем жертвоприношения детей. Ценность жертвы измерялась тяжестью потери. Финикийцы, например, приносили в жертву своих самых любимых детей, иногда специально – единственных. Со временем стали возникать различные уловки с тем, чтобы облегчить бремя жертвователя менее ценным приношением. Ход мысли у разных народов в этом вопросе был одинаков: отдать часть вместо целого, например, у многих южных народов принято отсекать палец или фалангу либо при погребальном жертвоприношении, либо как жертву духам при инициации, либо ради исцеления близких родственников [15, с.478-479]. Логично предположить, что и крайняя плоть жертвовалась богам вместо самого ребенка.

Категория церемониальных уродований включает огромное число различных обрядов не только у первобытных племен, но и у современных людей. Так, например, кастрация по религиозным соображениям восходит к христианскому обету целомудрия. Рассказывают, что Ориген сам оскопил себя во славу Божию, а его ученик Валерий (~250 г. н.э.) основал первую скопическую секту. В середине XVIII в. в России Кондратием Селивановым была создана изуверская секта скопцов, которая просуществовала вплоть до 30-х годов XX века.

У некоторых современных мусульманских народов (особенно в странах Африки) до сих пор практикуется женское обрезание, зашивание наружных половых органов (инфибуляция) или, напротив, искусственное расширение влагалища. По некоторым данным в современном мире обрезаны свыше 100 млн. женщин.

Мужская инфибуляция практиковалась древними римлянами по отношению к рабам с целью ослабить возбудимость или помешать оплодотворению. Несколько иначе выглядит операция мика или кульпи у аборигенов Австралии. Но цель та же – предупредить зачатие.

Уродование половых органов часто производится и для усиления сладострастия (индейцы Северной Америки, даяки, китайцы, альфуры, яванцы, суданцы и пр.) [5, с.145-147].

Деформации тела в угоду красоте также очень разнообразны. Хочется отметить, например, искусственное увеличение икр у самоанцев и караибов. У многих народов признаком красоты, особенно женской, является тучность. Поэтому девушек добрачного возраста специально раскармливают до бесформенной груды мяса. Если мы припомним фигурки палеолитических Венер, то они тоже непомерно тучны. Одно из вероятных объяснений этому феномену дает Ян Линдблад. Он полагает, что женщина выполняла функцию семейного обогревателя, что было особенно актуально в период ледниковой эпохи. Но это объяснение никак не годится для южных народов: евреев, египтян, арабов, сомалийцев, гавайцев, таитян, индусов. Одно из вероятных объяснений: тучность для этих народов – признак зажиточности, богатства и плодородия.

Не стоит думать, что современный европейский идеал женской красоты так уж совершенен. Погоня за стройностью, излишняя худоба иногда не позволяют женщине стать матерью, выносить и вскормить ребенка. Все народы придают большое значение телесной красоте и физической полноценности человека. В индуизме, к примеру, телесный порок считается наказанием за прегрешения в прошлых жизнях. Китайцы полагали, что несчастья в стране пошли оттого, что император был хром. В Древнем Риме жрицами огня – весталками – могли быть только девушки без телесных недостатков.

Но иногда телесный недостаток мог быть и знаком избранности. Хромота или слепота могли обозначать особую мудрость и магическую силу. У многих народов с древности сохранились следы представлений о чудесной связи жизненных сил человека и даже самой его жизни с его волосами. У первобытных народов все манипуляции с волосами имели магический характер. Так, например, завладев прядью волос человека, можно было получить власть над его жизнью и причинить ему страшный вред. Нестриженые волосы могли быть знаком особого положения человека. Жрецы хауса на протяжении всей своей жизни не стригут волос, дабы не тревожить обитающего там духа. В средневековой Европе считали, что сила колдунов и ведьм находится в их волосах, поэтому людям, обвиняемым в колдовстве, обривали головы. Волосы стригли и в знак траура. В Древней Греции, отрезая прядь волос у мертвого, отпускали его душу в загробный мир. Сохранилось свидетельство Геродота о таком своеобразном ритуале инициации, который проходили юноши и девушки на Делосе [3, Кн. 4, с.195]. Там же он упоминает об обычае отрезать локон волос у девушки перед свадьбой и жертвовать его в храм Артемиды. Очевидно, этот обряд символизировал прощание с девичеством и должен был обеспечить плодовитость будущей матери. Обряд освящения волос, остригаемых у мальчиков в Европе, имеет значение символической жертвы, подобно тому, как в Малабаре колдун, выгнав беса из больного, отрезает у последнего волосы для умилостивления демона [15, с.479].

Хотя отшельники традиционно носили длинные волосы, правила многих религий, следуя обычаю египетских жрецов, требовали брить головы в знак покорности Богу и ухода от материального мира. В христианском монашестве есть ритуал «пострига». Покорность была исходным содержанием символизма косички у китайцев. В Древнем Китае обрезание волос было близко символизму кастрации и осталось унизительным символом и осталось унизительным символом подчинения военной дисциплине в некоторых странах.

Во время войн американские индейцы снимали скальп с врага, забирая тем самым его силу. По исламскому обычаю пучок волос оставляли для того, чтобы за него правоверного подняли в рай. Для этой же цели и современные кришнаиты оставляют на макушке прядь волос или косичку.

В то время как волосы на теле обычно ассоциировались с физической силой и низким уровнем духовного развития (волосатость – атрибут дьявола в христианском искусстве), волосы на голове связывали с индивидуальным духом или жизненной силой человека – идея, которая объясняет обычай хранить отрезанные локоны. Тот факт, что у многих народов волосы на голове ассоциировались с жизненной силой и мощью, нашел отражение в фольклоре: мифах, легендах, сказках. Длинные волосы Самсона, древнеиудейского богатыря, были знаком харизматической святости, непобедимости и духовного здоровья. Эти же мотивы мы обнаружим в сказке «Три волоска деда-Всеведа», в современной повести-сказке «Старик Хоттабыч» и многих-многих других произведениях. Во многих обществах длинные волосы были знаком королевской власти или свободы и независимости, как у галлов и других кельтских народов. Длинные распущенные волосы у женщин означали статус незамужней или девственность, как в христианской иконографии у Девы Марии и святых дев, в противовес заплетенным волосам блудниц. Но эта символика не была повсеместной. В России, напротив, незамужние девушки заплетали одну косу, а замужние женщины – две. Распущенные волосы означали сексуальный призыв, а иногда – неопрятность. Про женщину или девушку с неуложенными волосами и непокрытой головой (знак непокорности и своеволия) могли сказать, что она «неприбранная», «простоволосая» и даже «распущенная».

В соответствии с различными традициями, отрезание, отращивание, вырывание волос символизировало горе. Цвет волос имеет свой собственный символизм: рыжие волосы одно время вызывали у европейцев демонические ассоциации, символизируя дух свободы и непокорности, светлые волосы символизировали власть солнца или духовных правителей, а черные – светскую власть. Растрепанные волосы могут символизировать аскетизм – атрибут Шивы, который изображается с неуложенными волосами. В настоящее время в европейской традиции длинные волосы у мужчин, обривание головы у женщин, причудливые прически – модные символы протеста, нонконформизма или клановой принадлежности.

Человеческое тело, пребывающее в культуре, трансформируется под влиянием различных идеологических установок и представлений. Социально-культурные требования к телу не ограничиваются только эстетикой. Наряду с эстетическими требованиями к телу предъявляются этические, религиозные, политические, утилитарно-практические требования. Собственно говоря, и само представление о телесной красоте формировалось под воздействием всех этих моральных, религиозных и практических установок.

Моральным критериям подвержена даже топография тела. Так, например, дуализм левого и правого, столь четко обозначенный у пифагорейцев, пронизывает всю греческую философскую мысль V века до н.э. У медиков гиппократовской школы считалось, что зачатие мальчика происходит в правой части матки, а девочки – в левой; что правый глаз зорче, что правая грудь сильнее, чем левая; что у беременной женщины устанавливается связь между мужским зародышем и правой грудью… [Гиппократ. Афоризмы V. 38]. Любопытно и то, что пифагорейцы, также как и древние китайцы, связывали правое с верхом, идентифицируя его с добром, а левое – с низом, идентифицируя его со злом. У китайцев ян – мужское начало ассоциировалось с верхом тела, с правой его стороной, с наружными его поверхностями, в то время как инь – женское начало связано с нижней частью тела, с левой стороной и внутренними поверхностями. В Южной Индии оппозиция правого и левого является элементом кастовой символики. Но правилом является моральная окрашенность: правое (мужское) – возвышенное и совершенное, а левое (женское) – низменное и постыдное.

Крупнейший теоретик раннего христианства – Тертуллиан – говорит, что женская внешность включает в себя два понятия: убранство и украшательство. Первое он связывает с опрятностью, но осуждает как тщеславие, а второе – с распутством. Совершенной и целомудренной христианке следует, по его мнению, не только не стремиться к привлекательности, но прямо ненавидеть ее, т.к. желание нравиться с помощью искусственных прикрас может происходить только от развращенного сердца. Тертуллиан полагает, что прекрасные качества тела не должны интересовать нас, потому что долг наш – украшать свою душу… Христианин может хвалиться плотью, но плотью, изможденной покаянием и отвердевшей от святых подвигов, дабы с нею венчался и дух, а не для того, чтобы прельщать взоры юношей…[Тертуллиан К.С.Ф. О женском убранстве. Пер. Э.Юнца. с.347, 349-350].

Приблизительно об этом же, но значительно раньше Тертуллиана и с несколько другими оценками, писал Плутарх, который отличал суетность от опрятности. В соответствии с гигиеническими представлениями своего времени он писал: «Женщины, злоупотребляющие притираниями и благовониями, украшающие себя золотом и пурпуром, представляются мне суетными, но никому не будет поставлено в упрек пристрастие к купанию, натиранию маслом, поддерживанию волос в чистоте» [12, с.106].

Оппозиция «возвышенного верха» - «низменного низа», впервые отчетливо сформулированная еще древними греками, прошла через все этапы развития европейской культуры и сохранилась по сей день. У Эразма Роттердамского, философа эпохи Возрождения, мы находим прямо-таки фрейдистский пассаж: «Юпитер… заточил разум в… тесном закутке черепа, а все остальное тело обрек волнению страстей. Далее, он подчинил его двум жесточайшим тиранам: во-первых, гневу, засевшему, словно в крепости, в груди человека, в самом сердце, источнике нашей жизни, и, во-вторых, похоти, которая самовластно правит нижней половиной, до признака зрелости. Насколько силен разум против этих двух врагов, достаточно обнаруживает повседневная жизнь: пусть его вопит до хрипоты, провозглашая правила чести и добродетели, - бунтовщики накидывают своему царю петлю на шею и поднимают такой ужасный шум, что он, в изнеможении, сдается и на все изъявляет свое согласие» [14, с.156-157].

Замечательный интеллектуал своего времени, он остроумно высветил уже сложившуюся оппозицию «мужское-женское», рекомендуя «сочетаться браком с женщиной, скотинкой непонятливой и глупой, но зато забавной и милой, дабы она своей бестолковостью приправила и подсластила тоскливую важность мужского ума…» [14, с.135]. Со свойственной ему иронией он рассуждал: «Скажите, пожалуйста, разве голова, лицо, грудь, рука, ухо или какая другая часть тела из тех, что слывут добропорядочными, производит на свет богов и людей? Нет, умножает род человеческий совсем иная часть, до того глупая, до того смешная, что и поименовать-то ее нельзя, не вызвав общего хохота. Таков, однако, источник более священный, нежели числа Пифагоровы, и из него все живущее получает свое начало» [14, с.128].

Тело должно было не только красиво выглядеть, но и обладать другими важными социальными качествами, например, быть незаметным, «спрятанным», прикрытым – в христианской и мусульманской культурах; быть сильным, выносливым, неприхотливым у спартанцев, а также охотничьих и воинствующих племен; быть способным и наилучшим образом подготовленным к рождению и выхаживанию потомства в тех культурах, где еще не утрачен инстинкт сохранения рода; быть очищенным перед тем, как общаться с Богом или богами (мусульманство, христианство, синто и т.д.).

Что касается очищения, то эти процедуры широко применяются практически у всех народов и с утилитарными и с ритуальными целями в самых различных случаях жизни от рождения до смерти. Часто церемониальное очищение используется в ситуациях, которые действительно требуют реального очищения, например, очищение новорожденного и роженицы; очищение убийцы, пролившего человеческую кровь; человека, осквернившегося прикосновением к трупу и т.д. Способы очищения разнообразны и культурно обусловлены. Иногда очищение происходит не буквально, а символически. Вряд ли с точки зрения здравого смысла можно считать очищением «омовение» пылью или песком, но с точки зрения религиозной (мусульманской) логики – это вполне может заменить омовение водой в условиях, когда ее нет. Ритуальные очищения вообще не всегда согласуются с правилами гигиены и представлениями об опрятности, потому что они осуществляются не только огнем, окуриванием, водой, но и жиром животных, слюной и даже… мочой священной коровы… [15, с.499].

Однако не только индийские брахманы отличаются столь своеобразными представлениями о чистоте. У русских староверов «нечистым» считается мыло. Все вымытое с мылом, в том числе и тело, считается «опоганенным», нечистым [4, с.280].

Опрятность и чистота тела поддерживались у разных народов по-разному. И это тоже исторически и культурно обусловлено. Вот, например, как Геродот описывает скифскую баню:

«Взяв это конопляное семя, скифы подлезают под войлочную юрту и затем бросают его на раскаленные камни. От этого поднимается такой сильный дым и пар, что никакая эллинская паровая баня не сравнится с такой баней. Наслаждаясь ею, скифы громко вопят от удовольствия. Это парение служит им вместо бани, так как водой они вовсе не моются. Скифские женщины растирают на шероховатом камне куски кипариса, кедра и ладана, подливая воды, затем полученным от растирания тестом обмазывают все свое тело и лицо. От этого тело приобретает приятный запах, а когда на следующий день смывают намазанный слой, оно становится даже чистым и блестит [3, с.205].

У восточных славян (в частности, у русских) баня была не только средством поддержания чистоты: ее воспринимали и как удовольствие, как наслаждение. Но при этом, как это ни парадоксально, баня считается «поганой», потому что в ней нет икон, и вода в ней тоже «поганая»; поэтому после бани следует обмыться чистой водой. После бани в тот же день в церковь не ходят. Существует поверье, что в бане обитает особый дух, наподобие домового – «банник» [4, с.284-285].

Русский этнограф и путешественник XIX века, академик В.В.Радлов отмечает ужасающую нечистоплотность алтайцев, кожа которых покрыта сплошной коркой грязи. Они суеверно полагали, что в чистоте таится некая опасность: больной не должен мыться, если прополоскать котел, то пропадет молодняк и т.п. В.В.Радлов пишет: «Здесь совершенно обычное дело, чтобы женщина ложкой, которой она только что мешала еду в котле, залезала себе под рубаху и чесала спину, чтобы женщины и девушки на наших глазах искали в головах насекомых. Так как бедняки круглый год носят шубы на голом теле, они полны насекомых, от которых страшно страдают, и на каждой стоянке путешественника ожидает печальная необходимость присутствовать при вылавливании из шуб вшей» [13, с.170-171]. По наблюдениям этого «отца русской тюркологии» мужчины и женщины обычно снимают нижнее платье лишь тогда, когда уже нечего носить, и поэтому оно настолько засалено, что трудно распознать его первоначальный цвет, оно буквально сгнивает на теле [13, с. 136].

Неверно было бы предположить, что нечистоплотность свойственна нецивилизованным народам, проживающим далеко от водоемов. Вспомним законодательницу мод – Францию. В женском костюме XVI века, наряду с другими украшениями, в моде были подвешенные на цепочку к поясу шкурки, игравшие роль «блохоловок». Считалось, что все, имевшиеся в пышных платьях блохи, должны собираться именно здесь. Иногда «блохоловка» имела вид изящной драгоценной коробочки с небольшим отверстием. В коробочку капали мед, и блохи, привлеченные запахом меда, забирались в нее, а выпрыгнуть обратно не могли. Да и шелковое нижнее белье так полюбилось французской аристократии именно потому, что по его гладкой поверхности хорошо скатывались паразиты [6, с.86-87].

Мы не случайно переключились на разговор об одежде, потому что в культурах, где принято носить одежду, функции тела частично делегируются одежде, которая выступает как одно из проявлений телесности. Особенно ярко это видно в иерархических сообществах, где одежда и аксессуары непременно должны отражать и демонстрировать статус личности.

Рассказывают, что философ-киник Диоген Синопский, увидев нарядно одетых юношей с Родоса, сказал: «Все это гордыня». Потом он повстречал молодых людей из Спарты, одетых в грубые и грязные плащи. «И это гордыня, - сказал он, - только на другой манер» [1, с.162].

Интересную зарисовку с натуры мы находим у В.В.Радлова. Через телесность он раскрывает особенности мусульманской жизни и статусных взаимоотношений. «Подобно всем мусульманам, в общественной жизни у них принимает участие только мужчина. Мы видим, как он медленно и важно шествует по улице в своем пестром длинном халате, в светло-зеленых калошах поверх высоких сапог и в белом, зеленом или красном тюрбане, самым фантастическим образом намотанным вокруг головы. Задушевно беседуя, сидит он на базарах и около мечетей. Лишь изредка проскользнет между пестрыми группами мужчин маленькая тщедушная фигурка в длинном синем, закрывающем голову халате, длинные рукава которого свисают до земли и на концах зашиты. Спереди на груди этот халат наглухо застегнут, а к стоячему воротнику пришит кусок сетки из конского волоса, который полностью закрывает раскрытую часть халата перед лицом. Это – женщины. Они крадутся, словно преступники, боящиеся дневного света, мимо групп мужчин, почтительно уступая дорогу каждому встречному» [13, с. 569].

Статусные различия, которые первобытные народы простодушно отражали на своем теле, цивилизованные народы демонстрировали через одежду. Так, по предписанию 1710 года шлейф французской королевы имел длину 11 локтей, принцесс – 5 локтей, герцогинь – 3 локтя и т.д. [6, с. 105-106]. По постановлению королевы Елизаветы в XVI веке средний класс не имел права носить шляп. Это стало привилегией дворянства [6, с.90]. Примеров можно привести множество, и Франция – не исключение. Подобные ограничения и предписания в одежде мы находим и в Древнем Риме, и в Московской Руси, и в конфуцианском Китае.

Требования, предъявляемые к телу и телесности, относятся не только к внешним проявлениям, но и подразумевают воспитание в человеке важных, социально одобряемых духовных качеств, которые неразрывно связаны с укрощением и воспитанием плоти, с дисциплиной тела и телесности. Так, например, очень ярко борьба социального с природным проявляется в претерпевании боли. Культура многих народов предписывает проявлять мужество и стойкость, а также требование скрывать свои страдания от посторонних глаз, когда терзает боль. Очень хорошо это показал на примере стоического философа античный писатель Гелий Авл: «Вы видели не совсем приятное зрелище, но все же полезное для ознакомления – столкнувшихся и сражающихся философа и боль. Сила и природа недуга, который у него был, способствовали тому, что он твердо сносил, и сдерживал, и подавлял внутри себя буйство обнаглевшей болезни. Он не издавал никаких сетований, никаких рыданий, никаких позорных криков, однако, выступали некие знаки, подобные тем, какие видели вы, сражения добродетели и плоти за обладание человеком» [2, с. 125].

Крепость тела также высоко ценилась у большинства народов, но особенно там и тогда, где и когда от физически крепкого и выносливого тела зависело не только здоровье, но порой и судьба, и сама жизнь. Так, Сократ в разговоре с Эпигеном утверждает: «Немало людей по случаю слабости тела гибнет в боях с неприятелями или с позором спасает себе жизнь, попадая в плен и оставаясь в рабстве: многие наживают худую славу из-за телесной слабости, потому что их считают трусами… А между тем, жизнь людей крепких телом совершенно противоположна жизни слабых. Люди, крепкие телом, и здоровы и сильны; благодаря этому многие с честью выходят невредимыми из сражений с неприятелями и избегают всех тяжелых последствий войны; многие помогают друзьям, приносят пользу отечеству и за это удостаиваются благодарности, приобретают великую славу, достигают самых высоких почестей и остаток жизни проводят в большой радости и славе, а детям своим доставляют возможность жить в лучших условиях» [7, с. 108-109].

Но даже по-детски наивные древние греки осознавали, что физически совершенное тело – чаще всего не дар богов или природы, а результат огромного труда над собой: «Какой позор состариться из-за своего пренебрежительного отношения ко всему, не увидав, каким красавцем и силачом можешь стать! А этого не увидишь при пренебрежительном отношении: само собою это не приходит!» [7. с. 110].

Для женщины лучшим средством укрепления тела некоторые греки считали занятия домашним хозяйством [7, с.232]. Этот взгляд был общепринятым. Но вот киник Кратет был иного мнения. В своих письмах к жене Гиппархии он призывал ее заниматься спортом и закалять себя и их новорожденного сына [1. с.263].

Неоднозначным было у древних греков отношение к обнаженному телу. В трудах Геродота, например, мы замечаем его ироническое отношение к некоторым восточным обычаям. В самом деле, стыд, который вызывало у варваров обнаженное тело, мог показаться греку, проводившему большую часть дня обнаженным на палестре, нелепым и смешным предрассудком. Тела не стыдились, и любые его проявления казались естественными, однако насильственное раздевание было оскорбительным [3, с.267, 473]. Совсем по-иному расценивается тело и телесность у Плутарха, расцвет творчества которого пришелся приблизительно на 550 лет позже, чем у Геродота. В его рассуждениях совершенно очевидно противопоставление души и тела в ущерб последнему. Душа «запятнана» телом; тело обременяет душу, заставляя обслуживать себя. Телесные удовольствия, в отличие от интеллектуальных бесед, он расценивает как низменные. Эти идеи сформировались не только под влиянием стоической философии. На Плутарха безусловно повлияло и набиравшее силу в первом веке нашей эры христианское мировоззрение, которое всегда рассматривало тело как обузу души.

Надо сказать, что во времена Плутарха были весьма своеобразные представления об устройстве и тканях человеческого тела. Например, обсуждая вопрос о том, почему женщины меньше подвержены опьянению, а старики больше, один из участников беседы, Сулла, выдвинул предположение, что «тело женщины от природы пористо и пронизано влагоотводными канальцами…». А старикам не хватает влажности: «О сухости их природы говорит их негибкость и жесткость, а также шершавость…». Старческой природе самой по себе присущи признаки опьянения: дрожание членов, косноязычие, излишняя болтливость, раздражительность, забывчивость, рассеянность: все это свойственно старикам и в здоровом состоянии. Поэтому нет ничего более похожего на старика, чем пьяный молодой человек [12, с. 52-53].

При обсуждении вопроса о том, холоднее или горячее женская природа, чем мужская, спорщики высказывали диаметрально противоположные мнения. Атриит пытался обосновать большую теплокровность женщин по сравнению с мужчинами следующими аргументами:

Горячая природа женщин подтверждается их безбородостью, т.к. на поддержание повышенной теплоты у них расходуются те соки, избыток которых обращается на ращение волос.

Обилие крови, которая является источником телесного тепла, и которой у женщин столько, что она причиняла бы тяжелые ожоги, если бы этому не противодействовали частые очищения.

Женские трупы сгорают в 10 раз быстрее мужских.

Большая плодовитость способствует большей теплоте, а девочки созревают для произведения потомства ранее, чем мальчики.

Женщины легче переносят зимний холод: они меньше мерзнут и меньше нуждаются в теплой одежде.


Флор, пытаясь опровергнуть точку зрения Атриита и доказать большую теплокровность мужчин по сравнению с женщинами, выдвинул противоположные утверждения.

Женщины больше способны переносить холод, потому что подобное меньше страдает от подобного.

Неверно, что у них раньше созревает производящее семя, ибо вследствие своей холодности они предоставляют только питание семени, получаемому от мужчины. Притом же и производить потомство они перестают гораздо раньше, чем мужчины.

Женские трупы сгорают быстрее мужских из-за жира, но это – самая холодная часть в составе тела: поэтому и не свойственна тучность молодым людям и атлетам.

Месячное очищение – это удаление не избыточной, а дурной, испорченной крови: неусвоенная часть крови, не находя в теле пристанища, выбрасывается, безжизненная и помутившаяся вследствие недостатка тепла; и озноб, сопровождающий это очищение, показывает, что отторгается и удаляется из тела нечто сырое и холодное.

Безбородость правильнее объяснять холодностью, если учесть, что волосисты наиболее теплые части тела. «Ведь всякая волосистость происходит вследствие тепла, раскрывающего поверхностные поры, из которых выталкиваются волосы. Гладкость же свойственна плотности, происходящей от холодности. А женское тело плотнее мужского…» [12, с. 53-54].


Так, совершенно в традициях скептицизма, который предполагает, что на каждое суждение можно найти контраргумент, продолжалась эта дискуссия. Но выявились также и иные «третьи» взгляды на обсуждаемую проблему. У Макробия, например, взаимозависимость «теплоты» женского организма и безбородости объясняется так: причиной роста волос является присущая организму влажность, а у женщин она иссушается теплотой.

Некоторые древнегреческие философы и медики считали, что в образовании пло