Реферат: Приложенiе къ журналу «Нива» на 1915 г

ПОЛНОЕ СОБРАНIЕ СОЧИНЕНIЙ

И. А. БУНИНА


ТОМЪ ТРЕТIЙ


ИЗДАНIЕ Т-ва А. Ф. МАРКСЪ :: ПЕТРОГРАДЪ

Приложенiе къ журналу «Нива» на 1915 г.


// титул.


Артистическое заведенiе Т-ва А. Ф. Марксъ, Измайл. просп., № 29.


// оборот титул.


СТИХОТВОРЕНIЯ

1903-06 гг.


КАНУНЪ КУПАЛЫ.

Не туманъ бѣлѣетъ в темной рощѣ —

Ходитъ въ темной рощѣ Богоматерь.

По зеленымъ взгорьямъ, по долинамъ

Собираетъ къ ночи Божьи травы.


Только вечеръ имъ остался сроку,

Да и то ужъ солнце на исходѣ:

Зàстятъ ели черной хвоей западъ,

Золотой иконостасъ заката.


Ужъ въ долинахъ сыро — пали тѣни,

Ужъ луга синѣютъ — пали росы,

Пахнетъ подъ росою медуница,

Золотой вѣнецъ по рощамъ свѣтитъ.


Как туманъ, бѣла Ея одежда,

Голубыя очи — точно звѣзды.

Соберетъ Она цвѣты и травы

И снесетъ их къ Божьему престолу.


Скоро ночь — имъ только ночь осталась,

А на утро срѣжутъ ихъ косами,

А не срѣжутъ   солнце сгубитъ зноемъ.

Такъ и скажетъ Сыну Богоматерь:


«Погляди, возлюбленное Чадо,

Какъ земля цвѣла и красовалась!

Да недологъ вѣкъ земнымъ утѣхамъ:

Въ мiрѣ Смерть — она и Жизнью правит».

Но Христосъ Ей молвитъ: «Мать! не солнце —

Только землю тьма ночная кроетъ:


// 3


Смерть не сѣмя губитъ, а срѣзаетъ

Лишь цвѣты отъ сѣмени земного.


«И земное сѣмя не изсякнет.

Скоситъ Смерть — Любовь опять посѣетъ.

Радуйся, Любимая! Ты будешь

Утѣшаться до скончанья вѣка!»


ПОЛЮСЪ.


Свой дикiй чумъ среди снѣговъ и льда

Воздвигла Смерть. Надъ чумомъ — ночь полгода.

И блѣдная Полярная звѣзда

Горитъ недвижно въ безднѣ небосвода.


Вглядись въ гигантскiй призракъ. Это Смерть.

Она сидитъ близъ чума, устремила

Незрячiй взоръ въ полуночную твердь —

И навсегда звѣзда надъ ней застыла.


ЖИЗНЬ.


Набѣгаетъ впотьмахъ

И узорною пѣною свѣтится

И лазурнымъ сiянiемъ рѣетъ у скалъ на пескѣ…

О, божественный отблескъ незримаго — жизни, мерцающей

Въ мирiадахъ незримыхъ существъ!


Ночь была бы темна,

Но все море насыщено тонкою

Пылью свѣта, и звѣзды надъ морем горятъ.

Въ полусвѣтѣ все видно: и рифы, и взморье зеркальное,

И обрывы прибрежныхъ холмовъ.


Въ полусвѣтѣ ночномъ

Подъ обрывами волны качаются —

Переполнено зыбкое, звѣздное зеркало волнъ!

Но, колеблясь упруго, лишь изрѣдка складки тяжелыя

Набегаютъ на влажный песокъ.


И тогда, фосфорясь,

Загораясь мистическимъ пламенемъ,

Разсыпаясь по гравiю кипенью блѣдныхъ огней,

Море свѣтитъ сквозь сумракъ таинственно, тонко и трепетно,

Озаряя песчаное дно.


// 4


И тогда вся душа

У меня заограется радостью:

Я въ пригоршни ловлю закипѣвшую пѣну волны —

И сквозь пальцы течетъ не вода, а сапфиры, — несмѣтныя

Искры синяго пламени, Жизнь!


НОРДЪ-ОСТЪ.


Нордъ-остомъ жгутъ пылающiя зори.

Острѣй горитъ Вечерняя звѣзда.

Зеленое взволнованное море

Еще огромнѣй, чѣмъ всегда.


Закатъ въ огнѣ, звѣзда дрожитъ алмазомъ.

Нѣтъ, рыбаки воротятся не всѣ!

Ледяно-бѣлымъ, страшымъ глазомъ

Маякъ сверкаетъ на косѣ.


ХРИЗАНТЕМЫ.


На окнѣ, серебряномъ отъ инея,

За ночь хризантемы расцвѣли.

Въ верхнихъ стеклахъ   небо ярко-синее

И застрѣха въ снѣговой пыли.


Всходитъ солнце, бодрое отъ холода,

Золотится отблескомъ окно.

Утро тихо, радостно и молодо.

Бѣлымъ снѣгомъ все запушено.


И все утро яркiя и чистыя

Буду видѣть краски въ вышинѣ,

И до полдня будутъ серебристыя

Хризантемы на моем окнѣ.


ЖАСМИНЪ.


Цвѣтетъ жасминъ. Зеленой чащей

Иду надъ Терекомъ съ утра.

Вдали, межъ горъ — простой, блестящiй

И четкiй конусъ серебра.


Рѣка шумитъ, вся в искрахъ свѣта,

Жасминомъ пахнетъ жаркiй лѣсъ.

А тамъ, вверху — зима и лѣто:

Январскiй снѣгъ и синь небесъ.


// 5


Лѣсъ замираетъ, млѣетъ въ зноѣ;

Но тѣмъ пышнѣй цвѣтетъ жасминъ.

Въ лазури яркой — неземное

Великолѣпiе вершинъ.


^ ВЪ ПОРТУ.


Огромный, красный, старый пароходъ

У мола сталъ, вернувшись изъ Сиднея.

Бѣлѣетъ молъ, и, радостно синѣя,

Безоблачный сiяетъ небосводъ.


Въ тиши, въ теплѣ, на солнцѣ, въ изумрудной

Морской водѣ, склоняясь на лѣвый бортъ,

Гигантъ уснулъ. И спитъ пахучiй портъ,

Спятъ грузчики. Бѣлѣетъ молъ безлюдный.


Въ водѣ прозрачной виденъ узкiй киль,

Весь въ ракушкахъ. Ихъ слой зелено-ржавый

Наросъ давно… у Суматры, у Явы,

Въ Великомъ океанѣ… въ зной и штиль.


Мальчишка-негръ въ турецкой грязной фескѣ

Виситъ въ бадьѣ, по борту, краситъ бакъ —

И отъ воды на свѣжiй красный лакъ

Зеркальныя восходятъ арабески.


И лакъ блеститъ надъ черною рукой,

Слѣпитъ глаза… И мальчикъ-обезьяна

Сквозь сонъ поетъ… Простой напѣвъ Судана

Звучитъ въ тиши всѣмъ чуждою тоской.


САПСАНЪ.


Въ поляхъ, далеко отъ усадьбы,

Зимуетъ просяной ометъ.

Тамъ табунятся волчьи свадьбы,

Тамъ клочья шерсти и пометъ.

Воловьи ребра у дороги

Торчатъ въ снѣгу — и спалъ на нихъ

Сапсанъ, стервятникъ космоногiй,

Готовый взвиться каждый мигъ.


// 6


Я застрѣлилъ его. А это

Грозитъ бѣдой. И вотъ ко мнѣ

Сталъ волкъ ходить. Онъ до разсвѣта

Вкругъ дома бродитъ при лунѣ.

Я не видалъ его. Я слышалъ

Лишь хрустъ шаговъ. Но спать невмочь.

На третью ночь я въ поле вышелъ…

О, как была печальна ночь!


Когтистый слѣдъ въ снѣгу глубокомъ

Въ глухiя степи велъ съ гумна.

На небѣ мглистомъ и высокомъ

Плыла холодная луна.

За валомъ, надъ привадой въ ямѣ,

Сѣрò маячила ветла.

Даль надъ пустынными полями

Была таинственно-свѣтла.


Облитый этимъ страннымъ свѣтомъ,

Подавленъ мертвой тишиной,

Я сталъ — и блѣднымъ силуэтомъ

Упала тiнь моя за мной.

По небесамъ, въ туманной мути,

Сiяя, лунный ликъ нырялъ

И серебристымъ блескомъ ртути

Слюду по насту озарялъ.


Кто былъ онъ, этотъ полуночный

Незримый гость? Откуда онъ

Ко мнѣ приходитъ въ часъ урочный

Черезъ сугробы под балконъ?

Иль онъ узналъ, что я тоскую,

Что я одинъ? что въ домъ ко мнѣ

Лишь снѣгъ да небо въ ночь нѣмую

Глядятъ изъ сада при лунѣ?


Быть-можетъ, онъ сегодня слышалъ,

Какъ я, покинувъ кабинетъ,

По темной спальнѣ въ залу вышелъ,

Гдѣ въ сумракѣ мерцалъ паркетъ,

Гдѣ въ окнахъ небеса синѣли,

А въ этой сини четко всталъ

Черно-зеленый конусъ ели

И острый Сирiусъ блистал?


// 7


Теперь луна была въ зенитѣ,

На небѣ плылъ густой туманъ…

Я ждалъ его, — я шелъ къ ракитѣ

По насту снѣговыхъ полянъ,

Я шелъ убитъ, я слушалъ чутко

Малѣйшiй звукъ… Но отчего

Мнѣ было въ эту ночь такъ жутко

И за себя и за него?


Онъ былъ мой врагъ, мы оба ждали

Смертельной встрѣчи. Ужъ не разъ

Мы другъ за другомъ наблюдали

Въ крещенскiй полуночный часъ.

Въ безлюдьѣ, на равнинѣ дикой,

Мы оба знали, что живемъ

Ея душой, ея великой

Зловещей чуткостью — вдвоемъ.


Но эта тишина пугала,

Въ ней крылось колдовство Судьбы…

И не Судьба ль подстерегала?

Она, она! А мы — рабы,

И оба одиноки в полѣ,

И оба жалки… И одной

Обречены печальной долѣ:

Стеречь другъ друга въ часъ ночной.


И все же только мѣткость пули

Одна могла спасти меня,

И если бъ предо мной блеснули

Два фiолетовыхъ огня,

И если бъ врагъ мой отъ привады

Внезапно прянулъ на сугробъ —

Я бъ изъ винтовки безъ пощалы

Пробилъ его широкiй лобъ!


Но онъ не шелъ. Луна скрывалась,

Луна сiяла сквозь туманъ,

Бѣжала мгла… И мнѣ казалось,

Что на снѣгу сидитъ Сапсанъ.

Морозный иней, какъ алмазы,

Сверкалъ на немъ, а онъ дремалъ,

Сѣдой, зобастый, круглоглазый,

И въ крылья голову вжималъ.


// 8


И былъ онъ страшенъ, непонятенъ.

Таинствененъ, какъ этотъ бѣгъ

Туманной мглы и свѣтлыхъ пятенъ,

Порою озарявшихъ снѣгъ, —

Какъ воплотившаяся сила

Той Воли, чтò въ полночный часъ

Насъ страхомъ всѣхъ соединила —

И сдѣлала врагами насъ.


ИНЕЙ.


Лѣса въ жемчужномъ инеѣ. Морозно.

Поетъ изъ телеграфнаго столба

То весело, то жалобно, то грозно

Звенящимъ гуломъ темная судьба.


Молчитъ и внемлетъ бѣлая долина.

И все побѣднѣй, ярче и пышнѣй

Горитъ, дрожитъ и блещет хвостъ павлина

Стоцвѣтными алмазами надъ ней.


^ РУССКАЯ ВЕСНА.


Скучно в лощинахъ березамъ, 

Туманная муть на поляхъ.

Конскимъ размокшимъ навозомъ

Въ туманѣ чернѣется шляхъ.


Въ сонной степной деревушкѣ

Пахучiе хлѣбы пекутъ.

Медленно двѣ побирушки

Съ мѣшками къ деревнѣ бредутъ.


Тамъ, среди улицы — лужи,

Зола и весенняя грязь.

Въ избахъ — угаръ, а снаружи

Завалинки тлѣютъ, дымясь.


Жмурясь, сидитъ у амбара

Овчарка на ржавой цѣпи.

Въ избахъ — темно отъ угара,

Туманно и тихо — въ степи.


Только пѣтухъ беззаботно

Весну воспѣваетъ весь день…

Въ полѣ — тепло и дремотно,

А въ сердцѣ — счастливая лѣнь.


// 9


ОДИНОЧЕСТВО.


И вѣтеръ, и дождикъ, и мгла

Надъ холодной пустыней воды.

Здѣсь жизнь до весны умерла,

До весны опустѣли сады.

Я на дачѣ одинъ. Мнѣ темно

За мольбертомъ, и дуетъ въ окно.


Вчера ты была у меня,

Но тебѣ ужъ тоскливо со мной.

Подъ вечеръ ненастнаго дня

Ты мнѣ стала казаться женой…

Чтò жъ, прощай! Какъ-нибудь до весны

Проживу и одинъ — безъ жены…


Сегодня идутъ безъ конца

Тѣ же тучи — гряда за грядой.

Твой слѣдъ подъ дождемъ у крыльца

Расплылся, налился водой.

И мнѣ больно глядѣть одному

Въ предвечернюю сѣрую тьму.


Мнѣ крикнуть хотѣлось вослѣдъ:

«Воротись, я сроднился съ тобой!»

Но для женщины прошлаго нѣтъ:

Разлюбила — и сталъ ей чужой.

Чтò жъ! Каминъ затоплю, буду пить…

Хорошо бы собаку купить.


^ ПОСЛѢ БИТВЫ.


Воткнувъ копье, онъ сбросилъ шлемъ и легъ.

Курганъ былъ жесткiй, выбитый. Кольчуга

Колола грудь, а спину полдень жегъ…

Осенней сушью жарко дуло съ юга.


И умеръ онъ. Окостенѣлъ, застылъ,

Припавъ къ землѣ тяжелой головою.

И вѣтеръ волосами шевелилъ,

Какъ ковылемъ, какъ мертвою травою.


И муравьи закопошились въ нихъ…

Но равнодушно все вокругъ молчало,

И далеко среди полей нагихъ

Копье, въ курганъ воткнутое, торчало.


// 10


ПОРТРЕТЪ.


Платанъ, часовенка надъ склепомъ,

Вѣнки, лампадки, образà

И въ рамѣ, перевитой крепомъ, —

Большiе ясные глаза.


Сквозь пыль на стеклахъ, жаркимъ свѣтомъ

Внутри часовенка горитъ.

«Зачѣмъ я въ склепѣ въ полдень, лѣтомъ?» —

Незримый кто-то говоритъ.


Кокетливо-проста прическа

И пелеринка на плечахъ…

А тутъ повсюду — капли воска

И банты крепа на свѣчахъ,


Вѣнки, лампадки, пахнетъ тлѣньемъ…

И только этотъ милый взоръ

Глядитъ съ веселымъ изумленьемъ

На этотъ погребальный вздоръ.


НЕВОЛЬНИКЪ.


Угрюмый варваръ, сынъ Востока,

Я цѣлый день живу одинъ

При устьѣ горнаго потока,

Въ ущельѣ знойныхъ Апеннинъ.


Песокъ, сребристый и горячiй,

Вожу я къ морю на волахъ,

Чтобъ усыпать дорожки къ дачѣ,

Какъ снѣгъ, бѣлѣющей въ скалахъ.


И скучно мнѣ. Все то же, то же:

Волы, скрипучiй трудный путь,

Изсохшее рѣчное ложе,

Песокъ, сверкающiй, какъ ртуть.


И клонитъ голову дремота.

И мнится, что ужъ много лѣтъ

Я вижу кожу бегемота —

Горы морщинистый хребетъ,


И моря синiй треугольникъ,

И къ морю длинный слѣдъ колесъ…

Я покорился. Я, невольникъ,

Живу лишь соннымъ ядомъ грезъ.


// 11


МИРА.


Тебя зовутъ божественною, Мира,

Царицею въ созвѣздiи Кита.

Таинственна, какъ талисманы Пирра,

Твоей недолгой жизни красота.


Ты, какъ слеза, прозрачна и чиста,

Ты, какъ рубинъ, блестишь среди эөира,

Но не за блескъ и дивные цвѣта

Тебя зовутъ божественною, Мира.


Ты въ сонмѣ звѣздъ, среди ночныхъ огней

Нѣжнѣе всѣхъ. Не ты одна играешь,

Какъ самоцвѣтъ: есть ярче и пышнѣй.


Но ты живешь. Ты меркнешь, умираешь —

И вновь горишь. Какъ фениксъ древнихъ дней,

Чтобъ возродиться къ жизни — ты сгораешь.


^ ВЪ ПЛАВНЯХЪ.


Тамъ, на припекѣ, спятъ рыбацкiе ковши;

Тамъ низко надъ водой склоняются кистями

Темно-зеленые густые камыши;

Полдневный вѣтерокъ змѣистыми струями


Порой зашелеститъ въ ихъ потайной глуши,

Да чайка вдругъ блеснетъ сребристыми крылами

Съ плаксивымъ возгласомъ тоскующей души —

И снова плавни спятъ, сiяя зеркалами.


Надъ тонкимъ ихъ стекломъ, гдѣ тонетъ небосводъ,

Нерѣдко облако восходитъ и глядится

Блистающимъ столбомъ въ зеркальный сонъ болотъ —


И какъ свѣтло тогда въ бездонной чашѣ водъ!

Какъ дѣтски вѣрится, что въ безднѣ ихъ таится

Какой-то дивный мiръ, чтò только въ дѣтствѣ снится!


ТЛѢНЪ.


Въ гостиную, сквозь садъ и пыльныя гардины,

Струится изъ окна веселый лѣтнiй свѣтъ,

Хрустальнымъ золотомъ ложась на клавесины,

На ветхiе ковры и выцвѣтшiй паркетъ.


// 12


Вкругъ дома — глушь и дичь. Тамъ клены и осины,

Прiютъ горленокъ, шиповникъ, бересклетъ…

А въ домѣ — рухлядь, тлѣнъ: повсюду паутины,

Всѣ двери заперты… И такъ ужъ много лѣтъ.


Въ глубокой тишинѣ, таинственно сверкая,

Какъ мелкiй перламутръ, беззвучно моль плыветъ.

По стекламъ радужнымъ, какъ бархатка сухая,

Тревожно бабочка лиловая снуетъ.


Но фортки нѣтъ въ окнѣ, и рама въ немъ — глухая…

Тутъ даже моль недолго наживетъ!


ПЕРЕКРЕСТОКЪ.


Я долго въ сумеречномъ свѣтѣ

Шелъ одиноко на закатъ.

Но тьма росла — и съ перекрестка

Я тихо повернулъ назадъ.


Чуть брезжилъ полусвѣтъ заката.

Но послѣ свѣта какъ мертва,

Какъ величава и угрюма

Ночного неба синева!


И блѣдны, блѣдны звѣзды въ небѣ…

И долго быть мнѣ въ темнотѣ,

Пока онѣ теплѣй и ярче

Не засiяютъ въ высотѣ.


Ночь молчалива… Но къ молчанью

Привыкну я… А звѣздный свѣтъ

Взойдетъ тогда, когда угаснетъ

Былого дня печальный слѣдъ.


^ СЪ ОБРЫВА.


Стремнина скалъ. Волной желѣзной

Здѣсь плоскогорье поднялось

И надъ зiяющею бездной,

Оцѣпенѣвъ, оборвалось.


Здѣсь небо ясно, — слой тумана

Ползетъ подъ нами, какъ драконъ, —

И моря синяя нирвана

Виситъ въ пространствѣ съ трехъ сторонъ.


// 13


Но дико здѣсь. Какъ руки фурiй,

Торчитъ надъ бездною изъ скалъ

Колючiй, искривленный бурей,

Сухой и звонкiй астрагалъ.


И на зарѣ сѣдой орленокъ

Шипитъ въ гнѣздѣ, какъ василискъ,

Завидѣвъ зà моремъ спросонокъ

Въ туманѣ сизомъ красный дискъ.


НА ДАЧѢ.


Луна еще прозрачна и блѣдна.

Но розовѣетъ пепелъ небосклона —

И золотится берегъ. Ужъ видна

Тѣнь отъ узорной туйи у балкона.


Пойдемъ къ обрывамъ. Млѣющей волной

Вода переливается. И вскорѣ

Изъ края въ край подъ золотой луной

Затеплится и засiяетъ море.


Ночь будетъ ясная, веселая. Вдали,

На рейдѣ — двѣ турецкихъ бригантины.

Вотъ поднимаютъ парусъ. Вотъ зажгли

Сигналы — изумруды и рубины.


Но вѣтра нѣтъ. И будутъ до зари

Онѣ дремать и медленно качаться,

И будутъ въ лунномъ свѣтѣ фонари

Глазами утомленными казаться.


^ НА УЩЕРБѢ.


Черныя ели и сосны сквозятъ въ палисадникѣ темномъ:

Въ черномъ узорѣ вѣтвей — мѣсяца рогъ золотой.


Слышу — поютъ пѣтухи. Узнаю по напѣвамъ печальнымъ

Позднюю зимнюю ночь. Чтò жъ разбудило меня?


О, я сквозь сонъ уловилъ: настаетъ сокровенный и чуткiй

Часъ угасанья луны! — Въ сумракѣ спальни разлитъ


Свѣтъ золотистый, и тѣнь отъ рамъ на полу чуть замѣтна:

Прòбило время вставать. Звонко теперь на дворѣ —


Замерло все на морозѣ, лучатся морозныя звѣзды,

Но до костей я готовъ въ легкомъ промерзнуть мѣху,


// 14


Только бы видѣть тебя, умирающiй въ золотѣ мѣсяцъ,

Золотомъ блещущiй снѣгъ, легкiя тѣни березъ


И самоцвѣтныя звѣзды: янтарно-зеленый Юпитер,

Сирiусъ — дерзкiй сапфиръ, синимъ горящiй огнемъ,


Альдебарана рубинъ, алмазную цѣль Орiона

И уходящiй на югъ призракъ сребристый — Аргò!


МОРОЗЪ.


Такъ ярко звѣздъ горитъ узоръ,

Такъ ясно Млечный Путь струится,

Что занесенный снѣгомъ дворъ

Весь и блеститъ и фосфорится.


Свѣтъ серебристо-голубой,

Свѣтъ отъ созвѣздiй Орiона,

Какъ въ сказкѣ, льется надъ тобой

На снѣгъ морозный съ небосклона.


И фосфоромъ дымится снѣгъ,

И видно, какъ мерцаетъ нѣжно

Твой ледяной душистый мѣхъ,

На плечи кинутый небрежно,


Какъ серьги длинныя блестятъ,

И потемнѣвшiя зѣницы

Съ восторгомъ жадности глядятъ

Сквозь серебристыя рѣсницы.


^ СѢВЕРНАЯ БЕРЕЗА.


Надъ озеромъ, надъ заводью лѣсной —

Нарядная зеленая береза…

— «О, дѣвушки! Какъ холодно весной:

Я вся дрожу отъ вѣтра и мороза!»


То дождь, то градъ, то снѣгъ, какъ бѣлый пухъ,

То солнце, блескъ, лазурь и водопады…

— «О, дѣвушки! Какъ веселъ лѣсъ и лугъ!

Какъ радостны весеннiе наряды!»


Опять, опять нахмурилось, — опять

Мелькаетъ снѣгъ и боръ гудитъ сурово…

— «Я вся дрожу. Но только бъ не измять

Зеленыхъ лент! Вѣдь солнце будетъ снова».


// 15

^ ПРИЗРАКЪ ОДИНА.


Въ сумракѣ утра проносится призракъ Одина —

Тамъ, гдѣ кончается свѣтъ.

Сѣверный вѣтеръ, Одину вослѣдъ,

На побережьяхъ Лохлина

Гонитъ туманы морей по землѣ,

Свищетъ по вереску… Тѣнь исполина

Вдругъ вырастаетъ во мглѣ —

Правитъ коня на прибрежья Лохлина.

Конь по холоднымъ туманамъ идетъ,

Тонетъ, плыветъ и ушами прядетъ,

Бѣлымъ дыханiемъ пò вѣтру пышетъ,

Вереска свистъ завывающiй слышитъ,

Голову тянетъ къ нему… А взмахнетъ

Вѣтеръ морской — и въ туманахъ Лохлина

Шлемъ золоченый блеснет!

— Утромъ проносится призракъ Одина.


БАЛЬДЕРЪ.


Хаду — слѣпецъ, онъ жалокъ. Мракъ глубокiй

Скрываетъ свѣтъ и правду отъ него.

Но, чадо тьмы, онъ весь во власти Локи —

Онъ нà-смерть поражаетъ божество.


И все же мiръ лишь жаждой свѣта дышит!

И Солнце, погребенное во тьму,

Изъ гроба тьмы, изъ бездны ада слышитъ,

Что мiръ въ тоскѣ взываетъ лишь къ нему.


И дрогнетъ тьма! И вспыхнетъ на востокѣ

Воскресшiй Свѣтъ! И боги пригвоздятъ

Тебя, какъ пса, къ граниту горъ, о, Локи!

И будетъ змѣй, свирѣпый и стоокiй,

Точить со скалъ на темя Локи — ядъ!


ДИЗА.


Вечернее зимнее солнце

И вѣтеръ межъ сосенъ играютъ,

Алѣютъ снѣга, а въ свѣтлицѣ

Янтарныя пятна мелькаютъ.


// 16


Мохнатыя тѣни отъ сосенъ,

Играя, сквозятъ позолотой

И по столу ходятъ; а Диза

Въ свѣтлицѣ одна, за работой.


На бронзу волосъ, на ланиты,

На пяльцы и руки широко

Вечернее льется сiянье,

А думы далеко. Далеко.


Тяжелое зимнее море

Грохочетъ за фьердомъ въ утесахъ,

И стелется пò вѣтру пѣна

И стынетъ на снѣжныхъ откосахъ;


Качаются съ криками чайки,

И падаютъ въ пѣну и таютъ…

Но звонкой весенней слюдою

Давно ужъ откосы блистают!


Пусть ночи пожарами свѣтятъ

И рдѣютъ закаты, какъ раны,

Пусть вѣтеръ бушуетъ, — онъ съ юга,

Онъ гонитъ на сѣверъ туманы!


Пусть милый далеко, — онъ вѣренъ…

И вотъ на вечернее солнце,

На снѣгъ, на зеленыя вѣтви

Она заглядѣлась въ оконце.


Забыты узоры цвѣтные,

Забыты точеные пяльцы,

И тихо косою играютъ

Прозрачные тонкiе пальцы.


И тихо алѣютъ ланиты,

Сiяя, какъ снѣгъ, бѣлизною,

И взоры такъ мягки и ярки,

Какъ синее небо весною.


^ НАДПИСЬ НА ЧАШѢ.


Древнюю чашу нашелъ онъ у шумнаго синяго моря,

Въ древней могилѣ, на дикомъ песчаномъ прибрежьѣ.

Долго трудился он; долго слагалъ воедино

То, чтò гробница хранила три тысячи лѣтъ, какъ святыню,


// 17


И прочиталъ онъ на чашѣ

Древнюю повѣсть безмолвныхъ могилъ и гробницъ:


«Вѣчно лишь море, безбрежное море и небо,

Вѣчно лишь солнце, земля и ея красота,

Вѣчно лишь то, чтò связуетъ незримою связью

Душу и сердце живыхъ съ темной душою могилъ».


ПЕЧАЛЬ.


На дикихъ скалахъ, среди развалинъ —

Рать кипарисовъ. Она гудитъ

Подъ вѣтромъ съ моря. Угрюмъ, печаленъ

Пустынный островъ, нагой гранитъ.


Ужъ берегъ теменъ — заходятъ тучи.

Какъ крылья чаекъ, среди камней

Мелькаетъ пѣна. Прибой все круче,

Порывы вѣтра все холоднѣй.


И кто-то скорбный, въ одеждѣ темной,

Стоитъ надъ моремъ… Вдали — печаль

И сумракъ ночи…


^ ОГНИ НЕБЕС.


Огни небесъ, тотъ серебристый свѣтъ,

Чтò мы зовемъ мерцаньемъ звѣздъ небесныхъ, —

Порою только неугасшiй свѣтъ

Уже давно померкнувшихъ планетъ,

Свѣтилъ, давно забытыхъ и безвѣстныхъ.


Та красота, чтò мiръ стремитъ впередъ,

Есть тоже слѣдъ былого. Безъ возврата

Сгоримъ и мы, свершая въ свой чередъ

Обычный путь, но долго не умретъ

Жизнь, чтò горѣла въ насъ когда-то.


И много въ мiрѣ избранныхъ, чей свѣтъ,

Теперь еще незримый для незрящихъ,

Дойдетъ къ землѣ чрезъ много, много лѣтъ…

Въ безвѣстномъ сонмѣ мудрыхъ и творящихъ

Кто знаетъ ихъ? Быть-можетъ, лишь поэтъ.


// 18


^ СТАТУЯ РАБЫНИ-ХРИСТIАНКИ.


Не скрыть отъ дерзкихъ взоровъ наготы,

Но навсегда я очи опустила:

Не жаль земной, мгновенной красоты, —

Я красоту небесную сокрыла.


^ МОГИЛА ПОЭТА.


Мраморъ гробницы его — въ скорбной толпѣ кипарисовъ:

Радостнѣй свѣтитъ межъ нихъ синее лоно небесъ.

Ангелъ изваянъ надъ нимъ съ опрокинутымъ свѣточемъ жизни:

Ярче пылаетъ огонь, смертью поверженный ницъ!


ПРИЗРАКИ.


Нѣтъ, мертвые не умерли для насъ!

Есть старое шотландское преданье,

Что тѣни ихъ, незримыя для глазъ,

Въ полночный часъ къ намъ ходятъ на свиданье,


Что пыльныхъ арфъ, висящихъ на стѣнахъ,

Таинственно касаются ихъ руки

И пробуждаютъ въ дремлющихъ струнахъ

Печальные и сладостные звуки.


Мы сказками преданiя зовемъ,

Мы глухи днемъ, мы дня не понимаемъ;

Но въ сумракѣ мы сказками живемъ

И тишинѣ довѣрчиво внимаемъ.


Мы въ призраки не вѣримъ; но и насъ

Томитъ любовь, томитъ тоска разлуки…

Я имъ внималъ, я слышалъ ихъ не разъ,

Тѣ грустные и сладостные звуки!


^ НЕУГАСИМАЯ ЛАМПАДА.


Она молчитъ, она теперь спокойна.

Но радость не вернется къ ней: въ тотъ день,

Когда его могилу закидали

Сырой землей, простилась съ нею радость.


// 19


Она молчитъ, — ея душа теперь

Пуста, какъ намогильная часовня,

Гдѣ надъ нѣмой гробницей день и ночь

Горитъ неугасимая лампада.


ВЕРШИНА.


Лѣса, скалистыя тѣснины —

И цѣлый день, въ концѣ тѣснинъ,

Громада снѣговой вершины

Изъ-за лѣсныхъ глядитъ вершинъ.


Селенiй нѣтъ, ущелья дики,

Лѣса синѣютъ и молчатъ,

И сѣрыхъ скалъ нагiе пики

На скатахъ изъ лѣсовъ торчатъ.


Но цѣлый день, — куда ни кину

Вдоль по горамъ смущенный взоръ, —

Лишь эту бѣлую вершину

Повсюду вижу изъ-за горъ.


Она полъ-неба заступила,

За облака ушла вѣнцомъ —

И все смирилось, все застыло

Предъ этимъ льдистымъ мертвецомъ.


РАЗВАЛИНЫ.


Надъ синимъ понтомъ — сѣрыя руины,

Остатки древней греческой тюрьмы.

На югъ — морскiя зыбкiя равнины,

На сѣверъ — голые холмы.


Въ проломахъ стѣнъ — корявыя оливы

И дереза, сопутница руинъ,

А подъ стѣнами — красные обрывы

И волнъ густой аквамаринъ.


Угрюмо здѣсь, въ сырыхъ подземныхъ кельяхъ,

Но весело тревожить сонъ темницъ,

Перекликаться съ эхомъ въ подземельяхъ

И видѣть небо изъ бойницъ!


// 20


Давно октябрь, но не уходитъ лѣто:

Ужъ на холмахъ желтѣетъ шелкъ травы,

Но воздухъ чистъ — и сколько въ небѣ свѣта,

А въ морѣ нѣжной синевы!


И тихи, тихи старыя руины.

И цѣлый день, подъ мѣрный шумъ валовъ,

Слѣжу я въ морѣ парусъ бригантины,

А въ небесахъ — круги орловъ.


И усыпляетъ моря шумъ атласный.

И кажется, что въ мiрѣ жизни нѣтъ:

Есть только блескъ, лазурь и воздухъ ясный,

Просторъ, молчанiе и свѣтъ.


^ ТРОПАМИ ПОТАЕННЫМИ.


Тропами потаенными, глухими,

Въ лѣсныя чащи сумерки идутъ.

Засыпанные листьями сухими,

Лѣса молчатъ — осенней ночи ждутъ.


Вотъ крикнулъ сычъ въ пустынномъ буеракѣ…

Вотъ темный листъ свалился, чуть шурша…

Ночь близится: ужъ рѣетъ въ полумракѣ

Ея нѣмая, скорбная душа.


ДОМА.


Ночь тепла, свѣтла и золотиста,

Мѣсяцъ всталъ и замеръ надъ гумномъ,

Все уснуло. Теменъ тихiй флигель.

Степь и небо видны за окномъ.


За окномъ по лопухамъ чернѣетъ

Тѣнь отъ крыши; дальше, на кусты

И на жнивье, лунный свѣтъ ложится,

Какъ льняные бѣлые холсты.


Далеко на сѣверѣ Капелла

Блещетъ семицвѣтнымъ огонькомъ,

И оттуда, съ поля, тянетъ ровнымъ,

Ласковымъ полуночнымъ тепломъ.


// 21


Сладко этой лаской упиваться,

Сладокъ отдыхъ ночью… Ночь свѣтла,

Все вокругъ какъ прежде: хуторъ, поле…

Все как было. Только жизнь прошла.


КОЛЬЦО.


Въ бѣломъ пескѣ золотое блеснуло кольцо.

Я задремалъ надъ Днѣпромъ у широкаго плеса,

Знойною ласкою вѣтеръ повѣялъ въ лицо,

Легкой прохладой и запахомъ свѣжаго теса…

Ярко въ водѣ золотое блеснуло кольцо.


Какъ его вымыли волны на отмели бѣлой! —

Точно къ вѣнчанiю… Искрился солнечный блескъ,

Видѣлъ я плахты, сорочки и смуглое тѣло,

Слышалъ я говоръ, веселые крики и плескъ…

Жадной толпою сошлись онѣ къ отмѣли бѣлой!


Жадно дыша, одѣвались онѣ на пескѣ,

Лоснились косы и карiя очи смѣялись,

Съ звонкими пѣснями скрылись онѣ вдалекѣ,

Звонко о берегъ прозрачныя волны плескались…

Чье-то кольцо золотится въ горячемъ пескѣ.


О, красота, тишина и раздолье Днѣпра!

Помню, какъ вѣтеръ въ лугахъ серебрилъ верболозы,

Помню, какъ рѣяла дальнихъ миражей игра…


ПѢСНЯ.


Я — простая дѣвка на баштанѣ,

Онъ — рыбакъ, веселый человѣкъ.

Тонетъ бѣлый парусъ на Лиманѣ,

Много видѣлъ онъ морей и рѣкъ.


Говорятъ, гречанки на Босфорѣ

Хороши… А я черна, худа.

Утопаетъ бѣлый парусъ въ морѣ —

Можетъ, не вернется никогда!


Буду ждать въ погоду, въ непогоду…

Не дождусь — съ баштана разочтусь,

Выйду къ морю, брошу перстень въ воду

И косою черной удавлюсь.


// 22


ЗАПУСТѢНIЕ.


Домой я шелъ по скату вдоль Оки,

По перелѣскамъ, берегомъ нагорнымъ,

Любуясь сталью вьющейся рѣки

И горизонтомъ низкимъ и просторнымъ.

Былъ теплый, тихiй, сѣренькiй денекъ,

Среди березъ желтѣлъ осинникъ рѣдкiй,

И даль луговъ за ихъ прозрачной сѣткой

Синѣла чуть замѣтно — какъ намекъ.

Уже давно въ лѣсу замолкли птицы,

Свистѣли и шуршали лишь синицы.


Я уставалъ, кругомъ все лѣсъ пестрѣлъ,

Но вотъ на перевалѣ, за лощиной,

Фруктовый садъ листвою закраснѣлъ,

И глянулъ флигель сѣрою руиной.

Глѣбъ отворилъ мнѣ двери на балконъ,

Поговорилъ со мною въ позѣ чинной,

Принесъ мнѣ самоваръ — и по гостиной

Полился нѣжный и печальный стонъ.

Я въ кресло сѣлъ, къ окну, и, отдыхая,

Слѣдилъ, какъ замолкалъ онъ, потухая.


Въ тиши звенѣлъ онъ чистымъ серебромъ,

А я гладѣлъ на клены у балкона,

На вишенникъ, краснѣвшiй подъ бугромъ…

Вдали синѣли тучки небосклона

И умиралъ спокойный сѣрый день,

Межъ тѣмъ какъ въ домѣ, тихомъ какъ могила,

Неслышно одиночество бродило

И реяла задумчивая тѣнь.

Пѣлъ самоваръ, а комната беззвучно

Мнѣ говорила: «Пусто, братъ, и скучно!»


Въ соломѣ, возлѣ печки, на полу,

Лежала груда яблокъ; паутины

Подъ образомъ качалися въ углу,

А у стѣны темнѣли клавесины.

Я тронулъ ихъ — и горестно въ тиши

Раздался звукъ. Дрожащiй, романтичный,

Онъ жалокъ былъ, но я душой привычной

Въ немъ уловилъ напѣвъ родной души:

На этот ладъ, исполненный печали,

Когда-то наши бабушки пѣвали.


// 23


Чтобъ мракъ спугнулъ, я двѣ свѣчи зажегъ,

И весело огни ихъ заблестѣли,

И побѣжали тѣни въ потолокъ,

А стекла оконъ сразу посинѣли…

Но отчего мой домикъ при огнѣ

Сталъ и бѣднѣй и меньше? О, я знаю —

Онъ слишкомъ старъ… Пора родному краю

Смѣнить хозяевъ въ нашей сторонѣ.

Намъ жутко здѣсь. Мы всѣ въ тоскѣ, въ тревогѣ…

Пора свести послѣднiе итоги.


Печаленъ долгiй вечеръ въ октябрѣ!

Любилъ я осень позднюю въ Россiи.

Любилъ лѣсокъ багряный на горѣ,

Просторъ полей и сумерки глухiя,

Любилъ стальную, сѣрую Оку,

Когда она, теряясь лентой длинной

Въ дали луговъ, широкой и пустынной,

Мнѣ навѣвала русскую тоску…

Но дни идутъ, наскучило ненастье —

И сердце жаждетъ блеска дня и счастья.


Томитъ меня нѣмая тишина.

Томитъ гнѣзда родного запустѣнье.

Я выросъ здѣсь. Но смотритъ изъ окна

Заглохшiй садъ. Надъ домомъ рѣетъ тлѣнье,

И скупо въ немъ мерцаетъ огонекъ.

Ужъ свѣчи нагорѣли и темнѣютъ,

И комнаты въ молчаньи цѣпенѣютъ,

А ночь долга и новый день далекъ.

Часы стучатъ, и старый домъ беззвучно

Мнѣ говоритъ: «Да, безъ хозяевъ скучно!


«Мнѣ на покой давно, давно пора…

Поля, лѣса — все глохнетъ безъ заботы…

Я жду веселыхъ звуковъ топора,

Жду разрушенья дерзостной работы,

Могучихъ рукъ и смѣлыхъ голосовъ!

Я жду, чтобъ жизнь, пусть даже въ грубой силѣ,

Вновь расцвѣла изъ праха на могилѣ,

Я изнемогъ, и мертвый стукъ часовъ

Въ молчанiи осенней долгой ночи

Мнѣ самому внимать нѣтъ больше мочи!»


// 24


ДѢТСКАЯ.


Отъ пихтъ и елей въ горницѣ темнѣй,

Скучнѣй, стариннѣй. Древнее есть что-то

Въ уборѣ ихъ. И вечеромъ краснѣй

Сквозь нихъ зари морозной позолота.


Узорно-легкой, мягкой бахромой

Лежитъ ихъ тѣнь на рдѣющихъ обояхъ —

И грустны, грустны сумерки зимой

Въ заброшенныхъ помѣщичьихъ покояхъ!


Сидишь и смотришь въ окна изъ угла

И думаешь о жизни старосвѣтской…

Увы! Вѣдь эта горница была

Когда-то нашей дѣтской!


КОСОГОРЪ.


Косогоръ надъ разлужьемъ и пашни кругомъ,

Потускнѣвшiй закатъ, полумракъ…

Далеко за извалами крестъ надъ холмомъ —

Неподвижный вѣтрякъ.


Какъ печальна заря! И какъ долго она

Тлѣетъ въ сонномъ просторѣ равнинъ!

Вотъ чуть внятная дѣвичья пѣсня слышна…

Вотъ заплакала лунь… И опять тишина…

Ночь, безмолвная ночь. Я одинъ.


Я одинъ, а вокругъ темнота и поля,

И ни звука въ просторѣ ихъ нѣтъ…

Точно проклятъ тотъ край, тотъ народъ, гдѣ земля

Такъ пустынна ужъ тысячу лѣтъ!


ВЪ ЛѢСУ.

Въ лѣсу, въ горѣ — родникъ, живой и звонкiй,

Надъ родникомъ — старинный голубецъ

Съ лубочной почернѣвшею иконкой,

А въ родникѣ березовый корецъ.


Я не люблю, о, Русь, твоей несмѣлой,

Тысячелѣтней, рабской нищеты,

Но этотъ крестъ, но этотъ ковшикъ бѣлый…

Смиренныя, родимыя черты!


// 25


РѢЧКА.


Свѣтло, легко и своенравно

Она блеститъ среди болотъ

И к старымъ мельницамъ такъ плавно

Несетъ стекло весеннихъ водъ.


Несетъ — и знать себѣ не хочетъ,

Что тамъ, надъ омутомъ въ лѣсу,

Безумно Водяной грохочетъ,

Стремглавъ летя по колесу, —


Пылитъ на мельницахъ помоломъ,

Трясетъ и жерновъ и приводъ —

И, падая, въ бреду тяжеломъ

Кружитъ сѣдой водоворотъ.


ПАХАРЬ.


Легко и блѣдно небо голубое,

Поля въ весенней дымкѣ. Влажный паръ

Взрѣзаю я — и лѣзутъ на подвои

Пласты земли, безцѣнный Божiй даръ.


По бороздѣ спѣша за сошниками,

Я оставляю мягкiе слѣды —

Такъ хорошо разутыми ногами

Ступать на бархатъ теплой борозды!


Въ лилово-синемъ морѣ чернозема

Затерянъ я. И далеко за мной,

Гдѣ тусклый блескъ лежитъ на кровлѣ дома,

Струится первый зной.


^ ДВѢ РАДУГИ


Двѣ радуги — и золотистый, рѣдкiй

Весеннiй дождь. На западѣ вотъ-вотъ

Блеснутъ лучи. На самой верхней вѣткѣ

Садовъ, густыхъ отъ майскихъ непогодъ,

На мрачномъ фонѣ тучи озаренной

Чернѣетъ точкой птица. Все свѣжѣй

Свѣтъ радугъ фiолетово-зеленый

И сладкiй запахъ ржей.


// 26


ЗАКАТЪ.


Вдыхая тонкiй запахъ четокъ,

Изъ-за чернѣющихъ рѣшетокъ

Глядятъ монахи на посадъ,

На синь лѣсовъ и на закатъ.


Вся келья въ жаркомъ, красномъ блескѣ:

Костромъ въ далекомъ перелѣскѣ

Гнѣздо Жаръ-Птицы занялось

И за сосною тонетъ вкось.


Оно сгораетъ, но изъ дыма

Встаютъ, слагаются незримо

Надъ синимъ сумракомъ земли

Туманно-сизые кремли.


ЧУЖАЯ.


Ты чужая, но любишь,

Любишь только меня.

Ты меня не забудешь

До послѣдняго дня.


Ты покорно и скромно

Шла за нимъ от вѣнца.

Но лицо ты склонила —

Онъ не видѣлъ лица.


Ты съ нимъ женщиной стала,

Но не дѣвушка ль ты?

Сколько въ каждомъ движеньи

Простоты, красоты!


Будутъ снова измѣны…

Но одинъ только разъ

Такъ застѣнчиво свѣтитъ

Нѣжность любящихъ глазъ.


Ты и скрыть не умѣешь,

Что ему ты чужда…

Ты меня не забудешь

Никогда, никогда!

// 27


^ НОВЫЙ ГОДЪ.


Ночь прошла за шумной встрѣчей года…

Сколько сладкой муки! Сколько разъ

Я ловилъ, скво