Реферат: Квартира в обычном городском доме. Вобстановке квартиры должно присутствовать нечто, говорящее о том, что здесь живут артисты

Анатолий Белкин

Я - ЧАЙКА…


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:


ЛУКА – актер

ВАЛЕНТИНА – его жена, актриса

ВАДИМ ИЛЬИЧ – режиссер

ОЛЬГА – актриса

ОЛЕГ – ее муж, актер


КАРТИНА ПЕРВАЯ


Квартира в обычном городском доме. В обстановке квартиры должно присутствовать нечто, говорящее о том, что здесь живут артисты. На сцене двое мужчин примерно одного возраста – ближе к 50-ти. Один из них – это видно по одежде – хозяин квартиры, второй – гость. Хозяина зовут Лука. Он артист местного театра. Гостя зовут Вадим Ильич, он главный режиссер того же, местного театра. Время к вечеру.

ЛУКА.(После довольно большой паузы) Ты на машине?

ВАДИМ. Пешком…

ЛУКА. Может водочки выпьешь?

ВАДИМ. Нет.

ЛУКА. Коньяк, виски?

ВАДИМ. Да нет, нет. Знаешь, последнее время что-то совсем не могу пить крепкое. Не принимают, ни душа, ни желудок. Я тебе не рассказывал?

ЛУКА. Нет.

ВАДИМ. Почти уже год, или больше… Раньше, в конце советской власти, появилась фруктовая водка, из Израиля, вроде. Всего тридцать градусов. Не помнишь?

ЛУКА. Нет…

ВАДИМ. Такая приятная… помнится, банановая была особенно хороша. Вот бы такой водочки я выпил. Но сейчас почему-то нет ее. А крепкое, ну не лезет и все… Портвейн мне еще всегда нравился. Но приличный - неприлично дорог. А дешевый – неприлично плох. Старость идет…

ЛУКА. Да ладно тебе…А я – ничего, пока держусь… Ну, на нет, суда нет (пауза). Я почему про машину спросил… Если на машине, так тут быстро. А пешком – так тебе ведь в другую сторону. Значит, специально шел, значит, хочешь что-то сказать, важное. Так? (Вадим пожимает плечами) Не просто же так ты крюк дал, чтобы посидеть, помолчать. Наверняка по делу. Так говори, чего тянуть кота за хвост… Неприятности, что ли какие?..

ВАДИМ. Да нет, так … И неприятностью не назовешь, и приятного мало.

ЛУКА. Ну?

ВАДИМ. У тебя, ведь, юбилей в следующем году, да?

ЛУКА. Ну…

ВАДИМ. Скажи, Лука, ты кому-нибудь говорил, что хорошо бы к юбилею сыграть Тригорина в «Чайке»?

ЛУКА. Нет, что я сумасшедший? Я же знаю, что ты от Чехова, теперь как от чумы бегать будешь лет пять, а то и десять. И сам не возьмешься, и другим не дашь.

ВАДИМ. Да, нет, почему… Скажи, ты чувствовал, что «Сестры» провалятся?

ЛУКА. Это все чувствовали. Кроме тебя и директора. Директору-то простительно, он в нашем деле ни хрена не смыслит…

ВАДИМ. А что же молчал?

ЛУКА. А ты бы поверил? А хоть бы и поверил, стал бы что-нибудь менять?

ВАДИМ. Может и стал бы…

ЛУКА. А то я тебя не знаю… Ты никогда никого не слушаешь. И правильно делаешь… А почему ты спросил про Тригорина?

ВАДИМ. Ты вспомни, может, кому говорил?

ЛУКА. И вспоминать нечего… Может Валентине… дома. Какой-то у нас был разговор про «Чайку», но вскользь, несерьезно.

ВАДИМ. Ну, да… А сыграть, правда, мечтаешь?

ЛУКА. Ну… не отказался бы. Кто ж откажется? Так в чем дело-то, говори уж.

ВАДИМ. В том дело, дорогой мой, что заходит ко мне директор, вчера, и говорит. Слушай, Вадим Ильич, объявился спонсор. Предлагает оплатить постановку «Чайки». Условие одно: чтобы Тригорина играл Лука Рублев.

ЛУКА. Хе-хе… Кто же этот чудак?

ВАДИМ. Вот и мне интересно: кто бы это мог быть?

ЛУКА. Понятия не имею. А директор что говорит, ты спрашивал?

ВАДИМ. Спрашивал, конечно, - пожимает плечами. Просили, говорит, не распространяться. Сказал только, что это не отдельный человек, а организация, фирма какая-то. Ну, ты что-нибудь понимаешь?

ЛУКА. Ни фига… И что ты ответил?

ВАДИМ. Пока ничего, думаю.

ЛУКА. Да… Интересненько, ничего не скажешь. И больше никаких условий? По другим ролям, по режиссеру, по художнику?

ВАДИМ. Никаких.

ЛУКА. Фантастика. И когда надо дать ответ?

ВАДИМ. Об этом он не сказал, но, сам понимаешь, особенно не потянешь. До юбилея-то год с небольшим.

ЛУКА. А с чего ты взял, что это связано с юбилеем?

ВАДИМ. Да они не то намекнули, не то прямо сказали, не знаю. Но директор сказал, что связано.

ЛУКА. Слушай, это ведь впервые в нашем театре, чтобы к юбилею – спектакль. Ну, все, я теперь нос задеру, и на всех буду свысока поплевывать.

ВАДИМ. Конечно, почему бы нет,.. Только…

ЛУКА. Что?

ВАДИМ. Ничего особенного… Что ты сам сказал только что? Что я от Чехова теперь бегать буду. Сказал?

ЛУКА. Ну, давай позовем кого-нибудь. На «Чайку» желающих – только скажи...

ВАДИМ. Ну да… Ну, пригласили, а Нину играть некому. Кто же из уважающих себя режиссеров возьмется ставить «Чайку» без Нины? Если только халтурщик какой-нибудь

ЛУКА. Нины нет…

ВАДИМ. Это, во-первых. А во-вторых, – если приглашать - что обо мне подумают, и в театре, и в городе? Или, скажут, струсил, или еще хуже – расписался в собственной бездарности.

ЛУКА. Вадим, кончай. При чем тут бездарность? Неудача у тебя одна. А удач – куча. У кого язык повернется?

ВАДИМ. Еще как повернется, будто ты не знаешь. Мне теперь срочно надо минимум пару хороших спектаклей выдать… А тут после неудачи – сразу позвали другого. Значит, дело плохо, значит, выдохся Вадим Ильич, не иначе. Если уж ставить, то мне. Слушай, я ведь чего хотел-то? Я думал, что ты или знаешь, кто все это придумал, или догадаешься. Можно было бы тогда поговорить с ними, поменять Чехова, на кого-нибудь другого. Хоть на Шекспира, хоть на Островского, или Горина, на кого угодно… Понимаешь?

ЛУКА. Вадим, клянусь, не знаю. Ну что, я бы не сказал? Ей богу не знаю. Даже не знаю в какую сторону думать, даже зацепочки никакой нет. Черт… Ситуация пикантная, ты прав. Хотя, Вадим, может, оно и к лучшему? Может, взяться еще раз, и прогреметь, доказать, что с «Сестрами», ну, просто не задалось. Ведь ты же любишь Чехова, давно мечтал его ставить, готовился. Ну, перегорел… С кем не бывает? Что у Станиславского не было неудач, или у Эфроса? У всех были.

ВАДИМ. Может быть, может быть… Тебе легко говорить. Но подумай, как я сейчас возьмусь за Чехова, если я его боюсь, если я не знаю, почему он у меня не получился? Если бы знал – другое дело. А я не знаю. Знаю, что делать надо что-то не так, а как не так – понятия не имею. У меня руки будут трястись, голос будет дрожать, все это увидят на первой же репетиции. И что тогда? И еще, я всегда чувствовал, хороший получается спектакль, или рядовой, обычный. Ей богу, я это всегда чувствовал, и ни разу не ошибся. И тут чувствовал: будет хорошо. А получилось… Что-то со мной происходит, что-то во мне сломалось… Чехов мне сейчас – нож острый.

ЛУКА. Да… И Нины нет.

ВАДИМ. Если ты не очень держишься за Тригорина, - можно бы попробовать еще кое- что.

ЛУКА. Что?

ВАДИМ. Есть два варианта. Когда об этом зайдет разговор – у тебя с директором – а он позовет тебя не сегодня – завтра, - ты идешь и говоришь, что очень рад, что давно хотел, но теперь, после «Сестер», как-то немного охладел к Чехову… на время. Нельзя ли, мол, связаться со спонсором и предложить вместо Чехова кого-нибудь другого? Конкретно пока можно никого не называть, это обсуждаемо. И, конечно, не рассказывай о моих болячках. Это первый вариант. А второй… я почему-то уверен, или почти уверен, что Валентина в курсе, что она знает про этого спонсора. У нее ведь куча знакомых в городе, в том числе и в самых верхах. Недаром всякий раз цветами заваливают. Наверняка кто-то очень хочет видеть ее в «Чайке». Да и сама она спит и видит сыграть Аркадину. Она мне и раньше говорила – зачем нам «Три сестры», давайте возьмем «Чайку». И знает, что если ставить «Чайку», то кроме нее Аркадину играть некому. Это же дважды два. А ты, твой юбилей – ты уж извини, я скажу прямо – это такой своеобразный отмаз. Я, мол, тут не при чем, это не для меня, это для Луки. У него ведь тоже есть в городе поклонницы и поклонники. Так, я думаю, и было… Возможно, я ошибаюсь, но мало вероятно.

ЛУКА. Ну тогда и говори с ней, я тут причем…

ВАДИМ. Да ты не кипятись. Как я буду с ней говорить? Официальная версия – твой юбилей. Если ты правда не в курсе, то это она, я думаю, из осторожности пока ничего не говорит, чтобы не сглазить. Иначе бы сказала. Поговори с ней. У нее ведь тоже юбилей не за горами. Ей можешь прямо сказать, что я сейчас боюсь браться за Чехова, что нужно время, чтобы забыть про неудачу, понять, что к чему. А для нее я возьму любую пьесу, какую сама назовет. Ну, какой ей смысл ставить меня под удар? Что я сделал ей плохого?

ЛУКА. Вадим, прекрати, чего ты несешь… Напридумывал себе кокой-то фигни… Подожди, давай разберемся спокойно. И потом сообразим, что к чему, и как дальше быть. Ни мне, ни Валентине подставлять тебя нет ни желания, ни смысла. Я ее сегодня допрошу как следует, а завтра встретимся и все обсудим. Не факт, что она что-то знает. Вполне может быть, что это и для нее - сюрприз. Если бы что-то было, она бы мне сказала, мы люди не суеверные. Слушай, а, кстати, ты директору-то сказал про Нину, что без Нины – какая «Чайка»?

ВАДИМ. Сказал.

ЛУКА. Ну?

ВАДИМ. Он сказал, что Нину он найдет. Что уже почти нашел…

ЛУКА. Ни фига!.. Да он же… Кто такая?

ВАДИМ. Не знаю… Не то из Омска, не то из Томска, я не запомнил. У него там главный – приятель. Позвонил нашему, говорит, что нашел гениальную актрису, молодую, красивую, репетировал с ней Нину, но вышел грандиозный скандал. Там Тригорина и Аркадину репетировали любимцы публики и начальства, муж и жена, как вы с Валентиной. Так жене показалось, что девчонка влюбилась в ее мужа. А режиссер говорит, что она совсем не влюбилась, а так играла, гениально играла. А мужик слюни распустил. Жена, конечно, предъявила ультиматум – или я, или она. Пришлось девчонку снять с роли. Но той и этого мало. Орет – убирайте ее из театра. А режиссеру ее жалко. Вот он и звонит – не можете ли взять, клянется, что не пожалеем. Девчонка просто рождена для «Чайки». Наш сказал, чтобы приезжали, мол, посмотрим, почему не взять, если гениальная. Замужем она, муж тоже артист, репетировал Треплева. Как жену сняли, он сам от роли отказался. Артист он послабее, но не без способностей.

ЛУКА. Ну, дела… И ты их возьмешь?

ВАДИМ. А почему? Если и правда оба способные, можно взять. Посмотрим… Молодая героиня – полтеатра. Если бы Ирину в «Сестрах» играла молодая героиня, все могло быть по-другому.

ЛУКА. А не получится, что ты сам рубишь сук, на котором сидишь? Нины нет – это все-таки аргумент. А если появится?

ВАДИМ. А появится, тогда и решать будем. Если появится, значит театру, крупно повезло. Ну, Лука, я пойду, а ты с Валентиной-то поговори. Чувствую я, что она все знает, а может и сама все устроила. Поговоришь?

ЛУКА. Обещал же. Конечно, поговорю.

Прощаются. Вадим уходит. Через минуту слышно как кто-то своим ключом открывает входную дверь. Появляется Валентина. Она примерно одного возраста с Лукой, но употребляет все средства, чтобы выглядеть молодой и красивой. Одета просто, со вкусом.

ЛУКА. О, привет! Наконец-то, я уж заждался…

ВАЛЕНТИНА. Я Вадима встретила. Чего приходил?

ЛУКА. А то и приходил, будто не догадываешься… Узнал он про «Чайку», ну и занервничал. Хочет, чтобы я помог поменять Чехова на кого-нибудь другого. В панике он. И сам ставить боится и со стороны звать не хочет. Мне его даже жалко стало.

ВАЛЕНТИНА. Ну и пожалей. Откажись от мечты… Только ради чего?

ЛУКА. Может, действительно взять Островского, Шекспира или Горина? Островский у него хорошо получается.

ВАЛЕНТИНА. Решай сам. Юбилей твой. Только Островский и Горин у нас уже были, а Чехов – был, да сплыл. Чехова нет.

ЛУКА. Так ведь и Нины нет.

ВАЛЕНТИНА. Пусть почешутся. Подумаешь – Нины нет… И никогда не будет, если сидеть сложа руки. Может, и «Три сестры» провалились потому, что молодых баб играли старые тетки.

ЛУКА. Это ты-то старая? …

ВАЛЕНТИНА. Лука, смотри сам. Только беззубость в наши дни – непростительная роскошь. Чуть проявишь слабость – тут же тебя и схавают с потрохами. И еще вот что… Я очень боюсь, что отказываться от «Чайки» сейчас уже неловко. В этом ведь сам Егор Петрович замешан.

ЛУКА. Да я знаю. А как это все получилось, ты расскажи поподробнее, а то все как-то вскользь…

ВАЛЕНТИНА. Да случайно все получилось. Зашла я в наше министерство культуры с Катериной потрепаться. Ну, сидим, болтаем, вдруг, звонок по прямому. А звук у трубки громкий, я все слышу. - Ты очень занята, можешь сейчас зайти? -Да не очень, отвечает, сидим с Валентиной, о театре беседуем. - Тогда,- говорит,- заходите обе, я ее, т.е. меня, давно не видел, соскучился. Ну, пошли. Он Катерину через две минуты отпустил, а мы с ним стали чаи распивать. Про «Трех сестер», про Машу разговор, конечно, зашел. Я говорю, вот, мол, так хотелось Машу поиграть, так старалась, а тут такая неудача. - Странно,- говорит,- Вадим Ильич талантливый мужик, почему так вышло, не понимаю. - Бывает, говорю, в театре все бывает. Ну, слово за слово, я уж всего и не помню. Только, вдруг, он говорит: так ты очень хочешь сыграть в «Чайке»? - Всю жизнь,-говорю,- мечтаю, сначала мечтала о Нине, теперь вот об Аркадиной. – Так чего же молчишь? Проси… - Егор Петрович очень прошу, если не трудно. - Да какие труды, только трубку снять… - Спасибо, говорю, Егор Петрович, в ножки поклонюсь. - Ну, значит, будет тебе «Чайка». Только надо как-то половчее все придумать, почему подряд два Чехова. Но это придумаем, не проблема. И тут я про твой юбилей вспомнила. -У Луки моего, говорю, юбилей через полтора года, вот можно к юбилею и сделать нам такой подарок, он тоже о «Чайке» мечтает. –А, очень хорошо, говорит, это то, что надо. На этом и попрощались. Было это недели две или три назад.

ЛУКА. Понятно… Чего же я завтра Вадиму скажу?..

ВАЛЕНТИНА. Смотри, про Егора Петровича не проболтайся. Ты о Вадиме-то особо не беспокойся, его жалеть не надо. Он не дурак и не рохля. Он выкрутится. А то, что он тут на жалость бил, так это он играл. И, похоже, хорошо сыграл, если ты поверил. Я ведь хотела Егора Петровича попросить, чтобы на «Чайку» другого режиссера позвали, да пожалела Вадима. А могла. Пусть ценит. Ну, чего загрустил? (Подходит к Луке, обнимает его.) Все будет хорошо. Я чувствую. А мое чутье – ты знаешь. Оно - компас. Оно не подводит.

ЛУКА. Что-то…нехорошо у меня на душе…Не нравятся мне эти игры, какое-то у меня предчувствие тревожное… Ну да ладно, ты, наверное, как всегда права. Только ведь все равно когда-то все выяснится. Как тогда ему в глаза смотреть?

ВАЛЕНТИНА. Ну, и пусть выяснится. Если спектакль получится, это все покроет. Ну, а если не получится – тут уж я ему не позавидую. Так что пусть старается.

^ КАРТИНА ВТОРАЯ

Репетиционный зал в театре. За столом Вадим и Лука. На площадке Ольга – Нина Заречная и Олег – Треплев. Репетируют в повседневной современной одежде.

ВАДИМ. Давайте еще раз пройдем эту сцену, только возьмем чуть выше, с вашего, Оля, монолога – «Как странно видеть…» … Мне важно, чтобы вы из мечтательного состояния, в котором уже есть неосознанное пока чувство к Тригорину, некое как бы предчувствие любви, более точно отреагировали на появление Треплева. Вам жалко Треплева и тревожно оттого, что все между вами так быстро поменялось. Вы только что, несколько дней назад были в него влюблены, а сейчас от любви не осталось и следа. Ей это странно и страшно может быть даже немного. И она гонит от себя этот страх. Понятно?

Ольга. Да.

ОЛЕГ. Вадим Ильич, мне как-то ружье в этой сцене мешает, можно я его положу к ногам Нины рядом с чайкой?

ВАДИМ. К ногам? Ну, положите, посмотрим… Мне оно самому на вашем плече не нравится. Может быть вы и правы… Давайте, начали…

Олег поднимает с пола чучело чайка и отходит в сторону.

ОЛЬГА. А озеро у нас там? (Показывает в ту сторону, куда отошел Олег).

ВАДИМ. Да, там. Начали…

ОЛЬГА (НИНА). Как странно видеть, что известная артистка плачет, да еще по такому пустому поводу! И не странно ли, знаменитый писатель, любимец публики, о нем пишут во всех газетах, портреты его продаются, его переводят на иностранные языки, а он целый день ловит рыбу и радуется, что поймал двух голавлей. Я думала, что известные люди горды, неприступны, что они презирают толпу и своею славой, блеском своего имени как бы мстят ей за то, что она выше всего ставит знатность происхождения и богатство. Но они вот плачут, удят рыбу, играют в карты, смеются и сердятся, как все…

ОЛЕГ (ТРЕПЛЕВ) (входит без шляпы, с ружьем и с убитою чайкой). Вы здесь одни?

ОЛЬГА (НИНА) Одна

Треплев кладет у ее ног чайку и ружье.

Что это значит?

ТРЕПЛЕВ. Я имел подлость убить сегодня эту чайку. Кладу у ваших ног.

НИНА. Что с вами? (Поднимает чайку и глядит на нее.)

ТРЕПЛЕВ (после паузы). Скоро таким же образом я убью самого себя.

НИНА. Я вас не узнаю.

ТРЕПЛЕВ. Да, после того, как я перестал узнавать вас. Вы изменились ко мне, ваш взгляд холоден, мое присутствие стесняет вас.

НИНА. В последнее время вы стали раздражительны, выражаетесь все непонятно, какими-то символами. И вот эта чайка тоже, по-видимому, символ, но, простите, я не понимаю… (кладет чайку на скамью.) Я слишком проста, чтобы понимать вас.

ТРЕПЛЕВ. Это началось с того вечера, когда так глупо провалилась моя пьеса. Женщины не прощают неуспеха. Я все сжег, все до последнего клочка. Если бы вы знали, как я несчастлив! Ваше охлаждение страшно, невероятно, точно я проснулся и вижу вот, будто это озеро вдруг высохло или утекло в землю. Вы только что сказали, что вы слишком просты, чтобы понимать меня. О, что тут понимать?! Пьеса не понравилась, вы презираете мое вдохновение, уже считаете меня заурядным, ничтожным, каких много… (Топнув ногой.) Как это я хорошо понимаю, как понимаю! У меня в мозгу точно гвоздь, будь он проклят вместе с моим самолюбием, которое сосет мою кровь, сосет, как змея… (Увидев Тригорина, который идет, читая книжку.) Вот идет истинный талант; ступает как Гамлет, и тоже с книжкой. (Дразнит.) «Слова, слова, слова…» Это солнце еще не подошло к вам, а вы уже улыбаетесь, взгляд ваш растаял в его лучах. Не стану мешать вам. (Уходит быстро. И сразу возвращается. Вместе с Ольгой внимательно смотрят на режиссера, ждут его замечаний).

ВАДИМ. Оля, женщины, по-моему, в подобных ситуациях, как правило, мудрее и гуманнее мужчин. Я еще раз говорю: Нине жалко Треплева. Она не хочет показывать, что охладела, не хочет его ранить, не хочет делать ему больно. Мне этого у вас пока не хватает. И еще…вы слишком откровенно радостно встречаете Тригорина. Она рада, но сейчас старается эту радость скрыть, т.к. рядом Треплев, которого ей не хочется обижать. Старается, но ей это не вполне удается. И Треплев видит ее радость, ее улыбку, говорит об этом, но если вы будете так откровенно, так широко улыбаться, радоваться, то получится , что Нина просто легкомысленная, пустая девица. Бабочка, перелетающая с цветка на цветок. А этого совсем не нужно. Она совсем не такая. Теперь вы, Олег: вы слишком резко говорите здесь с Ниной. Говорите так, будто она уже влюблена в Тригорина по уши и для вас потеряна окончательно. Нет. Она еще не влюблена по уши. Треплев хоть и видит, что опасность идет от Тригорина, и опасность серьезная, но ему еще есть на что надеяться. Тригорин уедет, Нина останется, и все вернется на прежнее место. Об этом позже ему и мать прямо скажет. Он, конечно, и не предполагает, что вы можете бросить родительский дом и уехать , чтобы поступать в артистки и иметь возможность встречаться с Тригориным. А вы говорите с ней так, будто рвете все связывающие вас нити. У вас еще есть надежда. Тут надо быть мягче… Понятно? Ну и хорошо. Сейчас мы прервемся минут на десять. Далеко только не уходите. И потом пройдем сцену Нины и Тригорина. Ружье – оставим пока так, как сейчас было.

Олег и Ольга уходят. Лука и Вадим несколько секунд сидят молча.

ВАДИМ. Ну, что скажешь?

ЛУКА. Они мне нравятся, оба. Не пойму, кто лучше.

ВАДИМ. Она, конечно. Знаешь, я как ее увидел, сразу понял, что она действительно может быть идеальной Ниной. А на «Золушке» проверил. У нее в глазах какая-то удивительная глубина, она - интересная смесь тихой послушной девочки и женщины, способной на самые отчаянные поступки. Как раз то, что надо для Нины. Да и не только для Нины. По-моему, она может все. Закончим Чехова, возьму «Отелло». Ты будешь чернее черта и с вывороченными губами. А он будет Яго. Будет прекрасный Яго. Ты заметил, что во всем, что она делает возникает какой-то особый объем, какая-то глубина и нерв. Удивительная девчонка.

ЛУКА. Да, знаешь, заметил…и в глазах у нее какой-то магнит, выдержать ее взгляд очень трудно. Она гипнотизирует.

ВАДИМ. Между прочим, предыдущий Тригорин … ну, там, в Омске или Томске, где они были до нас, на этом и погорел. Вместе со спектаклем. Надеюсь, ты не сделаешь такой же глупости.

ЛУКА. Постараюсь, хотя девочка заманчивая. У Валентины не особо забалуешь…

ВАДИМ. Да, Валентина человек крепкий. В нашем случае это то, что надо. Но ты все-таки не расслабляйся. Этот спектакль должен выйти и иметь успех. Это важно и для тебя и для меня. Да и для этой пары тоже. Их нужно обязательно сохранить в театре. Но это будет непросто. Волна против них поднимется не сегодня – завтра. И ты не вздумай их громко защищать. Валентине обязательно станут нашептывать, что ты к ней неровно дышишь, даже если в действительности этого и не будет. Или, что она в тебя влюбилась, как в том Омске-Томске. Понял? Держись от них, особенно от нее, подальше. Никаких контактов, только на площадке.

ЛУКА. Валентина-то, пока мне, вроде, верит…

ВАДИМ. Вот именно, что «пока». Пока ничего такого ей не говорили, а как начнут в оба уха нашептывать… Если и не поверит, то засомневается. Но ведь может и поверить. Что тогда?

ЛУКА. Ну и что тогда? Ну, устроит мне скандал. И все дела.

ВАДИМ. Хорошо, если толь скандал. Впрочем, ей этот спектакль нужен не меньше, чем тебе и мне. Так что в театре она скандал поднимать не будет и наверх жаловаться не побежит. Хотя, она человек непредсказуемый. Так что осторожность не помешает в любом случае. Захочет прикрыть спектакль – прикроет в два счета. И уже никому не объяснишь – почему его прикрыли. Потому, что опять не получился, потому, что Вадим Ильич не справился. И вообще - браться за «Чайку» после провала «Трех сестер» - невиданная наглость. Если бы не твой юбилей – никогда бы я в эту авантюру не ввязался, честное слово.

ЛУКА. Нет тут никакой авантюры, все твои фантазии, нервы. Все пока идет нормально. Пока никаких проблем нет, и, бог даст, не будет.

ВАДИМ. Будут, вот увидишь. Ты думаешь, - появление новой героини и героя всем понравилось? Как бы не так… Конечно, и от них многое будет зависеть… Как они себя поведут… Об этом я с ними поговорю, но послушают ли? Оба они с характером… (Берет в руки микрофон.) Мария Ивановна, пригласите Заречную и Треплева.

Олег и Ольга тут же выходят на сцену.

ОЛЕГ. Мы здесь, Вадим Ильич.

ВАДИМ. Хорошо. Сейчас пройдем сцену Нины и Тригорина. Оля, теперь Треплева рядом нет и вы можете уже действовать без оглядки на него. Но это не значит, что вы можете откровенно кокетничать с Тригориным, и, простите, вешаться ему на шею. Вы – девушка провинциальная, скромная, вы даже боитесь открыто посмотреть ему в глаза. Вы и говорите немного стесняясь. Стараетесь подыскивать слова, чтобы не показаться ему слишком наивной. Ты, Лука, начинаешь довольно сухо, элементарно вежливо, но постепенно говорить с Ниной тебе становится интереснее и интереснее. Инициатива в этой сцене у тебя. Здесь рождается твой интерес к Нине. Здесь ты видишь, что ты ей небезразличен, и не прочь этим воспользоваться. И вообще, если говорить о твоем отношении к Нине в целом, на протяжении всего спектакля, - тебя пленяет в ней не интеллект, не талант, не какие-то особые человеческие качества, а молодость и девственная свежесть, по которой он рядом с Аркадиной очень соскучился, и по которой, я думаю, скучает каждый мужчина средних лет, да и женщина тоже. Возьмем чуть вы, с ваших, Олег, последних слов. Начали…

Лука уходит за кулисы.

ОЛЕГ (ТРЕПЛЕВ) Вот идет истинный талант, ступает как Гамлет, и тоже с книжкой (Дразнит) «Слова, слова, слова…» Это солнце еще не подошло к вам, а вы уже улыбаетесь, взгляд ваш растаял в его лучах. Не стану мешать вам (Уходит быстро.)

ОЛЬГА (НИНА). Здравствуйте, Борис Алексеевич!

ТРИГОРИН. Здравствуйте. Обстоятельства неожиданно сложились так, что, кажется, мы сегодня уезжаем. Мы с вами едва ли еще увидимся когда-нибудь. А жаль. Мне приходится не часто встречать молодых девушек, молодых и интересных, я уже забыл и не могу себе ясно представить, как чувствуют себя в восемнадцать – девятнадцать лет, и поэтому у меня в повестях и рассказах молодые девушки обыкновенно фальшивы. Я бы вот хотел хоть один час побыть на вашем месте, чтобы узнать, как вы думаете и вообще что вы за штучка.

НИНА. А я хотела бы побывать на вашем месте.

ТРИГОРИН. Зачем?

НИНА. Чтобы узнать, как чувствует себя известный талантливый писатель. Как чувствуется известность? Как вы ощущаете то, что вы известны?

ТРИГОРИН. Как? Должно быть никак. Об этом я никогда не думал (Подумав.) Что-нибудь из двух: Или вы преувеличиваете мою известность, или же она вообще никак не ощущается.

НИНА. А если читаете про себя в газетах?

ТРИГОРИН. Когда хвалят, приятно, а когда бранят, то потом два дня чувствуешь себя не в духе.

НИНА. Чудный мир! Как я завидую вам, если бы вы знали! Жребий людей различен. Одни едва влачат свое скучное, незаметное существование, все похожие друг на друга, все несчастные; другим же, как, например, вам, - вы один из миллионов – выпала на долю жизнь интересная, светлая, полная значения… Вы счастливы…

ТРИГОРИН. Я? (Пожимая плечами) Гм.. Вы вот говорите об известности, о счастье, о какой-то светлой, интересной жизни, а для меня все эти хорошие слова, простите, все равно что мармелад, которого я никогда не ем. Вы очень молоды и очень добры.

НИНА. Ваша жизнь прекрасна!

ТРИГОРИН. Что же в ней особенно хорошего? (Смотрит на часы.) Я должен сейчас идти и писать. Извините, мне некогда… (Смеется.) Вы, как говорится, наступили на мою самую любимую мозоль, и вот я начинаю волноваться и немного сердиться. Впрочем, давайте говорить. Будем говорить о моей прекрасной, светлой жизни… Ну-с, с чего начнем?

ВАДИМ. Стоп. Лука, «… и вот я начинаю волноваться и немного сердиться…». Ты что, ее обманываешь?

ЛУКА. Почему обманываю?

ВАДИМ. Потому что ты не волнуешься и не сердишься, а элементарно кокетничаешь… Ладно, хватит на сегодня. Оля, вы останьтесь. Все, разошлись, спасибо.

Олег и Лука уходят, Ольга подходит к режиссерскому столику.

ВАДИМ. Садитесь. (Ольга садится.) Оля, я не знаю, что произошло в вашем Омске-Томске, меня это не касается - в театрах чего только не бывает – меня уже ничем не удивишь. Но мне, естественно, совсем не безразлично, что происходит в этом театре. Происходит или может произойти. Вам, конечно, уже рассказали, что мой предыдущий спектакль не удался. Я его снял. Сам снял. Это был тоже Чехов. «Три сестры». И сходу браться опять за Чехова мне не стоило бы. Но так сложились обстоятельства. Этот спектакль должен получиться во что бы то ни стало. Иначе мне придется из театра уйти. Вы понимаете, как я в этой ситуации рискую, взяв на две главные роли двух совсем неизвестных мне и городу актеров? Мне говорили, что вы оба очень способные. Похоже, что так оно и есть. В «Золушку» вы ввелись удачно. Спектакль заметно посвежел. И Егору Петровичу вы, по-моему, понравились. Его младшая внучка очень любит нашу «Золушку» и уже раз пять ее смотрела. Он с ней сам часто приходит. Он любит наш театр, помогает, даже, можно сказать, опекает. Сам мне сказал – девочка, похоже, способная, буду ждать премьеры. Но для настоящей удачи, для успешной карьеры в любом театре одних способностей мало. А и мне и вам обоим сейчас нужна настоящая удача. Я прошу вас обоих быть очень осторожными. Скромность, ровные отношения со всеми еще никому никогда не помешали. Мы меня понимаете?

ОЛЬГА. Понимаю.

ВАДИМ. Постарайтесь учесть опыт жизни в том театре, не повторяйте ошибок, если они были, И тогда у нас с вами все получится. И в этом спектакле, и в будущих. Договорились?

ОЛЬГА. Я постараюсь.

ВАДИМ. Прекрасно. Тогда все. До свидания.

Вадим встает и уходит. Ольга остается. Несколько секунд сидит неподвижно, потом медленно встает, выходит на авансцену и начинает говорить, стоя лицом к зрителям.

ОЛЬГА. Дорогой Антон Павлович! Ваша «Чайка» убьет меня. Я ее боюсь, я ее ненавижу. В институте я была в нее влюблена. Я о ней мечтала. Я и при поступлении, читала монолог Нины. Потом была счастлива, когда на диплом взяли «Чайку» и мне дали играть Нину. Олег играл Тригорина. Я совсем не была влюблена в него в жизни, я всего лишь играла влюбленную в него девочку. До этого и он в жизни почти не обращал на меня внимания, а тут, вдруг, загорелся, стал преследовать, шагу не давал шагнуть. И я вышла за него замуж. Зачем, почему? Наверное, мне просто стало его жалко. Потом нас взяли в театр, мы сыграли в сказке, потом начали репетировать «Чайку». Мне дали Нину. И я опять честно играла влюбленную в Тригорина девочку. И этот Тригорин, так же, как тогда Олег, стал преследовать меня, незаметно подкладывал всякие глупые подарки, постоянно клялся в любви при любом удобном случае, когда мы оставались одни. Я бегала от него, Олег бесился. Я не знала, что делать. Было страшно неудобно. Нас из театра выгнали, и я поклялась никогда больше не соглашаться на Нину. Но вот и опять я – Нина. Это какой-то рок. Я уже и богу молилась, просила, чтобы здешний Тригорин в меня не влюбился. Говорят, что это его жена ухитрилась как-то устроить эту постановку, что это ее подарок к его юбилею. Если, не дай бог, и он влюбится, а жена узнает, - а она, конечно, узнает - спектаклю не быть, и опять из-за меня. И Вадиму Ильичу этот спектакль очень нужен, и его подводить нельзя. Это какой-то кошмар. Я в панике. Ну, почему мне так не везет! Антон Павлович, ну, как мне быть, чтобы не было новой неприятности? Специально играть плохо? Может быть, мне вообще не надо быть артисткой? Но я так люблю театр. Научите, что мне делать!.. Ну, зачем вы написали эту ужасную «Чайку»?..


^ КАРТИНА ТРЕТЬЯ


Уже знакомая нам квартира Луки и Валентины. На сцене Лука и Олег. Они сидят за столом, на котором стоят две или три бутылки вина, рюмки и кое-какая закуска. Сидят они уже довольно давно, и выпили довольно много.


ЛУКА. Знаешь, давай на ты, (смотрит на часы) уже пора. У нас в театре все на ты, от мала до велика. И это правильно.

ОЛЕГ. Как-то неудобно, я вообще трудно перехожу на ты.

ЛУКА. Ничего, это трудно только сначала. А тыкнешь пару раз и привыкнешь. Со мной было то же. Привык. Ко всему, знаешь ли, привыкаешь, и довольно быстро. И к хорошему, и к плохому, ко всему. Так привыкаешь привыкать, что и не замечаешь… Раз, два… и уже привык. Как говорится, не успеешь оглянуться, а уже все, и деться некуда.

ОЛЕГ. Вы философ…

ЛУКА. Повтори, не понял.

ОЛЕГ. Философ, говорю, вы

ЛУКА. Я понял, ты не понял. Ты… понимаешь, ты!

ОЛЕГ. А, понял. Ты. Но не сразу же… Постепенно.

ЛУКА. Хорошо. Пусть постепенно. Я, говоришь, философ? Да. Иначе нельзя. В театре могут выжить только философы, иначе можно застрелиться. Ты скажешь, что не слышал, чтобы кто-нибудь застрелился. И я не слышал. Потому что все философы, да и застрелиться нечем, пистолеты – бутафорские. Одни философы надеются, что завтра все переменится, и станет лучше…

ОЛЕГ. Они называются оптимистами.

ЛУКА. Правильно. Видишь, как все просто. А те, кто ни на что уже не надеется, они тоже философы, но другие. У них по две – три маленькие рольки, они получают в театре зарплату и подрабатывают еще в двух – трех местах, кому как удается. Они как называются?

ОЛЕГ. Не знаю.

ЛУКА. И я не знаю. Но живут они лучше, чем я, у которого восемнадцать спектаклей, но всего одна зарплата.

ОЛЕГ. Зато у вас почет и уважение.

ЛУКА. Да, это есть, но это как-то не греет…

ОЛЕГ. Человека всегда не греет то, что есть. Ему всегда чего-то не хватает. И лучше всех это знал наш с тобой Чехов.

ЛУКА. Вот на Чехове давай остановимся поподробнее. И ты, и Ольга, как я заметил, очень боитесь, что получится то же, что и в прежнем вашем театре. Правильно я говорю?

ОЛЕГ. Я не хотел, чтобы это было заметно.

ЛУКА. Ну, - хотел, не хотел – не важно. Так вот я скажу тебе со всей откровенностью, на которую только способен артист, прослуживший в театре больше двадцати пяти лет, и хорошо знающий, что откровенным в театре быть нельзя. Я тебе скажу, что бояться вам нечего. Я в Ольгу не влюблюсь, хотя должен признаться - она мне нравится. Но даже если бы и влюбился, это уже ничего не значит. То есть, это не стало бы причиной большого скандала. Мы с женой люди опытные, помногу раз влюблялись, но ни она, ни я из дома не уходили и о разводе даже не думали. Вот так уж мы устроены. Настоящий артист быстро влюбляется и быстро разлюбляется. И если это не так, то законно поставить вопрос: а настоящий ли он артист? Бывают, конечно, и исключения, но редко.

ОЛЕГ. Исключения бывают не так уж и редко.

ЛУКА. Ты о себе?

ОЛЕГ. Хотя может ты и прав, может, я не настоящий артист. «Чайка» - это про меня. Я как Костя Треплев. Он вообразил, что может стать хорошим писателем, а я – хорошим артистом. Если она от меня уйдет, я застрелюсь…

ЛУКА. Из чего?

ОЛЕГ. Не придирайся к словам, я серьезно, я что-нибудь с собой сделаю, без нее я жить не могу, и не буду.

ЛУКА. А ты пробовал?

ОЛЕГ. Нет, но знаю…

ЛУКА. Знаю…знаю… Ничего ты не знаешь. Ты попробуй, а потом говори. Когда Валентина влюбилась первый раз, мы женаты были уже года два, я тоже так думал. Взял в бутафорской пистолет, приложил к виску… и так мне это не понравилось. Все надо попробовать.

ОЛЕГ. Знаешь, Ольга каждый раз влюбляется в того, кого должна любить по пьесе. Она не умеет играть любовь, она любит по-настоящему. И в том театре, откуда нас выгнали, она полюбила того Тригорина. И тебя полюбит, вот увидишь. А может, и уже любит.

ЛУКА. Она еще молодая и играть любовь не умеет. Потерпи, научится.

ОЛЕГ. Не научится, так и будет всю жизнь.

ЛУКА. Ну и пусть. Чем чаще будет влюбляться, тем чаще – разлюбляться. Это не опасно. Ты тоже влюбляйся, и все будет нормалек.

ОЛЕГ. Я не умею, и не хочу, и не надо мне это…

ЛУКА. Тогда твое дело плохо, тогда тебе придется застрелиться. Но ты все-таки не торопись. Застрелиться никогда не поздно. И вообще стреляться из-за любви – хорошо на сцене, а в жизни – охота была смешить людей. Я тебе расскажу кое-что, только обещай, что забудешь – кто тебе это рассказал. Обещаешь?

ОЛЕГ. Обещаю.

ЛУКА. Тогда слушай. Есть у нас тут в городе и в области один человек, зовут его Егор Петрович. Это наш губернатор, он еще в советские времена был в обкоме секретарем. Он тут царь и бог. Не знаю, как у нас дела в промышленности и в сельском хозяйстве, а вот с искусством у нас все в порядке. Особенно он любит театр. Театр вообще, и наш в особенности. Сам когда-то играл в самодеятельности…Он не только ходит на все премьеры, но входит во все дела. Притом делает это как-то по-особому. Вроде бы ни во что не вмешивается, но делается все так, как хочет он, как ему бы хотелось. Как это у него получается – лично я не понимаю. Есть у него одна особенность. Он влюбляется в талантливых артисток. У него всегда есть любимица, которая, конечно, получает все главные роли. Влюбляется он не как мужчина, а как любитель искусства. Ни одна из его любимиц не скажет, что он посягал, как раньше говорили, на ее честь, домогался и т.д. Нет. Чего нет, того нет. Такой вот любопытный человеческий тип. Влюбился он и в Валентину, мою жену. Я тогда перепугался, стал говорить, давай отсюда смотаем, это до хорошего не доведет, и т.д. Но мне во-время рассказали, что это любовь совсем в другом роде, и что надо не бояться, а радоваться. Потому что теперь она и я будем получать главные роли, премии, звания, что нам очень скоро дадут квартиру в центре города, поближе к театру, что рецензии в газетах будут только положительные, что мы часто будем гостями местного телевидения, станем любимцами всего города и всей области и т.д. Так оно все и получилось. И вот уже сколько лет Валентина ходит в его любимицах. Мы завалены работой, почетом и уважением, и уже, честно сказать, стали от всего этого потихоньку уставать. И тут появляе