Реферат: Карнаухов без срока давности

Степан КАРНАУХОВ


БЕЗ СРОКА ДАВНОСТИ
роман


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1

ПРОЛОГ

По набережной Москвы-реки неспешно и весело шли офицеры. Они были молоды, красивы и очень уверены в себе. Заразительная молодость, не растраченная энергия и бьющая из них невероятная жажда жизни, вызывали у торопящихся встречных и обгоняющих москвичей доброе, а у некоторых завистливое любопытство. Девушки притормаживали ход, их фигуры становились стройнее, походка грациознее, на лицах вспыхивали кокетливые, зовущие улыбки. Однако, игривые взгляды и соблазнительные улыбки расточались не по адресу. Возвращавшиеся с войны парни были нарасхват, их явно недоставало на всех жаждущих семейного счастья или хотя бы временного утоления с трудом сдерживаемой страсти. Все четверо прибыли в военную Академию со своими самоварами или чемоданами, то есть с молодыми счастливыми или надеявшимся стать таковыми женами. Совсем недавно, каких-то лет семь-восемь назад, они жили одним единственным стремлением: как бы быстрее одолеть сильного, жестокого врага, и, наперекор всему, остаться живыми.

День был редкостный для весенней Москвы. Яркое солнце, наконец-то, вырвавшееся на безоблачное сине-голубое небо, оповещало, что приход весны неизбежен. Скоро растает слежавшийся почерневший снег и обнажит знаменитые московские бульвары и скверы, заиграют солнечные зайчики на стеклах окон, очищенных от зимнего налета пыли и копоти, отражая омытые первыми дождями дома, мокрый асфальт и пробивающиеся на волю из почек молодые сочные листочки тополей и лип. Сияющий, просветленный день со слабым ласковым ветром удерживал офицеров на улыбающейся улице, не хотелось оставаться в тесных и душных комнатушках без этой солнечной радости.

После веселых шуток, свежих анекдотов и не обидных подковырок разговор меж ними незаметно, но настойчиво переходил на серьезный лад, на темы, волновавшие не только их.

— У меня такое ощущение, что передышка, выпавшая после Победы, завершается…

Это говорил молодой полковник Воронов Павел Дмитриевич, прибывший в Академию из оккупированной Германии, где оставался артиллерийский полк, которым он командовал. Плотно сбитый, с массивной головой, с умными и волевыми глазами, он, казалось, вглядывался куда-то далеко вперед, возможно, в неведомое, но влекущее будущее.

— Тут и раздумывать нет смысла, все и без того очевидно. Для чего сколотили НАТО? Это же не ансамбль песни и пляски.

Капитан Виктор Беседин выше всех ростом, но спокойнее других. Он больше своих приятелей напоминал офицера старой русской армии. Тщательно разделенные пробором волосы, подтянутая, строго выпрямленная фигура, красивые голубые глаза — все придавало этому молодому офицеру, выходцу из курской деревни, благородство и некую аристократичность.

— Пусть что угодно сколачивают,— пробасил майор Дмитрий Никитович Ващенко, самый внушительный в этой компании. Типично русский мужик с крупным носом, мощными скулами, широко грудью, с русской удалью, размашистой душой,— они же не слепые, видели, как мы с Гитлером разделались. Пусть попробует, кто сунуться! Нас же обучают не в бабки играть…

— Шапками закидаем?!— с едкой иронией продолжил сказанное Ващенко ироничный подполковник Гринский. Он прибыл в Академию из какого-то высокого штаба, в войну выезжал на фронт лишь для выполнения разовых поручений. После нескольких удачных командировок в штаб того или иного фронта возвращался в свой штаб, чтобы получить очередную награду и внеочередное повышение в звании.— Обстановка куда сложнее, нежели нам представляется.

Все примолкли, ожидая, что еще скажет Борис Исаакович, в удивлявшей их, его осведомленности они убеждались неоднократно.

— Наша Победа,— Борис Исаакович сделал упор на слове наша,— бывших союзников не столько удивила, но еще больше насторожила. Особенно их беспокоит, что мы не сделали никаких выводов и продолжаем действовать, как и до войны.

— А что у нас до войны было неугодного хитроумным бывшим союзникам?— с вызовом спросил Воронов.

— Как что? Сохраняем везде колхозы, ни в городе, ни в деревне не допускаем, хотя бы в малых размерах, частное предпринимательство…

— Ишь, чего захотели!— резко перебил Ващенко,— их капиталистов еще у нас не хватало…

— Они надеялись,— не обращал внимание на слова Ващенко подполковник Гринский,— что будет разрешено участие их капитала в восстановлении разрушенного народного хозяйства, и, вообще, теснее станем сотрудничать в экономической области.

— А мы, к из неудовольствию, без «плана Маршалла» и другой капиталистической кабалы неплохо обходимся,— заметил Воронов,— устояли против атомного шантажа, а производство уже превзошло довоенный уровень.

— Их, безусловно, беспокоит возобновление репрессий,— понизив голос, с некоторым высокомерием, поучающим тоном продолжал говорить Гринский.

— О каких репрессиях ты толкуешь?— спросил Беседин.

— Весь еврейский антифашистский комитет забрали,— грустно отвечал Гринский,— теперь вот «дело врачей»…

— О комитете ничего не слышал, а по врачам было опубликовано,— задумчиво говорил Беседин,— за такие дела нигде и никого не милуют.

— Чего еще добиваются бывшие союзнички?— снова со злостью спрашивал Ващенко…

— Они настаивают на свободном обмене информацией, на прекращении глушения радиопередач «Голоса Америки», радио «Свободная Европа» …

— А ключ от квартиры, где деньги лежат, им не нужен?— задал знаменитый вопрос Воронов.

Гринский ответить не успел.

— Паша! Твоя благоверная уже на крыльях к тебе летит!— воскликнул Ващенко.

Навстречу быстрой, почти летящей походкой приближалась Женя, жена Воронова. Она действительно напоминала чудесную птицу, летящую к ним в легком, просвечивающем платье с широким развевающимся подолом, с веселой и доброй улыбкой, со светящимися под красиво изогнутыми бровями глазами,

Павел, как неукротимый изюбрь, ринулся к ней.

— Мы договаривались в «Ленинку» зайти,— напоминала Евгения мужу, здороваясь с его приятелями,— сделать выписки из старинных фолиантов...

— Слушаюсь, товарищ командующий,— весело и лихо откозырял Воронов.— Ну, пока, до завтра!— Он протянул руку приятелям.

Каждый пошел своей дорогой в пока неведомое, но предназначенное для них будущее. Какими путями-дорогами они к нему двигались, и, как, в конце концов, все обернулось и пойдет рассказ.

1


Предвесенние в этом году оказалось затяжным, промозглым. Дни стояли пасмурные, солнце над городом уже неделю пряталось за сплошной облачностью, а город жил как бы под натянутой плотной темно-серой материей. Ни дождя, ни снега, лишь постоянная хмурость. Порыв свежего ветра изредка разгонял на какое-то время нависавшую полумглу, открывалась сияющая голубизна бескрайнего неба, и тогда в природе и в людях возникало ощущение неотвратимо надвигающихся перемен.

Александр Муратов на дрожках ехал на работу. В его должности — главного механика — полагался такой вид транспорта, начальнику же шахты установлено было ездить на паре лошадей, запряженных в коляску. Начальственные блага расписаны точно. Старикам-шахтерам помнилось, что шахтовладельцы Шелгунов, Рассушин тоже поощряли рвение дореволюционного горного надзора. Предоставляли казенные квартиры, обставленные набором мебели, соответствующей чину, достигнутому тяжким трудом или полезными связями. Некоторым шахтным начальникам полагался даже выезд, кому одномастная пара, а кому лишь лошаденка, запряженная в бричку. Некоторые завистливые подземные начальники, механики, маркшейдера брюзжали:

— Раньше инженеру на шахте выделяли отдельную большую квартиру с мебелью, а нынче начальникам участков приходится, как и простым шахтерам, ютиться в крохотных комнатушках в бараке с общим коридором. Мебель установлена, словно гробы допотопные, какой-нибудь шкаф, который вот-вот развалится, или обшарпанный диван и на этом забота о материальных преимуществах итээров кончаются. И выезд в старые времена был не чета теперешнему, в каретах с солидным кучером, а не с сопливым пацаном.

Итээры, инженерно-технические работники, ворчали, но все же надувались от причитающихся благ, не слишком заметно отличавших их от прочего люда. Реально они мало облегчали им жизнь. Правда, настоящих, дипломированных инженеров среди них раз, два и обчелся, большинство выдвиженцы из рабочих. Но все же ревностно требовали, чтобы полагающееся по их служебному положению предоставлялось в полном объеме. Вышестоящее руководство часто тыкает в глаза этими тощими привилегиями, особенно, когда с планом и другими шахтерскими обязанностями не гладко получалось.

Из всех благ Александр признавал удобным отдельную комнатушку в столовой, именуемую «итээровский зал». В нем поменьше народу, не приходится выстаивать в очередях и несколько чище. Пища же из одного котла, хотя, порции, соответствовали карточкам, выдаваемым согласно должности. Вскоре после войны карточки отменили, но в столовой часть итээровских преимуществ, видимо, по инерции сохранялась. Прикрепление главному механику лошади с кучером не считал привилегией. Это больше необходимо не ему, а начальнику шахты. Пешим образом участковые начальники и механики часами добирались бы до места аварии или другой беды. Этим шахтная жизнь богата, лошаденка же быстрее и надежнее домчит.

На углу улицы возле универмага увидел толпу, заполнившую тротуар и перекрывавшую дорогу. Люди стояли, задрав головы к репродуктору, прикрепленному к верхнему карнизу здания. О Сталине передают очередную сводку о состоянии здоровья, подумал Александр. Уже который день с печальных сообщений начинаются передачи радио. Соскочив с дрожек, подошел поближе к радиорупору.

— «… обращаясь в эти скорбные дни к партии и народу,— услышал он торжественно-строгий голос Юрия Левитана,— выражают твердую уверенность в том, что партия и все трудящиеся нашей Родины еще теснее сплотятся вокруг Центрального Комитета и Советского правительства, мобилизуют все свои силы и творческую энергию на великое дело построения коммунизма в нашей стране.

Бессмертное имя СТАЛИНА всегда будет жить в сердцах советского народа и всего прогрессивного человечества»,— провозглашал знаменитый диктор.

Женщины, не стесняясь, рыдали громко, с надрывом, гораздо печальнее, чем обычно рыдают и плачут русские бабы при кончине близкого человека. Мужчины не прятали своей скорби, усиленно швыркали носами, рукавами или подвернувшимися под руку скомканными платками утирали обильные слезы. Рыдающая и плачущая толпа вдруг резко всколыхнулась, раздались тревожные возгласы:

— Человеку плохо!..

— Скорую надо, скорую!..

— Чья это лошадь? Скорую пока дождешься…

Александр, оглянувшись вокруг, сообразил, что говорили о его лошади.

— Давайте, несите сюда! — закричал он,— отвезем его в больницу…

Приступ настиг крупного мужчину лет около пятидесяти. Не без усилий его подняли и уложили на рессорный ходок.

— Жми, Витя, быстрее в больницу!.. — скомандовал Муратов кучеру.

Мужчина сдавленно стонал, прижимая слабую, безвольную руку к груди, широкое его лицо, с выпирающими скулами, было пугающе бледным. К больнице пришлось возвращаться, примерно на километр назад, в сторону дома, где жил Муратов. Поддерживая на коленях тяжелую голову больного, Александр, то торопил кучера, то ворчал на него:

— Осторожнее! Больного же везешь…

В больнице народ расторопный. Переложили притихшего страдальца на носилки и поспешили с ним в приемный покой.

Муратов торопился на шахту, из-за задержки опаздывал на утренний наряд. Отъезжая от больницы, заметил вдалеке знакомую женскую фигурку, он ее выделил бы из тысячи. Куда же спешит его жена Фая в этакую рань? Подниматься с постели столь рано — событие для нее исключительное. Задерживаться, выяснять нет времени, шахтные дела не забросишь.

Едва вошел в кабинет, как к нему потянулись механики участков, только что вылезшие из шахты электрослесари, мехцеховские станочники, такелажники. Молча рассаживались на стульях с пятнами, оставленными их промасленной одеждой, на такой же продавленный диван, на подоконники. Никто не обращался с обычными в этот час требованиями по работе, не просили заправить перки, заменить насос, спустить на участок мотор для врубмашины. На лицах неподдельная искренняя скорбь, почти у всех глаза покрасневшие.

— Как же теперь будет?.. — тяжело вздохнув, произнес пожилой токарь Кулагин, протирая тряпкой с масляными пятнами слезившиеся глаза.

Кулагин не требовал ответа, но все обратили печальные и напряженные взоры на Муратова. Не потому, что он был для всех прямым начальником. За два года общения с ним привыкли, что он не отмахнется от вопроса, не отфутболит к кому-либо другому, а ответит по делу или вместе с ними раскинет мозгами, как лучше и быстрее решить возникавшую задачу. Как-то незаметно и без его усилий уверовали в безграничные, им казалось, знания, в стремление молодого инженера разобраться в самых сложных событиях, которыми в эти годы обильно насыщена их жизнь. Шахтовые дела это само собой, от него же ждали разъяснения чуть ли не обо всем происходящем в городе и даже в стране, через него пытались уяснить, что творится в мире. Только-только покончили со страшнейшей войной, а газеты и радио полны сообщениями о новых угрозах, особенно из далекой, неведомой им Америки, недавно считавшейся другом и союзником. Ни то, чтобы Муратов давал четкие и точные ответы, но он так вел разговор, что собеседник уходил, если и не нашедшим полного удовлетворения, то все же несколько просвещенным, в какой-то мере понимающим происходящее. При общении с главным механиком эти люди как-то не замечали, что он моложе многих из них, кроме фронта за ним ничего особенного не числилось, а просто верили в него и ему. Убедились, такой человек не способен обмануть, обещанное всегда исполнит, у окружающих даже мысли не возникало, что может их в чем-либо подвести.

Александр понимал, какого ответа все ожидают. Этот вопрос и сам задает себе и, не зная точного ответа, словно советуясь с ними, начинает рассуждать.

— Конечно, тяжело, трудно нам сейчас. Товарища Сталина другого нет... Так же переживали, наверное, когда потеряли Ленина. Но появился же Сталин... Он не один был у нас, вокруг него, сами знаете, какие люди... Да и партия,.. она сейчас намного мощнее, чем при Ленине... А мы с вами — зачем?.. Переживем, выпрямимся и дальше пойдем,— и закончил сохранившейся с фронта присказкой:— отступать некуда, только вперед!

Ничего конкретного, ничего точного, а вроде легче, яснее стало, выпрямлялись спины, обсыхали глаза.

— Передали, комиссию по похоронам образовали,— сообщил вошедший в кабинет начальник мехцеха долговязый Михайлов,— председателем назначен Хрущев, похороны девятого.

Муратов, будто ждал этого сообщения, приподнял голову:

— Давайте по местам, шахта ведь работает...

Не торопясь, расходились, словно надеялись, кто-нибудь остановит и сообщит что-либо новое, успокаивающее, произошла, мол, нелепая ошибка. Пусть уж болел, лишь оставался бы живым, при них, при державе. Привыкли к жесткому, иногда не легкому порядку, но верному и надежному. С ним вместе такие напасти пережили, что и не приведи Господь. Кто знает, чего теперь ждать, ведь каждая метла по-своему метет? Что метла будет новой и гадать не стоит, свято место пустым долго не бывает. Только крепкой была бы, не раздергали бы ее по прутику.

Муратов остался один, начальник мехцеха хотел задержаться, дело есть до главного механика, но видел момент не тот, начальнику не до его мелочевки.

Что-то надо узнать, напрягал мозги Александр, выяснить, да вот отвлекли его. Он тоже, как и все, в раздумье. Знал из истории, как отражается на людских судьбах смена правителей. Что же все-таки он хотел выяснить?.. Хороший способ вернуться к забытому — это проиграть в голове минувшие события. Итак: репродуктор,.. толпа,.. плач,.. один упал,.. повез в больницу… Вот, вот… — увидел Фаю! Куда же она спешила в эту рань?!..

Потянулся к телефону, сейчас переговорит с нею, все объяснится. Поднять трубку не успел, вошел заместитель главного инженера шахты Шадрин. Не будешь же при нем раскрывать семейные обстоятельства.

— Значит, все-таки случилось,..— вяло пожав руку Александра, с дрожью в голосе произнес Шадрин,— думал медицина выцарапает его, там же такие светила! Не чета нашим клистирникам,.. не уберегли,.. не спасли… Конечно, не молод, но и не так стар. Отцу моей Нютки уже за девяносто, а такой шустрый, во всякую дыру нос сует.

— Что поделаешь?.. – тихо и обречено отозвался Муратов,— чему быть, того не миновать…

— Брось эти бабьи присказки! Слабая у нас медицина. Не дядя Гриша с Вшивой горки умер. Вождь! Мирового масштаба! Что там мирового! Всемирно-исторического! Деятеля такого уровня теперь, считай, как минимум, столетие не будет! А что он из нашей страны сотворил! Из лапотной, нищей в мировую державу превратил! Такую силищу одолел! В Берлине Советский флаг водрузил! Ты, только пойми это! Теперь все это уберечь бы, не бросить псу под хвост!

Такого Шадрина до этого дня Александр не наблюдал, напротив, часто возмущался его спокойствием, он казался безразличным ко всему происходящему вокруг. На нарядах в раскомандировочной, с редкостным равнодушием выслушивал горных мастеров, их продолжали называть по-прежнему десятниками. Не выходил из себя, если даже сообщали о несчастных случаях, обвалах, подтоплениях. Потому еще с довоенных времен и держится в одной роли, помощником главного инженера,. На большее, похоже, и не претендовал. А тут, видите ли, разошелся, будто отца родного потерял!.. Хотя разобраться, еще вопрос, какая беда страшнее — отца потерять или Сталина. Слишком уж многое в их жизни от него зависело, куда больше, чем от родного отца, даже самого распрекрасного.

— Не шуми, самому тошно. Собственными глазами видел, как люди падали от вести о несчастье,— Александр пытался успокоить Шадрина.

Шадрин благоволил Александру. После назначения на вновь вводимую шахту первым, кого встретил Муратов, был помощник главного инженера. Как-то необычайно тепло Шадрин отнесся к тому, что Александр из фронтовиков.

— А я не попал, хотя подавал заявления в военкомат,— он произнес эти слова с таким сожалением, словно ему нанесли незаслуженную обиду,— за бронь упрятали, хотя без меня шахта вполне обошлась бы.

Фактически, с этой первой встречи их приятельство и началось. Шадрин почти на десять лет старше, однако, при их общении это обстоятельство не ощущалось, напротив, при обсуждении политики или истории чувствовалось превосходство Муратова.

Никакого неотложного дела у Шадрина к главному механику не было, ему требовалось излить чувства, обуревавшие от казавшейся ему роковой утраты, обрести вновь уверенность, что это все-таки не конец света. Увидел, что настроение Муратова, его душевное состояние не лучше.

— Бригады спустились в шахту,— говорил Шадрин,— а уголь не идет, на десять часов все участки минусуют, хотя аварий нет, и порожняк везде к лавам подан. Не могут люди отойти от шока, понимают, что он значил для каждого.

Непривычно наблюдать, насколько тяжело этот флегматик, сонливого равнодушия которого, казалось, не поколеблет и ружейный выстрел над ухом, переживает кончину человека, которого никогда не видел в глаза и не мог бы никогда увидеть.

— Знаешь что,— решительно обратился Шадрин,— пойдем ко мне, помянем… Никому сейчас до нас дела нет. Предупредим телефонистку, в случае чего через пять минут будем на месте…


2


Рядом с недавно построенной шахтой вырос довольно приличный поселок. Словно кровососущие пиявки, множество домиков облепили новостройку. Некоторые из них еще не достроены. Горожане, затеявшие сооружение собственного владения, печалились, что шахту, наконец, все-таки ввели в строй. Они лишились дармовых стройматериалов, которыми пользовались почти на равных с шахтостроителями. Из утащенного ими, присвоенного можно бы соорудить еще одну шахту. Ввод же шахты затянулся на годы и не в последнюю очередь из-за нехватки то леса, то пиломатериалов, то гвоздей или электропровода.

Дом Шадрина выделялся и внушительными размерами, и добротностью исполнения, и выразительной внешней отделкой, и, вообще, хозяйской основательностью.

— Ничего себе домину отгрохал,— с восхищением и недоумением оглядывал Шадринскую крепость Муратов,— это же дворец! Кто же его тебе воздвиг?

— Как кто? – в свою очередь удивился Шадрин,— сам. Нютка, конечно, помогала и тесть, пока здоров был. Люблю с топором и с рубанком повозиться…

— Никогда не подумал бы, Георгий Тимофеевич, что у тебя такие наклонности,— не поймешь с завистью или с осуждением говорил Александр. — Как ты эти финтифлюшки выделывал, это же художником надо быть?!

— У меня целая библиотека есть по деревянной архитектуре. Ты, посмотри, в старинных сибирских городах – в Иркутске, Томске, Красноярске, Братске, Минусинске – целые улицы в деревянных кружевах. Я многое позаимствовал, а кое-что и сам придумал.

— На это же время, да и деньги нужны?

— Конечно, не за спасибо! Денег вложено немало. Шахтерам, слава Богу, платят прилично, а теперь еще и за выслугу! Время – умей им пользоваться, меньше трать на всякую пустяковину, на бесшабашину, на пьянки, на никчемные рыбалки,— Шадрин с некоторым упреком взглянул на Александра,— на книжечки развлекательные. Все выходные, отпуска на это ухлопал, вечера прихватывал…

В доме тоже все выглядело добротно, обстоятельно, все говорило об обеспеченности и довольстве. На полу и на стенах персидские и туркменские ковры, в объемистых буфетах сквозь стекло виднелись хрусталь и фарфор, на окнах и дверях богатые шторы и тяжелые гардины. Александр в этой тяжеловесной солидности не сразу освоился. Он пришел в сапогах из яловой кожи и боялся ступить, нарушить аккуратный порядок, выжидал, не заставят ли переобуться.

В просторной прихожей радушно и в тоже время со скорбным видом гостя встречала хозяйка. Она, прежде всего, расстелила мокрую тряпку у порога, чтобы гость мог протереть подошвы.

— Проходи, проходи, Саша. Беда-то, какая! Что теперь будет?! Такую войну выиграл, а пожил после Победы совсем ничего. Обидно!

Она любезно приглашала гостя в большую комнату, которую хозяин именовал горницей, а хозяйка гостиной.

Нютка, или Анна Петровна, как навеличивали начальника планового отдела на шахте, или Аня, как обращался к однокурснице Александр, в облегающем почти девичью фигуру темном костюме, надетом на крепжержетовую блузку, органично вписывалась в обустроенную квартиру. Она заметно моложе мужа, но по ее властному взгляду, решительным жестам и по твердому голосу сразу понятно, кто в доме ведущий, а кто ведомый.

— Гоша, достань из подполья огурчиков, помидорчиков, груздей, отрежь сала, только с прожилками,— скомандовала она,— я мигом сгоношу, надо же помянуть его, честь по чести. А ты,— обратилась она также решительно и безапелляционно к Александру,— присаживайся на диван, полистай журналы и чувствуй себя, как дома, мы люди простые, у нас без церемоний…

Александр, обычно скованный в чужом доме, через несколько минут освоился и ощущал себя свободно. Уют и чистота в доме, обеспеченность, до которой ему еще так далеко, не давили на него. Вот откуда Фаины упреки, сообразил, наконец, он. Она у Шадриных бывает частенько, познакомилась с Аней еще в институтские времена.

Хозяйственность и достаток выказывал и быстро накрытый стол. Закуски, а затем и горячие блюда – все плод домашних трудов.

— Пробуй, Саша, наше сальце, к октябрьской забили поросеночка, пудов на шесть вытянул, сам засаливал,— приглашал хозяин.

— Отведай, Саша, груздочков, рыжиков,— пододвигала Аня тарелочки с грибами,— крупнее трехкопеечных не собирала. А как усолели!

Под необыкновенно вкусную закуску, насыщенную ароматами леса, степных просторов и изобретательностью хозяев, добрым словом помянули усопшего, незаметно пропуская рюмку за рюмку за вечную память ему.

— Привыкли к нему, какой был, таким и привечали,— говорил Георгий Тимофеевич, похрустывая соленым рыжиком,— как без него все устроится? Не затеяли бы возню за власть, не допустили бы, в который раз, русской свары.

— Не допустят, не те времена, партия не даст драку устроить. После Ленина спокойно было, только потом Троцкий за ускользавшую власть пытался ухватиться,— рассуждал Муратов.

— По старому, думаю, не останется,— мотнул головой Шадрин,— во-первых, каждая новая метла по-своему метет, а во-вторых,— Георгий Тимофеевич перешел на полушепот,— хватит, чуть чего и в каталажку. За двадцать минут опоздания, в один миг в тюрьму закатают…

У Александра мелькнуло в мыслях, возможно, теперь с отцом прояснится. Сколько лет прошло, война прогремела, а о нем ни звука. Мать уж совсем извелась.

Но вслух ничего не сказал, скрытность стала его натурой, особенно при таких разговорах. Как ни близка ему чета Шадриных, все равно распространяться по поводу репрессий не станет.

Хозяйка в разговор мужчин почти не вмешивалась. У сибиряков к женам, и вообще к женщинам, отношение почтительное, но во многих семьях воспитание приучало мужчин к сдержанности, хотя к женскому мнению они относились довольно бережно. Анна Петровна молчаливо кивала головой при словах мужа, как бы поддерживая его, со вниманием выслушивала гостя. Решив, что достаточно и по справедливости отдали должное почившему вождю, постаралась перевести разговор в другое русло, где и она могла на равных высказываться.

— Ему теперь время отдыхать от трудов земных, у живых же, у нас с вами, остается наша жизнь. Вон, на шахте поговаривают, что Рупасов собирается на пенсию. Кого же вместо него в начальники шахты двинут?

— Это не наше дело,— пробурчал Шадрин, он изрядно выпил и, как все малопьющие люди, быстро захмелел,— кого назначат с тем и будем… Будь моя власть, Сашку бы назначил, молодой, не старпер заезженный, грамоты, дай Бог любому, с народом ладит…

— Тебя только не спросили,— Анна снисходительно махнула ручкой, унизанной колечками, не терпела, когда ее кто-либо перебивает, особенно не позволяла это мужу,— вообще-то про тебя, Саша, он прав. Но не осмелятся, рано еще, считают, тебе.

— Ты, Сашка, парень неплохой,— не обращая внимания на слова жены, продолжал Шадрин, водка придавала ему смелости,— но по работе уж больно строгий. Конечно, шахта есть шахта, требует твердости, но не перегни. Самая гибкая ветка ломается, если ее без меры перегибаешь. Ты ее не слушай, молодость не помеха…

— А я и не напрашиваюсь. Мне в начальники заказано… — с грустью произнес Муратов.

— Почему же? – удивилась Анна Петровна.

— Меченый, сын репрессированного…

— Теперь, может, по-другому станет…— неуверенно предположила хозяйка.

— Поживем, увидим…

Александр произнес это нарочито равнодушно, но мысль о возможных переменах у него возникла почти сразу после услышанного сообщения о кончине Сталина.

Шадрин, видя, что его компаньоны увлеклись разговором, тяжело выкарабкался из-за стола и поковылял в спальню.

— Пусть полежит,— успокоила Аня удивленного уходом хозяина гостя,— не привычен к выпивке, немного полежит и отойдет. А ты, не спеши из-за стола. Давай, выпьем за тебя, чтобы все хорошо в твоей судьбе складывалось. И на работе, и дома…

Она протянула чокнуться свою рюмку, Александр не отказался. В Анниной добавке «и дома» почувствовал намек на его семейные дела. Залазить к себе в душу, в отношения с женой никому не позволял. И с женой объясняться, выяснять отношения не стремился. Она могла лишь догадываться, что таилось за внешним спокойствием или за плотно сжатыми губами мужа. Но выпитое в память вождя расслабило его и, если говорить в духе почившего, резко уменьшило его бдительность. Не только добрая, но и умная, Аня сумела так расположить его к себе, что счел ее чуть ли не самым близким человеком и, нечаянно для себя позволил приоткрыть створки, закрывавшие душевные тревоги, не прервал ее двусмысленный тост. Она же, подбирая менее острые выражения, продолжала:

— Фая очень красивая на лицо. Девчонки на шахте удивляются, как тебе удалось такую кралю отхватить? Хотя и на тебя некоторые засматриваются,— с хитроватой улыбкой заметила Аня,— особенно Маша Шишкина из учебно-курсового комбината, чистая, невинная девушка. К Фаиной красоте немножечко бы добавить сообразительности.

Александр не знал, обижаться ему на такое замечание в адрес жены или стерпеть. Анна Петровна не дала времени додумать, продолжала без остановки свои комментарии.

— Красота великая сила, если ею с умом распорядиться. Ради красивой женщины мужики готовы и в пекло лезть, а то и на любую пакость пойдут. Если же у бабы ума дефицит, то женская красота может в свисток уйти, по-пустому расплескаться.

— Это ты о Фае говоришь? – не без досады прервал Александр.

— Я рассуждаю вообще, а ты, прикидывай, что к чему. Тут и от мужика кое-что зависит. Больше женою занимайся, а то уперся в свою работу и ничего вокруг не замечаешь. Проморгаешь, бабу.

— Если она с умом, никто ее не проморгает, — напрасно не остановил эту любительницу ковыряться в чужих делах, суется, куда ее не просят…

— Ты, Саша не обижайся, я тебе и Фае только добра желаю,— трудно понять, чего больше в елейном ворковании Ани, искреннего сочувствия или бабьей хитрости,— она у тебе настоящей жизни не вкусила. Войну за спиной папочки, начальника комбината, укрывалась, ничего того, что народ перенес, не ощутила. Как у Христа за пазухой жила. Похоже, мечтала о чистой, светлой и беспорочной любви. Не смышленые девчонки чаще всего и нарываются на кого-нибудь подонка, обжигаются на нем. После этого таят обиду на весь белый свет. Если же мужем обзаведутся, то он у таких «несчастненьких» в ответе за их девчоночьи промашки. В войну недоспелые соплячки с ума сходили, боялись в вековухах засохнуть, на первого попавшегося кидались. Фае, понятно, при ее прелестях это не грозило. Но в шестнадцать лет, какая девка дуростью не мается!

С тревожным любопытством Александр выслушал двусмысленные «философствования» былой сокурсницы, пытаясь сообразить, куда она гнет, на какие Фаины прегрешения намекает.

— У нее потребительский подход к мужчинам. Ты этого не видишь, она тебя в институте так околдовала, что и до сих пор от ее чар избавиться не можешь. Со стороны же лучше видно. Она как бы вечно высматривает, какого бы лопуха проглотить! Я в своем Гоге на сто процентов уверена, но оставить его наедине с ней не решусь…

Вот так «подруженька»! При встречах с его женой, не один раз наблюдал Александр, Аня горячо обнимала и расцеловывала Фаю, умильно напевала, как прекрасно та выглядит, с каким тонким вкусом одета, какая она самая-самая… Поистине, нет предела женскому коварству! Он едва сдерживался, чтобы резко не осадить «гостеприимную» хозяюшку, вот-вот скажет ей такое…

Нарастающее озлобление Александра не успело прорваться. Хлопнула входная дверь, появилась Маша Шишкина из учебно-курсового комбината при шахте.

-- Он здесь?— шепотом спросила, снимая в прихожей пальто, вышедшую ее встречать Аню

Анне Петровне не требовалось уточнять, о ком спрашивала смазливая девица. Маша не скрывала увлечения главным механиком. После окончания год назад института, ее пристроили в учебно-курсовой комбинат. Вновь поступающих на шахту знакомила с первичными понятиями о поведении под землей, вдалбливая им правила техники безопасности. Что-то в Муратове было для нее весьма привлекательным, и она перед таким притяжением не могла устоять, хотя отлично знала, что человек он не свободный и даже была знакома с его красавицей женой. Возможно, броская привлекательность Фаи и побудила ее вступить в своеобразное состязание с чрезмерно высокомерной, по ее мнению, уверенной в себе красоткой, доказать, что и она не хуже заносчивой женщины.

— Позвонила в мехцех, сказали ушел с Георгием Тимофеевичем, и сразу рванула к вам. Ты, уж извини, пойми меня,— нашептывала в прихожей нетерпеливо возбужденная Маша.

— Да ладно уж,— миролюбиво проговорила хозяйка, приглашая проходить в гостиную.

— Ох, у вас гость,— изобразила удивление Маша,— у меня перерыв перед очередным занятием с взрывниками. Решила зайти к Ане за выкройкой.

Александр невнятно отвечал на вопросы, что-то говорил по главной теме дня — кончине Сталина, но мысли его продолжали прокручивать сказанное Анной Петровной. Видите ль, «лицо красивое»! Намекает, ничем, мол, иным Фая не наделена… Завистливая Лиса Патрикеевна! Куда же все-таки спешила Фая? — возвращался он к мелькнувшей ранним утром фигурке жены.

Зазвонил телефон.

— Это тебя,— протянула Аня поднятую трубку.

Звонила дежурная из преобразовательной подстанции и сообщала, что выбило БАОД – быстродействующий автомат — и подземный транспорт, работавший на постоянном токе, остановился.

— Где Вершинин? — спросил Муратов о главном энергетике.

— Не могу найти, сегодня все разбрелись, никого не найдешь,— ворчливо отвечала дежурная.

— Через пять минут прибегу.

Александр рванулся в прихожую, схватил телогрейку и, на ходу надевая ее, выбежал от Шадриных, не поблагодарив хозяйку за гостеприимство. Следом выбежала и Маша, но Муратов этого не заметил.


3


Скоро второй наряд. Начальник шахты Рупасов наверняка попытается свалить на механиков провал плана добычи угля в первую смену. В этот день и без аварий уголь на-гора не шел. Под землей у рабочих настроение далеко не трудовое, не могут заставить себя привычно орудовать лопатами. Смерть Сталина, как обухом по голове. У каждого с ним что-нибудь связано. Одни почитали его величие, как вождя, повернувшего их к теперешнему бытию, заставившего поверить в самих себя. Они безоговорочно отдавали ему все лавры и славу за Победу, трудную, бесконечно тяжкую и потому для них столь дорогую. Искренне, почти суеверно считали, что враг повержен только потому, что в это страшное время у них, у руля страны оказался именно он.

Другие робко, таясь даже перед самими собой, припоминали все жизненные волнения, мытарства и беды, случившиеся у многих за годы его жесткого, порой беспощадного правления. И те, и другие, кто с тревогой, кто с надеждой задумывались, какие радости или напасти ожидают их, страну после него. Какой при таких мыслях уголь! Никуда он из этого забоя не денется, рано или поздно свой пай они откачают. Главное — что же им светит дальше?

Шахтное начальство в этот день тоже в подобных, может, и больших раздумьях. Но приучено: план должен быть во чтобы-то ни стало, хоть весь мир при этом перевернись! Спросят за провал на полную катушку. Рупасову, начальнику шахты, авария на тяговой подстанции вроде подарка, ею можно прикрыться, переключить на нерасторопных механиков начальственный спрос. Муратову же выступать козлом отпущения совершенно не улыбается. Оттого так дотошно допытывается у своего заместителя, шахтного энергетика Вершинина, почему почти целый час держали электровозы без тока.

Когда Александр прибежал на подстанцию, Вершинин уже подпирал доской контакты БАОДа, он опередил своего начальника на считанные секунды.

— Как же так получилось, Илья Титович?— наступал Муратов,— шахта почти час простояла из-за пустяка?

— Александр Иванович, я в это время был в шахте, прокладывали кабель к новой лаве…

Вершинин заметно старше своего начальника, но всегда обращался к нему по имени отчеству и на «вы». Этим как бы признавал инженерное превосходство главного механика, сам он из практиков, окончил лишь шестимесячные курсы «техников узкой специальности». Александр возмущался несуразным определением «узкой специальности», хотя его отец, Иван Михайлович, такие же курсы прошел и вышел в начальники шахты и с э«… он был влюблен — не мудрено! —

^ В свою благотворительницу нежную,

И страсть его была не безнадежною».


Неделя, когда она томилась в ожидании, пре