Реферат: Лишком активное, низкое памирское солнце неторопливо, но уверенно разогревало кристально чистый, прохладный воздух этого пустынного, девственно нетронутого края

ОХОТА НА ЗМЕЙ


ЗМЕЕЛОВ

Еще не слишком активное, низкое памирское солнце неторопливо, но уверенно разогревало кристально чистый, прохладный воздух этого пустынного, девственно нетронутого края. Величественное скалистое ущелье, по дну которого с шумом пробегал могучий Кафирниган, потихоньку отходило ото сна. Наступало апрельское утро, самое благоприятное время охоты на живность – уникальное богатство этих мест, конечно же, в первую очередь, на ядовитых змей.

Именно сейчас они вылезали из нор, чтобы в свою очередь поохотится и позавтракать. К тому же именно в эту пору они были наиболее активны, опасны, прожорливы и задиристы, воспринимая каждую более-менее приличную палку за соперника. Наступила пора заботы о потомстве. Поэтому самцами овладевало чувство первенства, вызывающее обостренную агрессивность, а самки начинали проявлять не менее агрессивную щепетильность в выборе партнера. Потомство по закону природы должно было вырастать сильным, здоровым, главное, мудрым, способным выживать в этих трудных, порой просто невыносимых условиях. И первое правило этой мудрости призывало к тому, чтобы накапливать и беречь свой яд, единственное, но поистине грозное оружие, верно служащее, как средство защиты, так и нападения.

Накопленный за зиму, в эту весеннюю пору он становился особо ценной добычей для охотников. Безусловно, за такую отловленную змею платили больше и охотней. Однако поймать ее было не самым главным. Требовалось доставить ее невредимой, здоровой, сохранившей свою боеспособность. К сожалению, в большинстве случаев она попадала на стол к отборщикам измученной, часто покалеченной, почти истратившей свое боевое оружие на свою защиту. Это и понятно. Дело было прибыльным, привлекало всех, кого попало, кто включался в эту опасную игру со смертью, даже не думая о последствиях, может и вообще не о чем не думая, кроме денег. Что самое печальное, таких было немало. А змеям в таких случаях приходилось защищаться до последнего. Поэтому на приемных пунктах особенно не торговались, восхищались и принимали в первую очередь тех, кому каким-то образом удавалось доставить животное с туго наполненными железами.

Ибрагим как раз и принадлежал к той небольшой, редкой когорте искусных охотников, которые вызвали удивление, восторг и зависть остального братства змееловов. Больше всего удивляло то, что он был еще десятилетним мальчишкой и занимался этим опасным промыслом, чуть ли не с семи лет.

Об этих своих занятиях он старался не распространяться. И в основном это происходило потому, что ему не верили, даже посмеивались над его слишком уж «завиральными» фантазиями. А когда ему все-таки удавалось кого-то затащить на охоту, доказывая, что это не вымысел, она, как правило, срывалась.

О какой охоте могла идти речь, когда спутников постоянно приходилось откачивать от шока, часами приводить в чувства от страха и ужаса, а потом еще опасаться за их здоровье и психику. А кроме того своими криками и стонами они еще и распугивали обитателей, которые предпочитали держаться на почтительном расстоянии. И все это происходило на такой специфической охоте, где требовались абсолютная тишина и предельная осторожность. Правда, и вновь попадающих сюда понять было можно.

От всех этих трюков со змеями, которые проделывал малолетний, сумасшедший змеелов, действительно можно было тронуться умом. Мало того, что он без перчаток и рукавиц хватал их руками, он еще и гладил их, ворковал с ними ласковым, виноватым шепотом. Это так он просил у них прощения за то, что лишал их свободы. А потом вешал мешки с ними себе на плечи, уверяя, что так им будет теплее, уютнее, потому и спокойней. Окончательно добивал трюк с коброй, когда он протягивал ей незащищенную ладонь, а та делала на нее свой стремительный, ужасный бросок. У наблюдающего за всем этим, сразу же все начинало плыть перед глазами, и уже не воспринимались никакие объяснения, что змеи хорошие, добрые, даже ласковые и не такие уж опасные, какими их пытаются представить всякие недоумки и неверы.

Ибрагима удивляло, как человек, видевший все своими глазами, не может понять, скорее, не желает понимать, что со змеями можно ладить, даже дружить. Ведь этот, в общем-то, опасный трюк с коброй он проделывал, как последнее доказательство, можно сказать, от отчаяния, чтобы, наконец, достучаться до сознания этих неверов. Он знал, что такое можно проделывать только с ней, что только она никогда не делает первых выпадов с намерением вонзить свои смертоносные зубы. Она пугала, еще больше раздувала капюшон, но до конца берегла свой яд. При этом он понимал, что рискует, животное, да еще незнакомое, всегда непредсказуемо, а ему все равно не верили.

После нескольких таких попыток, он понял всю их тщетность. Ведь все эти люди, по его мнению, как раз и были теми, кто мог все это понять и оценить. Они же были смелыми, умными, да еще друзьями. И если уж до них невозможно было достучаться, что тогда говорить об остальных. И до него начинало доходить понимание, что он, как и многие змееловы, обречен на одиночество.

По этой же причине он ничего не рассказывал домашним. Наоборот, придумывал разные увлекательные истории, чтобы их успокоить.

Родные знали, что дед Ниязи обучал внука этому кошмарному делу и теперь опасались, что после его смерти успешный ученик снова примется «хватать руками эту гадость, чуть ли не целоваться с нею, чтобы эта тварь вырвалась и погубила всех, конечно же, в первую очередь его самого». Если отец еще строго приказывал, немедленно прекратить это безумие, даже не сметь думать об этом, то мама и слышать ничего не хотела о змеях. А если сын пытался объяснить, что они не такие страшные, как о них говорят, она плакала и кричала от ужаса так, что сбегались соседи с отдаленных улиц. Обычно эти разговоры, даже намеки оканчивались сердечными приступами, а несколько раз пришлось вызывать скорую помощью.


***

У родителей и близких были основания, опасаться за его жизнь. В восемь лет его все-таки укусила гюрза, и он чуть не погиб.

Произошло это в родном Канибадаме, когда он с богатым уловом возвращался домой. Когда до дома оставалось метров триста, он заметил полутораметровую самку гюрзу, охотившуюся на цыпленка. Поймать ее было несложно, она уже начинала заглатывать добычу, а после поглощения становилась спокойной, даже относительно мирной, а вот посадить ее было некуда. Все пять хурджумов были заняты. А, кроме того, хурджум для гюрзы, как и для эфы, требовался особенный, хотя бы с одной стороны покрытый толстым ковром. Иначе нести его на плече, да еще прижимать к телу было опасно. Гюрза от злобы могла прокусить не то, что ткань, даже свою нижнюю челюсть, чтобы достать обидчика. Это кобра была мудрей, понимала всю тщетность попыток и берегла свои хрупкие, полые, как шприцы, зубы.

Пройти мимо такой добычи было жалко. За такую змею даже в их занюханных приемных пунктах в Галачамулло или Фирузоба заплатили бы так же, как в Душанбе. И он решил смастерить мешок из своей школьной рубашки и донести его в руке. До дома-то оставалось совсем близко, а там бы он что-нибудь придумал.

Вот так он и поплатился за свою необдуманность и жадность. Змея выбралась из рубашки и укусила его за левую руку. Он, конечно же, высосал яд из ранок, как учил дед, но до дома уже полз, парализованный на всю левую сторону.

Двое суток врачи боролись за его жизнь, недели две он валялся в больнице. Родители с родными обрадовались, что он остался жив, и надеялись, что хоть это послужит ему хорошим уроком. Но этого не случилось. И всего этого он понял только одно, что виноват был сам, а не змея, как считали все остальные, и что нужно быть еще осторожнее, внимательнее и вдумчивей. Змеи по-прежнему оставались его друзьями, вот только дружба с ними требовала неукоснительного выполнения всех законов, установленных природа. Получалось, что этой дружбе еще нужно было учиться, поэтому на время учебы он прихватил из больницы ампулу с противоядной сывороткой и два шприца, которые стащил у зазевавшейся медсестры.

Через день после выписки из больницы, он уже снова оправился в горы уже с семью хурджумами. Сезон охоты подходил к концу, и требовалось наверстать упущенное. Это дело он бросать не собирался. Хотелось когда-нибудь доказать людям, что законы природы надо уважать, прислушиваться и учиться им следовать. И только так человек мог не считать себя, а действительно претендовать на роль ее царя.


Понятно, что пока это дело приходилось тщательно скрывать. Отказаться от него он уже не мог, да и все получалось так, как он даже и не предполагал. Змеи действительно были не такими уж страшными и опасными, какими их рисовала трусливая, нежелающая думать и вникать в подробности молва. Дед был прав, когда говорил, что людям легче и спокойней заклеймить проклятьем то, что они неспособны понять и постичь.

Со временем Ибрагим понял, что будет лучше вообще о своем занятии не говорить ни с кем, даже со змееловами, которые постоянно пытались выведать, как ему удается ловить такие, самые крупные, здоровые экземпляры, в довольно большом количестве, да еще в целости и сохранности доставлять на пункты приема? Он молчал, в конце концов, у каждого уважающего себя змеелова могли быть свои секреты. А потом, он знал, что они все равно ничего не поймут, главное, не примут его способов. Ведь тогда им пришлось бы отказаться от всех приспособлений и оснасток, которые предназначались не только для ловли, но и защищали их жизни. От всех этих палок с крючками, рогатин, сачков, которые только пугали и раздражали несчастных змей, заставляли их биться не на жизнь, а насмерть.


***

Солнечный луч неожиданно выглянул из-за снежной вершины, стеганув по глазам и ослепив. А это значило, что пора вставать, приводить себя в порядок и заниматься делом. Ибрагим инстинктивно попытался прикрыть лицо рукой, но понял, что она в спальном мешке. Он поворочался и перевернулся на бок, спрятав лицо от солнца. Вставать не хотелось, можно было еще немного понежиться, заодно и подумать о сегодняшнем распорядке дня.

Вчера вечером были заполнены четыре хурджума, в которых мирно спали две гюрзы и две кобры. Оставалось еще три хурджума, куда предполагалось посадить еще три змеи. Можно было наловить и больше, но тогда бы возникли непреодолимые трудности с передвижением. Добавив еще один журджум, он полностью лишался мобильности, да и некуда было девать скатанный спальник с привязанным к нему чайником. Семь мешков и так уже были за пределом, из-за последнего, седьмого пришлось отказаться от ящика с пауками, а посадить в один мешок двух змей было невозможно.

Однажды, несмотря на строгое предупреждение деда, он все-таки посадил в мешок двух самцов кобры, а они сцепились, покусали друг друга и погибли. Получилось, что из-за своей глупости и жадности он погубил двух прекрасных представителей природы, да еще нарушил ее законы. Ведь даже в самых свирепых схватках за первенство змеи никогда не применяли своего оружия против соперников, а тут произошла самая настоящая трагедия.

Это только позже, когда он найдет симпатичного узбека - шофера, который согласиться, ему помогать, появятся сразу шестнадцать хурджумов. Больше просто не смогут принимать даже все три душанбинских приемных пункта. У них просто не будет хватать денег, чтобы расплатиться.

А пока оставалось поймать только три змеи, а это означало, что к обеду он мог уже закончить свою работу. Вероятнее всего, это тоже будут кобры и гюрзы. Хотелось бы, разбавить их эфой, тем более в Медгородке настоятельно об этом просили, но здесь, скорее всего, они не водились.

Можно было поискать ее в окрестностях кишлака Хушхон, там же и заночевать. По крайней мере, там были руины какого-то разрушенного мазара в пустынной, песчаной долине, которые обычно облюбовывали эфы, но он ушел сюда, в это ущелье, чтобы лишний раз не привлекать внимание местных жителей.

Новый человек всегда привлекает внимание, да еще мальчишка. А если кто-то увидит, да еще поймет, чем он занимается, поднимется такой трезвон, что эхо долетит до самой столицы республики. А там и так приходилось таиться, притворяться чужеземцем, уговаривать, шантажировать, даже угрожать приемщикам, что он будет сдавать добычу в других местах, в том же Сельхозиституте, где ему бы были рады не меньше.

Если бы они, хотя бы словом обмолвились о его присутствии и о том, чем он промышляет, на его деле, вероятнее всего, пришлось бы ставить жирную точку. В Душанбе, да и не только там на каждом шагу, за каждым углом могли оказаться родственники или знакомые, которые мгновенно бы разнесли славу о его подвигах до родителей. А они, особенно мама, подняли бы такой вой, что тетушка поставила бы на ноги всю республику, а она это ой, как могла, и обязательно бы сделала. И все дороги были бы перекрыты. И он не смог бы даже дойти до автобуса, не то, что в него сесть.

Правда, вот уже два года, как он перестал пользоваться этим видом передвижения. Автобус и его опасный груз были просто несовместимы. Если людей еще можно было как-то обмануть, объяснив им, что в хурджумах находятся подарки любимой бабушки, то животные, которых перевозили в тех же автобусах, верить этим басням наотрез отказывались.

Первый раз это открытие ему подарил случай со стариком, который вез двух баранов на свадьбу внука из Гиссара в Душанбе. Тогда этот старик решил помочь симпатичному мальчишке, поместив его опасную поклажу, тогда хурджумов было только три, под своими баранами. Только чудо, что несчастные животные не разгромили автобус, а старик не выбросил этих «взбесившихся шайтанов», когда им под ноги положили «подарки бабушки любимому внуку». Старика уговаривали всем автобусом, чтобы он показал баранов ветеринару, и выбросить их еще успеет.

Второй неприятный случай произошел с козой, перебодавшей водителя, половину пассажиров и саму хозяйку, когда в Новобаде несчастное и дрожащее от страха животное пытались затащить в автобус. Больше всего было жалко старушку – владелицу козы, которая отказывалась понимать, как ее добрейшая любимица, уже на протяжении семи лет, регулярно, мирно и спокойно совершавшее путешествие до столицы, чтобы попоить своим молочком внучат своей хозяйки, неожиданно превратилась в грозное, свирепое существо, пытающееся достать своими острыми рогами даже ее. Такое необычное поведение козы поразило и заставило отказаться от дальнейших попыток, как водителя автобуса, так и пассажиров, которые всю дорогу не могли отойти от удивления. И удивляться действительно было чему. Ведь за время предыдущих поездок они успели полюбить это мирное, ласковое животное, даже восхищались таким необычным дружелюбием и кротостью.

Третий подобный случай с взбесившейся кошкой положил конец этим поездкам.

Владелец кошки – старик, как и хозяйка козы, тоже не мог понять, почему у входа в автобус его любимица, шесть лет не проявлявшая даже намека на недружелюбие, начинала дрожать, выпускала когти и злобно рычала. При этом шерсть на ней вставала дыбом, а сама она вцеплялась в хозяина так, что отодрать ее можно было только с его кожей. После очередной попытки войти в автобус, старик вскрикнул от боли и высказал предположение, что в салоне затаилась какая-то опасность. Пассажиров мгновенно, словно ветром, сдуло, а шофер, вооружившись монтировкой, вместе со стариком, вооруженным палкой, стали осторожно обыскивать салон. Ибрагим, выскочивший последним, понял, что нужно срочно уносить ноги. Он предусмотрительно и стремительно вскарабкался на пятидесятиметровый склон ущелья, где затаился и стал осторожно наблюдать за происходящим.

Он видел, как шофер нашел деревянный ящик с садками, куда были посажены пауки и скорпионы, и, страшно ругаясь, выбросил его в пропасть. Ящик было не жалко, он был громоздким и неудобным, можно было сделать другой, из тонкой фанеры, а вот живность было жаль. Все эти каракурты, тарантулы и скорпионы были ни в чем не виноваты. Просто за них, вернее, за их яд тоже неплохо платили, а кроме того, в сравнение с теми же змеями, они занимали мало места и практически ничего не весили, что позволяло набивать ящик до отказа. Когда перед Ибрагимом мелькнуло взбешенное лицо шофера, грозно размахивающего монтировкой и уже просто визжащего: «Где этот змееныш – юный натуралист?», он понял, что дальше испытывать судьбу, нервы пассажиров и животных становится просто опасно. Страшно даже представить, чтобы водитель и пассажиры сделали с этим натуралистом, если бы обнаружили его пять хурджумов, которые он успел унести на своих плечах из обезумевшего автобуса.

Благо, к этому времени он, наконец, понял, как использовать те бешеные деньги, которые уже вываливались из его карманов. Конечно же, их можно было потратить на попутки, ишаков и лошадей, которых он мог не только нанимать, но и спокойно покупать.

По его подсчетам только за один вчерашний день, вернее, вечер он заработал рублей сто, сумму, которую инженер, врач или учитель зарабатывали за месяц. Причем, змееловы рассказывали, что в Ташкенте или Оренбурге, ему бы заплатили в два раза больше, не говоря уже о Москве, где эта сумма возрастала до оклада доктора наук. Так что альтернатива честного заработка для среднеазиатского мальчишки, целую ночь караулить на базаре дыни и получить за это рубль, из которого половину требовалось отдать предводителю ватаги, чтобы тот милостиво разрешил продолжать на него ишачить, уже просто раздражала и вызвала грустную усмешку.

Становилось понятно, что из этого дела его не вытащишь даже раскаленными клещами. И деньги, которые он до конца жизни так и не научился беречь, уже не играли главной роли. Прежде всего, потому, что он прочувствовал самосознание настоящего мужчины, способного делать и осуществлять то, что другим и не снилось.


***

Однако нужно было приступать к делу, чтобы еще засветло добраться до Душанбе. Но вставать и выбираться из мешка по-прежнему не хотелось. Ведь у него в запасе было еще целых два дня. Дома были уверены, что он вместе со всей школьной командой уехал в Нурек на какие-то спортивные соревнования. Однако лучше было бы вернуться чуть раньше. Необходимо было быстро уладить все свои дела, навестить друзей, а потом появиться в школе и объясняться с учителем физкультуры Алексеем Владимировичем, почему он потерялся в дороге и чем занимался все это время. Это было нетрудно. Учитель знал, чем он занимается, и хотя не очень это приветствовал, особенно не возражал. Они оба любили горы, и это их сближало, даже делало друзьями. Алексей Владимирович был единственным из приглашенных на охоту, кто понял, что Ибрагим не бесшабашный, сумасшедший храбрец, а прирожденный змеелов, доказавший, что со змеями можно научиться ладить. Сам он от участия отказался, в тридцать пять лет менять образ жизни было сложно, да и пересилить страх было еще труднее. Но уважение к маленькому смельчаку возросло.


Алексей уже привык к странностям, постоянным отлучкам этого упрямого ученика, но прощал ему все. Этот крепкий, смелый и смышленый таджичонок подавал большие надежды, как хороший, талантливый спортсмен. У него были поразительные способности во всех направлениях, а учитывая его необыкновенные физические данные, какую-то ненасытную тягу к знаниям, как и ко всему новому, неизведанному, можно было утверждать, что в любом виде спорта он мог добиться самых высоких результатов.

И далеко ходить за этим было не надо. Во всяком случае, в альпинизме он уже мог претендовать на первый разряд, может и звание мастера спорта, причем, совсем не юношеские. Алексей был просто уверен в этом, так как сам был кандидатом в мастера именно по альпинизму. Собственно это и было причиной, почему он остался в Таджикистане, полюбил эту страну, этот славный народ и, конечно же, эти горы.

Однажды он увидел, как Ибрагим вел себя в горах, как легко преодолевал самые трудные маршруты и препятствия, тут же появилось огромное желание, не отпускать его от себя и приобщить его к братству альпинистов. Это же было настоящей удачей, найти такого уникума, который по скалам лазил, как кошка, скорее, как муха. Ведь он умудрялся ползти даже по отрицательной поверхности, не забывая про осторожность. Цепляясь своими цепкими руками, даже пальцами, он мог преодолеть даже своды и арки скал. Самое удивительное, что его музыкальные кисти рук не производили впечатления паучьих лап, а он на них висел, даже подтягивался и перебирал ими.

Пожалуй, Алексей один знал и понимал, откуда у парнишки такие способности. Безусловно, этому его научило его опасное занятие, развило в нем все эти навыки, силу и какое-то обостренное звериное чутье. К нему же невозможно было, приблизится незамеченным даже тогда, когда он крепко спал. Больше других качеств поражал его необыкновенный слух. Он слышал, как где-то пробегало какое-то мелкое животное, или проползала змея. Правда, как раз это было и понятно. Именно это и было его основным оружием охотника в смертельных схватках со змеями и пауками.

К глубокому огорчению Алексея, он категорически отказывался стать альпинистом. Нет, он не отказывался дружить, помогать, даже раскрывать свои секреты, но участвовать в соревнованиях, походах и восхождениях упорно не желал, а о том, чтобы получать какие-то спортивные титулы, разряды и прочие регалии альпинизма, и слышать ничего не хотел. Он любил свой народ, который не слишком жаловал альпинистов, если не сказать большее, и предавать его даже за звание мастера спорта международного класса не собирался.

Алексею оставалось только с грустью пожимать плечами и приобщать своего любимца к другим видам спорта, что самое грустное, отдавать его в руки другим тренерам. Паренек действительно делал большие успехи в спорте, и мешать его спортивной карьере было просто подло.


ОХОТА

Ибрагим, наконец, выбрался из спального мешка, скатал его и стал приводить себя в порядок. Сбегал к реке, ополоснул лицо, прополоскал горло, побрызгался и снова вернулся к своей стоянке. Там он разжег костер, повесил над ним чайник, достал из хурджума довольно большой сверток с продуктами, приличную скатерть, положил ее на большой камень, развернул и стал раскладывать на ней продукты.

Через несколько минут она была довольно удачно, сытно и красиво сервирована. На разломленных кусках трех лепешек лежали ломтики сыра, брынзы, вареные яйца, творог, кусочки вяленой баранины, говядины, вареной курицы, рыбы, даже домашней колбасы. И дополняли все это помидоры, огурцы, зелень и еще много разной снеди, которую Ибрагим продолжал раскладывать уже осторожней, чтобы что-то не скатилось с выпуклой каменной глыбы. Что-то все равно скатывалось и падало на землю, но он не обращал на это внимания, не подбирал, и продолжал опустошать сверток.

Глядя на это со стороны, можно было подумать, что здесь готовится пиршество, да еще на несколько человек. Действительно, съесть это все за завтраком одному было просто немыслимо. Одного сыра и мяса вкупе здесь было по килограмму, не считая всего остального. Становилось понятно, что все это делалось неспроста. Если бы кому-то удалось посмотреть на то, сколько продуктов было выложено вчера на обед, правда, это происходило в другом месте, то у него точно бы съехала крыша. Угощений было раза в полтора больше.

Действительно, занимаясь сервировкой такого необычного достархана, Ибрагим внимательно поглядывал по сторонам, где уже собирались многочисленные обитатели этих мест, привлеченные божественными, заставляющими терять бдительность и рассудок ароматами, любопытством и предвкушением предстоящего пира. Многие из них дожидались еще со вчерашнего вечера.

Оказалось, что не так уж пустынны эти места, как могло показаться на первый взгляд. Кого здесь только не было? Это же был настоящий рай для зоологов, естествоиспытателей или собирателей редких животных, попавших сюда этим утром. Начиная с довольно большого количества памирских полевок можно было заметить животных и побольше, тех же хомяков, сурков, пищух, даже занесенных в Красную книгу хищных солонгоев. Конечно же, не обошлось без серых крыс.

Неплохо был представлен класс земноводных: жаб, лягушек, многочисленные подвиды ящериц. Не отставал от них и класс пресмыкающихся, особенно много было слепозмеек. На солнце всюду сверкали их изгибающиеся спинки, и это было странно. Обычно они предпочитали от него скрываться, хотя утром, да еще прохладным, где все еще было покрыто обильной росой, им видно, нравился такой приятный моцион.

И над всем этим порхало, парило, кружило, летало большое количество птиц, еще значительно большее насекомых, даже летучих мышей. Присесть и отдыхать было некогда, нужно было, да и очень хотелось плотно позавтракать.

Естественно, позавтракать хотелось всем, в том числе и хищникам, которые уже приступили к охоте, а кто уже и к завтраку. Ибрагим заметил, как из-за камня неожиданно вынырнула ласка, и уволокла зазевавшуюся полевку. Где-то уже пищала пищуха. По тому, как она пищала, было понятно, что она не успела с писком нырнуть в норку, и кто-то ее крепко схватил своими острыми зубами или когтями. Вокруг кипела жестокая борьба за право существования на этом свете.

Ибрагим понял, что удачно сделал свое дело, внеся в эту борьбу за жизнь остроты и сделав себя центром внимания, с удовлетворением вздохнул и тоже приступил к завтраку, тем более уже вскипел чайник на костре.

Если кому-нибудь сказать, что подготовка к завтраку и сам завтрак являлись, чуть ли не основной частью его дела, вернее, охоты, то этот человек, вероятнее всего, подумал, что это самый настоящий бред. Видно у тех, кто побывал на такой охоте, и вправду закипали мозги, и уже все дальнейшее воспринималось с трудом, как что-то нереальное и умопомрачительное. Но ведь ничего фантастического в этом не было, наоборот, все было реально, в соответствии с законами природы. Плотоядные искали себе пропитание, а хищники охотились на них и своих меньших собратьев. Все было просто, потому и гениально. Дед Ибрагима, а потом и его внук только подсмотрели этот закон, внимательно его изучили и взяли на вооружение. Вот поэтому у них и получалось то, что так удивляло остальных.

Уже много позже Ибрагим понял, почему, даже сам того не понимая, так долго не открывал никому своих секретов. Видно Аллах и дед не позволяли ему этого, оберегая эти девственные и удивительные места от алчных охотников за наживой. Природа Памира слишком хрупка, ранима и по-детски наивна. И ярким примером тому служили исчезнувшие заросли терескена в окрестностях Мургаба, где местные жители весь его вырубили под корень. А ведь они были немногочисленны и крайне бережливы.


Между тем, Ибрагим завтракал, но как? Если бы здесь оказались любители природы, то они точно подали на него в суд за издевательство над животными. Да и на месте самих животных, ему следовало плюнуть в лицо, как самой последней сволочи, и убить. И никто бы за это их не осудил.

- Боже! – говорили их наполненные отчаянием и мольбой глаза. – Посмотри, что творит этот изверг, что он здесь устроил! Он же доводит нас до исступления своими ароматами, запахами, от которых теряешь разум, бдительность и устоять невозможно. Нас же здесь безжалостно убивают, жрут, мы это видим, но уйти отсюда нет сил. Наоборот, как парализованные мы все ближе к нему тянемся. А он сидит, еле-еле жует, да еще посматривает на нас, как мы мучаемся. Сколько же ему нужно? Когда же он, наконец, отойдет хоть ненадолго? Неужели мы не заслужили хотя бы крошки с его стола? Когда же у него проснется совесть?

А Ибрагим понимал состояние животных, и совесть у него проснулась давно. Ему было их жалко, но дело, ради которого он все это устроил, требовало, чтобы он сидел, терпеливо ждал и внимательно вглядывался в происходящее. Увы, закон природы, не им выдуманный, требовал таких массовых жертв. Он видел, как хищники пожирают слабых, и ему это не нравилось, даже очень не нравилось. А кому понравится, когда у тебя на глазах происходит такая кровавая бойня?

Но вот он увидел, как в десяти метрах от него полутораметровая кобра ужалила довольно большого сурка. Тот отскочил, но двигаться дальше уже не мог, начал действовать яд. Теперь оставалось ждать, когда он перестанет двигаться, а змея его проглотит. Ожидание было недолгим, сурок затих, а кобра подползла к его голове и, разинув рот, как чулок, стала на него натягиваться. Через несколько минут он уже был в ее чреве, немного раздувая ее на уровне живота.

Ибрагим понял, что теперь наступил его черед. Он взял хурджум, наконец, поднялся и быстро подбежал к змее. Увидев его вблизи, она начала поднимать голову, шипеть и раздувать капюшон. Он не стал ждать, когда она поднимется, чтобы подготовиться к атаке, сделал отвлекающий маневр хурджумом, зажатым в правой руке, еще быстрее схватил ее левой за голову, поднял, чуть встряхнул и отпустил ее хвост в раскрытый хурджум. Она даже не поняла, что произошло, и затихла. В туго затянутом, да еще плотном хурджуме особенно не повоюешь, пришлось смириться и ожидать своей участи.

Вернувшись к месту своего ночлега и увидев, что там твориться, Ибрагим невольно улыбнулся. Животные и птицы, которых он распугал своим появлением, снова отбежали и разлетелись на почтительное расстояние. Их состояние было понятно, опять этот гад вернулся, чтобы их мучить. Но он вернулся совсем ненадолго, а для того, чтобы забрать скатерть, чайник и спальник. Остальное ему было уже не нужно, и в подтверждение этого, да и, чтобы вознаградить ожидание всей этой честной компании, он дернул скатерть так, все угощения его достархана разлетелись во все стороны. Пусть пируют за его победу. Надо же и их поблагодарить за то, что помогли в его деле.

Все, что нужно, он уже сделал и увидел. Наряду с первой коброй он заметил еще несколько таких же крупных змей, главное, где они охотились и на кого. Теперь только оставалось их поймать. И место он выбрал не хуже вчерашнего, отойдя от него почти километра три, даже лучше. Животных здесь оказалось намного больше, рядом находился довольно большой луг с маками, в котором обычно водится больше змей, поле, которое можно было вспахать и засеять, где проживало большое количество грызунов, потому и охота была короче. В том, что она закончится через полчаса, максимум час, он нисколько не сомневался, даже жаль, что у него было только три хурджума. Он же видел, как у макового поля спаривались гюрзы, а их после этого поймать было намного легче, чем после завтрака.

И он все сделал верно, скромнее поблагодарив обитателей вчерашнего места. Вчера охота затянулась часов на пять, за змеями пришлось охотиться самому, помощь местного зверья была слабой. Один раз пришлось уподобиться методам обычных змееловов, стучать палкой по норе, чтобы выгнать гюрзу. Слава Аллаху, не пришлось тащить ее за хвост.

Ну, все, нужно было уходить. Да и зверье уже заждалось.

Поблагодарив Аллаха, деда и всех обитателей за предоставленный ночлег и удачную охоту, он взвалил на плечо спальник с закатанной в него скатеркой и привязанным к нему чайником, и все пять хурджумов со змеями. Оставлять их было нельзя, слишком много зверья, особенно хищников рыскало и кружило вокруг. Затем заткнул пустые хурджумы за пояс и двинулся к тому месту, где заметил еще одну метровую кобру, охотившуюся на крысу. Оказалось, что она уже проглотила добычу и мирно отдыхала.

К одиннадцати часам со всеми семью, заполненными хурджумами Ибрагим подходил к небольшому кишлаку Ромит, который расположился рядом с асфальтированной трассой, по которой на попутке можно было доехать до Ордженикидзобада, а может и до самого Душанбе. В столицу он на грузовике уже въезжал в полдень.