Реферат: О. Генри Волшебный профиль

О. Генри


Волшебный профиль


Перевод Н. Дарузес


Калифов женского пола немного. По праву рождения, по

склонности, инстинкту и устройству своих голосовых связок

все женщины - Шехеразады. Каждый день сотни тысяч Шехеразад

рассказывают тысячу и одну сказку своим султанам. Но тем из

них, которые не остерегутся, достанется в конце концов

шелковый шнурок.

Мне, однако, довелось услышать сказку об одной такой

султанше. Сказка эта не вполне арабская, потому что в нее

введена Золушка, которая орудовала кухонным полотенцем

совсем в другую эпоху и в другой стране. Итак, если вы не

против смешения времен (что, как нам кажется, придает

повествованию восточный колорит), то мы приступим к делу.

В Нью-Йорке есть одна старая-престарая гостиница.

Гравюры с нее вы видели в журналах. Ее построили -

позвольте-ка - еще в то время, когда выше Четырнадцатой

улицы не было ровно ничего, кроме индейской тропы на Бостон

да конторы Гаммерштейна. Скоро старую гостиницу снесут. И

в то время, когда начнут ломать массивные стены и с грохотом

посыплются кирпичи по желобам, на соседних углах соберутся

толпы жителей, оплакивая разрушение дорогого им памятника

старины. Гражданские чувства сильны в Новом Багдаде; а пуще

всех будет лить слезы и громче всех будет поносить

иконоборцев тот гражданин (родом из Терр-Хот), который

умиленно хранит единственное воспоминание о гостинице - как

в 1873 году его там вытолкали в шею, с трудом оторвав от

стойки с бесплатной закуской.

В этом отеле всегда останавливалась миссис Мэгги Браун.

Миссис Браун была костлявая женщина лет шестидесяти, в

порыжелом черном платье и с сумочкой из кожи того

допотопного животного, которое Адам решил назвать

аллигатором. Она всегда занимала в гостинице маленькую

приемную и спальню на самом верху, ценою два доллара в день.

И все время, пока она жила там, к ней толпами бегали

просители, остроносые, с тревожным взглядом, вечно куда-то

спешившие. Ибо Мэгги Браун занимала третье место среди

капиталисток всего мира, а эти беспокойные господа были

всего-навсего городские маклеры и дельцы, стремившиеся

сделать небольшой заем миллионов этак в десять у старухи с

доисторической сумочкой.

Стенографисткой и машинисткой в отеле "Акрополь" (ну вот,

я и проговорился!) была мисс Ида Бэйтс. Она казалась

слепком с греческих классиков. Ее красота была совершенна.

Кто-то из галантных стариков, желая выразить свое уважение

даме, сказал так: "Любовь к ней равнялась гуманитарному

образованию". Так вот, один только взгляд на прическу и

аккуратную белую блузку мисс Бэйтс равнялся полному курсу

заочного обучения по любому предмету. Иногда она кое-что

переписывала для меня, и поскольку она отказывалась брать

деньги вперед, то привыкла считать меня чем-то вроде друга и

протеже. Она была неизменно ласкова и добродушна, и даже

комми по сбыту свинцовых белил или торговец мехами не посмел

бы в ее присутствии выйти из границ благопристойности. Весь

штат "Акрополя" мгновенно встал бы на ее защиту, начиная с

хозяина, жившего в Вене, и кончая старшим портье, вот уже

шестнадцать лет прикованным к постели.

Как-то днем, проходя мимо машинописного святилища мисс

Бэйтс, я увидел на ее месте черноволосое существо - без

сомнения, одушевленное, - стукавшее указательными пальцами

по клавишам. Размышляя о превратности всего земного, я

прошел мимо. На следующий день я уехал отдыхать и пробыл в

отъезде две недели. По возвращении я заглянул в вестибюль

"Акрополя" и не без сердечного трепета увидел, что мисс

Бэйтс, по прежнему классическая, безупречная и

благожелательная, накрывает чехлом свою машинку. Рабочий

день кончился, но она пригласила меня присесть на минутку на

стул для клиентов. Мисс Бэйтс объяснила свое отсутствие, а

также и возвращение в отель "Акрополь" следующим или

приблизительно таким образом:

- Ну, дорогой мой, каково пишется?

- Ничего себе, - ответил я. - Почти так же, как

печатается.

- Сочувствую вам, - скачала она. - Хорошая машинка - это

в рассказе главная вещь. Вы меня вспоминали ведь, верно?

- Я не знаю никого, - ответил я, - кто умел бы лучше вас

поставить на место запятые и постояльцев в гостинице. Но вы

ведь тоже уезжали. Я видел за вашим ремингтоном какую-то

пачку жевательной резинки.

- Я и собиралась вам про это рассказать, да вы меня

прервали, - сказала мисс Бэйтс. - Вы, конечно, слышали про

Мэгги Браун, которая здесь останавливается. Так вот, она

стоит сорок миллионов долларов. Живет она в Джерси в

десятидолларовой квартирке. У нее всегда больше наличных,

чем у десяти кандидатов в вице-президенты. Не знаю, где она

держит деньги, может быть в чулке, знаю только, что она

очень популярна в той части города, где поклоняются золотому

тельцу.

Так вот, недели две тому назад миссис Браун

останавливается в дверях и глазеет на меня минут десять. Я

сижу к ней боком и переписываю под копирку проспект медных

разработок для одного симпатичного старичка из Тонопы. Но я

всегда вижу, что делается кругом. Когда у меня срочная

работа, мне все видно сквозь боковые гребенки, а не то я

оставляю незастегнутой одну пуговицу на спине и тогда вижу,

кто стоит сзади. Я даже не оглянулась, потому что

зарабатываю долларов восемнадцать-двадцать в неделю и ничего

другого мне не нужно.

В тот вечер она к концу работы присылает за мной и просит

зайти к ней в номер. Я было думала, что придется

перепечатывать границ двадцать долговых расписок, залоговых

квитанций и договоров и получить центов десять чаевых, но

все-таки пошла. Ну, дорогой мой, и удивилась же я. Мэгги

Браун вдруг заговорила по человечески.

- Детка, - говорит она, - красивее вас я никого за всю

свою жизнь не видала. Я хочу, чтоб вы бросили работу и

перешли жить ко мне. У меня нет никого на свете, говорит,

кроме мужа да одного-двух сыновей, и я ни с кем из них не

поддерживаю отношений. Они своим транжирством только

обременяют трудящуюся женщину. Я хочу взять вас в дочки.

Говорят, будто бы я скупая и корыстная, а в газетах печатают

враки, будто бы я сама на себя готовлю и стираю Это вранье,

- продолжает она. - Я всю стирку отдаю на сторону, кроме

разве носовых платков, чулок да нижних юбок и воротничков и

разной мелочи в этом роде. У меня сорок миллионов долларов

наличными деньгами, в бумагах и облигациях, таких же верных,

как привилегированные "Стандард-Ойл" на церковной ярмарке.

Я одинокая старая женщина и нуждаюсь в близком человеке. Вы

самое красивое создание, какое я в жизни видела, - говорит

она. - Хотите вы перебраться ко мне? Вот увидят тогда,

умею я тратить деньги ила нет, - говорит она.

Ну, милый мой, что же мне было делать? Конечно, я не

устояла Да и сказать вам по правде, я тоже начала

привязываться к миссис Браун. Вовсе не из-за сорока

миллионов и не ради того, что она могла для меня сделать. Я

ведь тоже была совсем одна на свете. Всякому хочется иметь

кого-нибудь, кому можно было бы рассказать про боли в левом

плече и про то, как быстро изнашиваются лакированные туфли,

когда на них появятся трещинки. А ведь не станешь про это

говорить с мужчинами, которых встречаешь в гостиницах, - они

только того и дожидаются.

И вот я бросила работу в гостинице и переехала к миссис

Браун. Не знаю уж, чем я ей так понравилась. Она глядела

на меня по полчаса, когда я сидела и читала что- нибудь или

просматривала журналы.

Как-то я и говорю ей:

- Может, я вам напоминаю покойную родственницу или

подругу детства, миссис Браун? Я заметила, что иногда вы

так и едите меня глазами

- Лицо у вас, - говорит она, - точь-в-точь такое, как у

моего дорогого друга, лучшего друга, какой у меня был. Но я

вас люблю и ради вас самой, деточка, - говорит она.

- И как вы думаете, мой милый, что она сделала?

Расшиблась в прах, как волна на пляже Кони-Айленда. Она

отвезла меня к модной портнихе и велела одеть меня с ног до

головы a la carte - за деньгами дело не станет.

Заказ был срочный, и мадам заперла парадную дверь и

усадила весь свой штат за работу.

Потом мы переехали - куда бы вы думали? - Нет,

отгадайте. Вот это верно - в отель Бонтон. Мы заняли номер

в шесть комнат, и это стоило нам сто долларов в день. Я

сама видела счет. Тут я и начала привязываться к старушке.

А потом, когда мне стали привозить платье за платьем - о!

вам я про них рассказывать не стану, вы все равно ничего не

поймете. А я начала звать ее тетей Мэгги. Вы, конечно,

читали про Золушку. Так вот, радость Золушки в ту минуту,

когда принц надевал ей на ногу туфельку тридцать первый

номер, даже и сравниться не может с тем, что я тогда

чувствовала. Передо мной она была просто неудачница.

Потом тетя Мэгги сказала, что хочет закатить для моего

первого выезда банкет в отеле Бонтон - такой, чтобы

съехались все старые голландские фамилии с Пятой авеню.

- Я ведь выезжала и раньше, тетя Мэгги, - говорю я. - Но

можно начать снова. Только знаете ли, говорю, ведь это

самый шикарный отель в городе. И знаете ли, вы уж меня

извините, но очень трудно собрать всю эту аристократию

вместе, если вы раньше не пробовали.

- Не беспокойтесь, деточка, - говорит тетя Мэгги. - Я не

рассылаю приглашений, а отдаю приказ. У меня будет

пятьдесят человек гостей, которых не заманишь вместе ни на

какой прием, разве только к королю Эдуарду или к Уильяму

Треверсу Джерому (1). Эго, конечно, мужчины, и все они мне

должны или собираются занять. Жены приедут не все, но очень

многие явятся.

Да, хотелось бы мне, чтоб и вы присутствовали на этом

банкете. Обеденный сервиз был весь из золота и хрусталя

Собралось человек сорок мужчин и восемь дам, кроме нас с

тетей Мэгги. Вы бы не узнали третьей капиталистки во всем

мире. На ней было новое черное шелковое платье с таким

множеством бисера, что он стучал, словно град по крыше - мне

это пришлось слышать, когда я ночевала в грозу у одной

подруги в студии на самом верхнем этаже.

А мое платье! - слушайте, мой милый, я для вас даром

тратить слова не намерена. Оно было все сплошь из кружев

ручной работы - там, где вообще что-нибудь было, - и

обошлось в триста долларов. Я сама видела счет. Мужчины

были все лысые или с седыми баками и все время

перебрасывались остроумными репликами насчет трехпроцентных

бумаг, Брайана и видов на урожай хлопка.

Слева от меня сидел какой-то банкир, или что-нибудь

вроде, судя по разговору, а справа - молодой человек,

который сказал, что он газетный художник. Он был

единственный... вот про это я и хотела вам рассказать.

После обеда мы с миссис Браун пошли к себе наверх. Нам

пришлось протискиваться сквозь толпу репортеров,

заполонивших вестибюль и коридоры. Вот это деньги для вас

могут сделать. Скажите, вы не знаете случайно одного

газетного художника по фамилии Латроп - такой высокий,

красивые глаза, интересный в разговоре. Нет, не помню, в

какой газете он работает. Ну, ладно.

Пришли мы наверх, и миссис Браун позвонила, чтоб ей

немедленно подали счет. Счет прислали - он был на шестьсот

долларов. Я сама видела. Тетя Мэгги упала в обморок. Я

уложила ее на софу и расстегнула бисерный панцырь.

- Деточка, - говорит она, возвратившись к жизни, - что

это было? Повысили квартирную плату или ввели подоходный

налог?

- Так, небольшой обед, - говорю я. - Не о чем

беспокоиться, это же капля в денежном море. Сядьте и

придите в себя - можно и выехать, если ничего другого не

остается.

И как вы думаете, мой милый, что случилось с тетей Мэгги?

Она струсила. Скорей увезла меня из этого отеля Бонтон,

едва дождавшись девяти часов утра. Мы переехали в

меблирашки в нижнем конце Вест-Сайда. Она сняла одну

комнату, где вода была этажом ниже, а свет - этажом выше.

После того как мы переехали, у нас в комнате только и было

что модных платьев на полторы тысячи долларов да газовая

плита с одной конфоркой.

Тетя Мэгги переживала острый приступ скупости. Я думаю,

каждому случается разойтись вовсю хоть один раз в жизни.

Мужчина швыряет деньги на выпивку, а женщина сходит с ума

из-за тряпок. Но при сорока миллионах, знаете ли! Хотела

бы я видеть такую картину - кстати, говоря о картинах, не

встречали ли вы газетного художника по фамилии Латроп, такой

высокий - ах да, я уже спрашивала у вас, правда? Он был

очень внимателен ко мне за обедом У него такой голос! Мне

нравится. Он, должно быть, подумал, что тетя Мэгги завещает

мне сколько-нибудь из своих миллионов.

Так вот, мой милый, через три дня это облегченное

домашнее хозяйство надоело мне до смерти. Тетя Мэгги была

все так же ласкова. Она просто глаз с меня не спускала Но

позвольте мне сказать вам, это была такая скряга, просто

скряга из скряг, всем скрягам скряга. Она твердо решила не

тратить больше семидесяти пяти центов в день. Мы готовили

себе обед в комнате. И вот я, имея на тысячу долларов самых

модных платьев, выделывала всякие фокусы на газовой плите с

одной конфоркой.

Повторяю, на третий день я сбежала. У меня в голове не

вязалось, как это можно готовить на пятнадцать центов

тушеных почек в стопятидесятидолларовом домашнем платье со

вставкой из валансьенских кружев. И вот я иду за шкаф и

переодеваюсь в самое дешевое платье из тех, что миссис Браун

мне купила, - вот это самое, что на мне, - не так плохо за

семьдесят пять долларов, правда? А свои платья я оставила

на квартире у сестры, в Бруклине.

- Миссис Браун, бывшая тетя Мэгги, - говорю я ей, -

сейчас я начну переставлять одну ногу за другой попеременно

так, чтобы как можно скорей уйти подальше от этой квартиры.

Я не поклонница денег, - говорю я, - но есть вещи, которых я

не терплю. Еще туда-сюда сказочное чудовище, о котором мне

приходилось читать, будто оно одним дыханием может напустить

и холод и жару. Но я не терплю, когда дело бросают на

полдороге. Говорят, будто вы скопили сорок миллионов - ну,

так у вас никогда меньше не будет. А ведь я к вам

привязалась.

Тут бывшая тетя Мэгги ударяется в слезы. Обещает

переехать в шикарную комнату с водой и двумя газовыми

конфорками.

- Я потратила уйму денег, деточка, - говорит она. - На

время нам надо будет сократиться. Вы самое красивое

созданье, какое я только видела, говорит, и мне не хочется,

чтобы вы от меня уходили.

Ну, вы меня понимаете, не правда ли? Я пошла прямо в

"Акрополь", попросилась на старую работу, и меня взяли. Так

как же, вы говорили, у вас с рассказами? Я знаю, вы много

потеряли оттого, что не я их переписывала. А рисунки к ним

вы когда-нибудь заказываете? Да, кстати, не знакомы ли вы с

одним газетным художником - ах, что это я! Ведь я вас уже

спрашивала. Хотела бы я знать, в какой газете он работает.

Странно, только мне все думается, что он и не думал о

деньгах, которые, как я думала, может мне завещать старуха

Браун. Если б я знала кого-нибудь из газетных редакторов, я

бы...

За дверью послышались легкие шаги Мисс Бэйтс увидела, кто

это, сквозь заднюю гребенку в прическе. Она вдруг

порозовела, эта мраморная статуя, - чудо, которое видели

только я да Пигмалион.

- Ведь вы извините меня? - сказала она мне, превращаясь

в очаровательную просительницу. - Это... это мистер

Латроп. Может быть, он и в самом деле не из- за денег,

может быть, он и правда.

Разумеется, меня пригласили на свадьбу. После церемонии

я отвел Латропа в сторону.

- Вы художник, - сказал я. - Неужели вы до сих пор не

поняли, почему Мэгги Браун так сильно полюбила мисс Бэйтс,

то есть бывшую мисс Бэйтс? Позвольте, я вам покажу.

На новобрачной было простое белое платье, падавшее

красивыми складками, наподобие одежды древних греков. Я

сорвал несколько листьев с гирлянды, украшавшей маленькую

гостиную, сделал из них венок и, возложив его на блестящие

каштановые косы урожденной Бэйтс, заставил ее повернуться в

профиль к мужу.

- Клянусь честью! - воскликнул он - Ведь Ида вылитая

женская головка на серебряном долларе!


----------------------------------------------------------

1) - В то время - окружной прокурор США.