Реферат: Г. А. Боровик Контора на улице Монтэра

Г. А. Боровик


Контора на улице Монтэра

Впервые я побывал в Испании весной 1975 года. Приехал туда всего на несколько дней после трехнедельной командировки в Португалию.

Португалия тогда отмечала первый год свержения фашистского режима, положение в стране было сложным. И левые и правые посматривали на своего большого и сильного соседа – Испанию. Первые с опаской, вторые – с надеждой. В Испании тогда еще был жив и находился у власти диктатор Франко. А Франко и фашизм – понятия идентичные…


23 марта 1975 года в Португалии были прерваны обычные телевизионные передачи, и телезрители стали свидетелями внеочередной пресс-конференции представителей военного командования города Порту, которые сообщили, что ими раскрыто существование ЭЛП – «армии освобождения Португалии» - секретной контрреволюционной террористической организации, ставившей своей целью удушение португальской революции и возвращение в страну фашизма. Центр организации находился в одном из пограничных с Португалией районов Испании. Среди легальных учреждений, служивших «крышей для ЭЛП, назывались испанская фирма «Текномотор», находящаяся в Мадриде на улице Флеминга, 51.

Несколько иностранных журналистов, аккредитованных в Мадриде, отправились к владельцам «Текномотор». Те, естественно, отрицали свои связи с ЭЛП. Но журналисты выяснили, что среди служащих «Текномотор» имеется некто Уго Франклин, упоминавшийся военным командованием Порту в качестве одного из активных деятелей «армии освобождения Португалии» (он называл себя инженером из Гватемалы и имел кличку «Кастор»). Вскоре французская газета «Либерасьон» сообщила, что ее репортерам удалось установить: среди «финансовых» контрагентов фирмы «Текномотор» числился мадридский «коммерсант» по имени Отто Скорцени.

Это не было сногсшибательным открытием, так как идейное и даже фразеологическое сходство секретного «манифеста» ЭЛП с некоторыми местами из гитлеровской «Майн кампф» бросалось в глаза. «Наша цель – установление в Португалии нового порядка, - говорилось в «манифесте». - …Мы должны самоутвердиться, как просвещенная и независимая нация… Необходимо, чтобы португальский народ вновь осознал, что он является подлинной опорой нации, основным выразителем и исполнителем ее исторического призвания… В самое ближайшее время характер и размах оперативной деятельности ЭЛП будет расширен с целью абсолютного и радикального разгрома марксистских врагов, которые уродуют и подавляют португальскую нацию…» И так далее в том же духе.

Манифест ЭЛП во многом также совпадал с подобного рода документами ОАС – тайной военной организации, боровшейся против независимого Алжира и находившийся под влиянием гитлеровских нацистов (например, французский «иностранный легион», детище ОАС, состоял на 80 процентов из бывших эсэсовцев), среди которых активно действовал и Отто Скорцени – бывший гитлеровский диверсант.


Впервые имя Скорцени появилось в моих блокнотах во время моей первой поездки в Чили еще при Альенде. Мне рассказывали, что Скорцени не раз бывал в Чили, в колонии «Дигнидад». (В Чили уже несколько десятилетий существует закон о 15-летней давности преступления. Поэтому с 1960 года – через 15 лет после разгрома гитлеровской Германии – в Чили из разных стран устремились недобитые гитлеровские преступники. Они обосновали там «сельскохозяйственную» колонию «Дигнидад» совершенно автономную территорию на границе с Аргентиной. Гитлеровцы жили и живут там в полной безопасности, по своим законам, со своим транспортом, своей авиацией, своим самоуправлением. Чилийцы с первого дня создания колонии не имели права входа на ее территорию. Даже государственную границу на этом участке чилийцы не охраняют. Колония эта – один из мировых координационных центров неонацизма. Хунта Пиночета поддерживает с ней самую непосредственную связь). Затем имя Скорцени было записано в моих блокнотах в связи с розысками в Перу старого гитлеровца Фредерико Швенда, занимавшегося в третьем рейхе выпуском фальшивых денег – фунтов стерлингов и долларов для экономической диверсии против стран антигитлеровской коалиции. Еще позже – в Боливии, в связи с попыткой установить, чем занимался в Ла-Пасе бывший начальник гестапо французского города Лиона Барбье, ответственный за убийство тысяч французских патриотов. И, наконец, снова в Чили, во время поисков создателя душегубок, нациста Вальтера Рауфа, и попытки проникнуть на территорию колонии «Дигнидад». Почти всегда мне приходилось слышать от кого-нибудь в какой-либо связи имя Отто Скорцени, гитлеровского бандита, диверсанта и шпиона, оберштурмбанфюрера СС.


Каждый раз, приезжая из командировки привозишь телефоны новых знакомых, записанных второпях со слов или переписанные аккуратнее с визитных карточек. Каких только имен тут нет! Иным поражаешься сам: как могли попасть в твою записную книжку имя и домашний телефон этого человека?!

Из командировки в Испанию среди других я привез номера телефонов, против которых стоит имя: Отто Скорцени.

Если бы в 1945 году мне, пятнадцатилетнему школьнику, кто-нибудь сказал, что в моей записной книжке через тот миг, который промелькнул в жизни, к сожалению, вместе с тремя десятилетиями, будет значиться телефон Отто Скорцени – «домашний» и «служебный», я счел бы это шуткой…

22июня 1941 года к шести часам вечера нас повели в кино. По воскресеньям в пионерском лагере всегда показывали кинокартины. Мы шли веселые, возбужденные, потому что во-первых, кино, а во-вторых, было обещано, что перед началом картины нам все объяснят про войну. Мы уже слышали, что, кажется, на нас напали фашисты, но толком ничего не знали. Одни говорили, что наши уже взяли Варшаву, другие утверждали, что Варшаву немцы еще держат. И вот в шесть часов вечера старший пионервожатый Саша объявил о войне, так сказать, официально. Коротко он пересказал речь Молотова и закончил словами, что враг будет разбит и победа будет за нами. Мы повскакали с мест, закричали «ура» и начали бросать вверх испанские шапочки с кисточками, которых тогда носили пионеры. Мы очень обрадовались войне: танки, кавалерия, бей фашистов! Саша не разделял наших восторгов. Он стоял спокойный и молчаливый. Однако никому не сказал ни слова. Хотя никогда раньше он не потерпел бы такого шума в зале. Крики наконец смолкли, все снова уселись на места. И тут я вдруг услышал неподалеку от себя всхлипывания. Плакала маленькая смуглая черноволосая девочка, которая сидела на самом последнем ряду. А рядом с ней другая – тоже смуглая и черноволосая, только постарше, успокаивала ее, но и сама тоже плакала.

Эти две девочки были испанками.

Они уже знали, что такое фашизм и что такое война.


Много страниц написано людьми, знавшими Испанию времен Гражданской войны и побывавшими там через десять, двадцать и тридцать лет после нее. Уже не раз ты читал, что чувствовали те, кто уйдя с горем тогда из Испании, увидели ее снова, теперь. Видел фильмы, сделанные людьми, воевавшими там, а потом приехавшими в современную Испанию. И рассказывали тебе об этом не раз. И Роман Кармен, и Морис Ивес, и Джо Норт, и Хемингуэй, и другие…

Почему же волнуется журналист, подлетая к Мадриду? Как будто лично он воевал тогда здесь, а не носил лишь испанскую шапочку, живя мальчишкой в далеком и благополучном до поры до времени Пятигорске. И как будто именно он первым среди тех, кто воевал тогда, летит в Испанию 1975 года открывать – какая она теперь.

То время – время гражданской войны в Испании так врезалось в память, в сердце, что считаешь его своим временем. И даже иногда кажется, что действительно сам тоже воевал в Испании. Настолько то мальчишеские вспоминания закрепились и зримо оформились «Испанским дневником» Михаила Кольцова (книга – в чемодане), «Колокол» Хемингуэя, фильмами Кармена, публицистикой Эренбурга, рассказами, которые слышал от генерала Батова, от генерала Захарова, и стихами Симонова.

(Всегда казалось и теперь кажется, что был там Симонов в те времена, хотя знаю – не был. Но по логике своего творчества, своей жизни и отношения к ней – все-таки был).

И вот сидишь у иллюминатора самолета, волнуешься, глядишь, глядишь вниз на городки, похожие на кучки камней, скатившихся с гор…

Давно уже нет той Испании. Испания другая, в ней все иначе, у ее народа иные проблемы. Но бродя по улицам великого города, я не могу отделаться от мысли, что я в том, старом Мадриде 36-го и 39-го годов, где авенида Хосе Антонио еще называется Гран Виа, где на улице Серрано находится здание Центрального комитета коммунистической партии (только что был на этой улице, сидел со знакомыми журналистами в кафе «Рома», где собираются попить кофе и посудачить мадридские газетчики и столичные фашисты), а в угловом номере шикарной гостиницы «Палас», коридоры которой заставлены госпитальными койками, Хемингуэй пишет свою «Пятую колонну».

Я уже дважды был в «Паласе». Бродил по вестибюлю, устланными дорогими коврами, по коридорам, сидел, делая вид, что читаю газету, в холлах…

Жалко, нет времени: сроки командировки на этот раз сжаты до предела – а то обошел бы все места, которые – вот уже столько лет! – на самых святых полочках памяти.


Как же долго тянется время! Как долог оказался режим, навязанный народу в 1939 году!

Впрочем, в 1975 году не было в газетах ни одной статьи, очерка, заметки об Испании, в которых не было бы слов: «Испания – накануне перемен». Вот-вот в Испании должно было что-то произойти. На этом сходились все – даже «неисправимые из бункера».

Одни связывали надвигающиеся перемены с неминуемой скорой кончиной каудильо (ему в 1975-м было больше 80 лет). Другие считали, что Франко заставят отойти от власти до его смерти (не без намека в пример приводили диктатора Салазара, который последние годы жизни впал в полный маразм и был лишен реальной власти, хотя вокруг него делали вид, что все остается по-прежнему). Третьи связывали предстоящие изменения просто с крайней необходимостью изменений.

С первым и весьма веским свидетельством того, что Испания действительно находилась тогда на пороге перемен, я столкнулся в первый же день после приезда в Мадрид, как не странно, именно в отеле «Палас». Закончив очередной ностальгический его обход, я сидел в огромном холле под стеклянным куполообразным потолком, пил кофе и читал свежие газеты. На соседних креслах расположилась чета американцев – двое пожилых высоких людей. Он был седовлас, с коричневым от загара лицом. Она была молодящаяся пожилая леди в шляпе ошеломляющихся размеров и с лицом, коричневым от темного грима. Возле него стоял темный дорожный «Симонайс», а возле нее – туалетная сумка.

Оба любезно кивнули, садясь в кресла, и заказали себе кофе с коньяком.

- У вас, кажется, свежая «Геральд трибюн», - сказал американец, - разрешите взглянуть.

Я протянул газету.

- Не хотите ли с нами коньяку? – Американец говорил с южным техасским акцентом.

Так завязался недолгий – американцы ждали машину – разговор.

Узнав, что я из Советского Союза, американец очень дружественно сказал:

- А, Совьет Раша! Это хорошо.

А жена его, думая о чем-то своем, произнесла:

- Изн`т уандерфул?! – Не правда ли, замечательно?! (восклицание должно было относиться к целому комплексу обстоятельств: что оба они встретили в отеле «Палас» человека, который дал им свежую «Геральд трибюн», вежливо отказался от предложенного коньяка и ко всему этому – нате вам – из Советского Союза). – Разве это не очаровательно?

Муж ее, просмотрев газету и взглянув на часы, вежливо спросил меня:

- Ну, как у вас в России?

- Ничего. – сказал я вежливо. – Спасибо.

- Какие-нибудь изменения?

- В какой области?

- Ну вообще… - американец изобразил руками что-то неопределенное. У всех теперь столько изменений! Никакой устойчивости! – вздохнул он.

- Вот отношения между нашими странами, кажется, меняются, - сказал я, чтобы сделать тему обоюдно интересной. – В лучшую сторону.

- О, да, это хорошо, - сказал американец довольно равнодушно.

- Изн`т ит уандерфул! – отозвалась жена, думавшая о чем-то своем.

- Скоро будет совместный космический полет, - продолжал я развивать тему.

На космос супруги не откликнулись. Он посмотрел на часы и вне всякой связи с предыдущим разговором сказал с грустью:

- А мы вот с Испанией прощаемся…

Жена вздохнула и первый раз посмотрела на меня присутствующими глазами. Я понял, что все время она думала именно об этом.

- Уезжаете?

- Не просто уезжаем, а прощаемся. Навсегда.

- Что же так?

- Продали землю.

- Да-да, - сказала она. – Такую чу-удную землю на Майорке.

- Почему?

- Мы купили ее пять лет назад, - пояснил он. – Скажу откровенно – по дешевке. В то время в Испании все стоило дешево, - он вздохнул. – Хотели со временем построить там небольшой дом. Или сдавать землю в аренду. Но дома не построили…

- Это еще слава богу! – вклинилась жена.

- И арендаторов не нашли.

- Тоже хорошо, - сказала жена. Она, как видно, всегда была против дома и против арендаторов.

- И вот пришлось продавать, - сказал муж.

- Почему? – спросил я.

- Риск. Не имеет смысла рисковать, - сказал он твердо и посмотрел на жену. Я понял, что это было, главным образом, его решение. А она отговаривала, но смирилась.

- В чем же риск? – все допытывался я.

- Как в чем? – удивился он. – Вы слышали, что произошло в Португалии? В Пор-ту-галии! Поднял он палец. – В самой тихой и спокойной стране Европы. А если здесь что-нибудь случится?!

- Да, - кивнула жена. – Если здесь, представьте!..

- Вон сегодня опять в «Геральд трибюн», - он подчеркнул пальцем заголовок. – «Каких перемен ждать в Испании?» Видите? Рисковать нельзя.

- Ну что ж, это мудрое решение, - сказал я абсолютно искренне.

- Ничего другого не остается, - согласился он. – Мы, конечно, ничего не потеряли. Земля за эти пять лет вздорожала. Так что продали дороже, чем купили. Но просто жаль сил и времени. Огромных хлопот стоило добиться разрешения на покупку земли.

- Такая чу-удная земля, - покачала жена головой.

Подошел белл-бой и доложил, что машина прибыла.

Американцы дружески распрощались со мной и ушли – оба высокие, спортивные, вежливые и опечаленные.


Мы проезжали по одной из улиц Мадрида, когда мой коллега Владимир Шаховцев, корреспондент ТАСС в Мадриде, кивнув головой в сторону строгих светло-серых зданий, сказал:

- Госпиталь имени Франсиско Франко.

Это был тот самый госпиталь, в котором, как мы оба знали, находился Отто Скорцени. Он лег туда недели две назад. Что-то с легкими. Знали мы, что у палаты, где лежал Скорцени, поставлена охрана, и к нему никого не пускают и по телефону никого с ним не соединяют…

Мы остановили машину и решили пойти посмотреть на госпиталь, где лечится гитлеровский преступник, и, может, пройти к палате, увидеть, как его охраняют.

Зашли в приемную ближайшего корпуса.

Молодая девушка в халатике, шуршащем, как конфетная обертка, переспросила:

- Как, вы говорите, фамилия?

- Скорцени. Отто Скорцени.

- А как пишется?

Она не знала этого имени. Для нее последняя война была так же далека и так же ирреальна, как война Алой и Белой розы, которую она проходила в школе и уже забыла.

- А в каком корпусе он лежит? – спросила девушка.

- У него что-то с легкими.

Девушка снисходительно улыбнулась и хрустнула халатиком.

- «Что-то с легкими» может быть в хирургическом, а может – в терапевтическом или даже в кардиологическом. – Она с удовольствием демонстрировала свои знания. – Вам надо пойти в главный корпус и узнать в главной справочной.

Она поднялась со стула, отчего захрустела уже как обертка большой плитки шоколада, которую разворачивают в театре.

Мы прошли мимо нескольких современных серых зданий с огромными окнами и пришли туда, куда нам велела девушка.

За окном сидели двое: поближе молодой парень с огромными красными руками и большими глазами, полными напряженного испуга, и подальше – пожилой лысый человек.

Парень начал было переспрашивать, выяснять, как пишется фамилия по буквам. Но пожилой, услышав фамилию, встрепенулся, подошел, бесцеремонно отодвинул парня и, посмотрев на нас спросил:

- Какой Скорцени, - он сделал паузу, - тот самый?

- Да, по-видимому, тот самый.

- Герр Скорцени был в 38-й палате.

- Он так и сказал – герр – по-немецки.

- Почему – был?

- Кажется, вчера выписался. Сейчас проверю.

Старик, склонившись к ящику, перебрал желтыми прокуренными пальцами голубые листочке в каталоге и подтвердил:

- Скорцени вчера выписался.

Охотничья журналистская струнка дрогнула где-то внутри и зазвенела. Я уже знал, что буду пробовать разыскать «герра» Скорцени.

Телефонная книжка Мадрида ничего не дала. Там имя Скорцени не значилось. Нужны были связи и время. Времени было в обрез (поиск начался в четверг, а в понедельник надо уже вылетать обратно в Лиссабон и оттуда в Москву), связей – тоже. Ну какие, скажите, связи могут быть у человека, впервые прилетевшего в Мадрид, да и о всего на несколько дней. Знакомства только еще начинали накапливаться. И были они, в основном, из журналистского мира.

Среди местных журналистов, которым я задавал вопрос: не могут ли они помочь советскому коллеге разыскать материалы о сегодняшней деятельности Скорцени или, скажем, помочь встретиться с оберштурмбанфюрером СС? – многие, допивая чашечку кофе, отвечали с готовностью: «Нет ничего проще. Сегодня вечером позвони мне в шесть. Сегуро».

Я звонил в шесть, звонил в семь, звонил и позже. Но мои испанские коллеги с королевской щедростью обращались со временем, которого у меня, как уже говорилось, было в обрез.

Впрочем, как я могу винить коллег? Я не предупреждал их о том, что буду разыскивать этого человека. Да и сам я, честно говоря, всего несколько дней назад и не полагал, что журналистский поиск приведет меня на эту необычную тропку.

Никто из моих новых знакомых не имел телефона Скорцени, и кроме общеизвестных сведений

о том, что «человек со шрамом» вывез Бенито Муссолини – итальянского дуче – из высокогорного отеля Гран Сассо, где тот находился под арестом по приказу правительства Бадольо, что Черчилль во время войны назвал Скорцени «самым опасным человеком в Европе» и что этот 195-сантиметровый гигант получил свой знаменитый шрам на щеке во время традиционной студенческой дуэли в Вене, ничего другого рассказать они не могли.

И уж совсем мало знали о сегодняшнем житье-бытье оберштурмбанфюрера. Слышали только, что он занимается экспортом и импортом «чего-то» и… журналистикой. Знали также о скандальной истории, приключившейся с ним в Париже в феврале. История эта была вот какая.

Во Франции вышла его новая большая книга «Неизвестная война». И эсэсовец ездил в Париж – выступать по телевидению, чтобы рекламировать ее. Когда он выходил из студии, к нему подбежал какой-то француз и со словами: «Я участник Сопротивления!» - ударил оберштурмбанфюрера по лицу рукой в перчатке. Полицейские оттащили француза, а оберштурмбанфюрера спешно усадили в автомобиль и увезли. Газеты потом писали, что в автомобиле он бурно возмущался – после 30 лет безнаказанной жизни, он, видимо, вполне искренне начал считать, что ему не за что давать по физиономии, и даже сказал: «Я не нацист! Нацизм умер вместе с Гитлером, и я не жалею об этом… (к этой фразе мы еще вернемся).

В испанских газетах появились в последние годы его довольно обширное интервью. Казалось, он вполне доступен. Однако интервью он давал, в основном, одним и тем же журналистам. Никто из них не называл в газете ни адреса его конторы, ни тем более его домашнего адреса, уж не говоря о номере телефона. Он оставался закрытым человеком.


Но машина журналистской помощи была пущена в ход и закрутилась.

И вдруг – удача. Фернандо раздобыл у кого-то номер телефона, который, как ему сказали, находится в конторе Скорцени.

Я тут же набрал 232-0317. Никто не ответил.

Еще раз набрал – тот же результат. Что делать? Номер телефона, по которому не отвечают, - бесполезен.

Но Фернандо оказался отличным другом. После долгих поисков в телефонной книге Мадрида, после многочисленных звонков в телефонное справочное бюро, он выяснил, что телефон под номером 232-0317 установлен по адресу – улица де ля Монтэра, дом 25-27. Одна только загвоздка – телефонная книга утверждала, что по этому адресу помещалась не контора по «экспорту-импорту», а некий «пресс-офис графини Финкенштейн». Фернандо работает в прессе уже много лет. Но никогда ни о каком «пресс-офисе графини Финкештейн». Его друзья – тоже. Однако фамилия была немецкая, что могло означать, что мы на верном пути.

Фернандо не сомневался, что телефон 232-0317 принадлежит конторе Скорцени. Ему сообщили его, как он сказал, «верные люди».

И я решил пойти по адресу, который установил и дал мне Фернандо.

Улица де ля Монтэра поднимается вверх прямо от Пуэрто дель Соль, от «Площади Солнца», где находится здание испанской сегуридад, управления безопасности. Мрачная слава никак не влияет на настроение шумной, говорливой, громкоголосой толпы, наполняющей эту небольшую площадь со второй половины дня так густо, что не протолкнешься. Народу здесь больше, чем на любом другом месте Мадрида. Еще на этой площади больше, чем в любом другом месте Мадрида, газетных киосков, книжных магазинов, крохотных мастерских по изготовлению, починке и подбору ключей для любых замков. Еще эта площадь отличается от других тем, что здесь незаметно серых. Во всяком случае, они не бросаются в глаза. Это не значит, конечно, что их здесь нет. Это значит, что на этой беспокойной площади серые предпочитают работать в цивильном. А небольшие, крытые, с мелко и крепко зарешеченными окнами полицейские пикапы дежурят не на самой Пуэрта дель Соль, а в переулках, расходящихся от нее, как лучи от солнца.

Особенно много серых стало дежурить здесь после того, как кто-то взорвал бомбу в кафе «Роландо». В нем обычно пили кофе сотрудники сегуридад, дом которой стоит рядом. Четырехэтажное здание с кафе с закопченными от взрыва и пожара оконными проемами не было отремонтировано и высилось на площади как напоминание о том, что рядом с этой беззаботной площадью – да что рядом, в центре ее! – есть заботы и проблемы, к которым до сих пор не подобрали ключей и которые в любой час грозят взрывом.

(Правда, о самом взрыве в кафе «Роландо», о его целях и авторах существовали разные мнения.

В частности, имелись сведения, что за несколько дней до взрыва полицейские получили приказ не патрулировать у здания сегуридад, а сотрудникам управления безопасности рекомендовали не посещать кафе «Роландо». Так что возможно, что взрыв этот – провокация, чтобы взвалить вину за 12 убитых и множество раненых на коммунистов и антифранкистов, запугать обывателя революцией).


В книжном магазине Сан Мартин я спросил какую-нибудь книжку сеньора Скорцени. Мне ответили, что книжек самого сеньора нет, но о сеньоре имеются. Вот, не угодно ли – в серии «История второй мировой войны», издаваемой англичанами. Серия популярная. Состоит из нескольких десятков обширно иллюстрированных, небольшого формата, нетолстых книжек в мягких лакированных переплетах. Есть книжка «Битва под Сталинградом». Есть – «Высадка в Нормандии». И отдельная книжка от начала до конца посвящена Отто Скорцени. Так и называется «Ckorzeny», с подробнейшей его биографией. Далеко не каждому, даже выдающемуся военачальнику посвящена в этой серии отдельная книга. А этому диверсанту – посвящена. С кучей иллюстраций.

Оберштурмбанфюрер СС, прижав руки к бедрам отставив назад локти, стоит навытяжку перед фюрером. Взгляд фюрера – сама отеческая любовь… Скорцени, вытянувшись во весь свой почти двухметровый рост, продлевает его еще выброшенной наискосок, вперед и вверх, выброшенной правой рукой, левой – прижата к бедру фуражка эсэсовца. Снимок сделан в зале, переполненном высокими чинами СС. Все сидят в креслах, и только он, Скорцени, стоит, даже почти летит над ними в истовом гитлеровском приветствии – ответ на очередную награду… А вот фотография, сделанная возле высокогорного отеля Гран Сассо, откуда по заданию Гитлера Скорцени похитил Муссолини, арестованного правительством Бадольо. Дуче – в черной шляпе с опущенными полями и в черном длинном демисезонном пальто, похожий на американского мафиозо, рядом Скорцени в галифе и в тужурке «специальных отрядов». («Ко мне вошел гигантского роста человек, который сильно потел», - рассказывал потом Муссолини…) Группа студентов венского инженерного факультета (Скорцени учился там), членов фехтовального клуба, стоит, гордо выпучившись на фотоаппарат. Двое из них – с окровавленными лицами и счастливыми улыбками – сидят в первом ряду со шпагами в руках: это Скорени и его противник. Оба получили по ране – долгожданную отметину, пожизненную справку о том, что молодость прошла не зря. Отметине этой он обязан прозвищем «человек со шрамом». Она вместе с гигантским ростом станет отныне его «trade mark» - «торговым символом», позволяющим узнать его даже в тысячной толпе эсэсовцев в берлинском спорт-паласе или – после войны – на Пуэрто дель Соль, на Елисейских полях, в городе Овиедо, в Майами, в Буэнос-Айресе, в Гейдельберге – и во многих иных местах, где по своим нечистым делам будет бывать этот человек…

- Полтораста песет, пор фавор, - прервал меня продавец, напомнив тем самым, что книжный магазин – не читальный зал, вы либо покупаете книгу, либо нет, а рассматривать ее здесь не годится.

Я выложил песеты и сунул книжку в карман.

Обогнув площадь, я перешел на другую ее сторону, как раз напротив сегуридад, и прочел табличку – улица де ля Монтэра. Я стал не спеша подниматься по ней наверх к авениде Хосе Антонио (бывшая Гран Виа).

… Улица Гран Виа еще не была под пулеметным и артиллерийским огнем колонны №3, предусмотренным в приказе Варела. В конце этой улицы, у входа в кинотеатр «Капитоль», горел замазанный синей краской фонарь, стояли люди.

- Что там?

- Идет русская картина «Чапаев»…

Это из «Испанского дневника Михаила Кольцова.

Номера начинались снизу от Пуэрта дель Соль и увеличивались наверх к Хосе Антонио. Слева по нечетной стороне несколько витрин обувных магазинов. Потом – распродажа дамского белья, мужская галантерея, переулок еще один. По правой стороне серебряно блестят алюминиевые стулья и столы кафе, вынесенные на тротуар, будто для просушки на солнце… И напротив кафе – сдвоенный номер дома: 25-27. Тот самый адрес…

Под номером арка и вход в торговый пассаж «Пассахе де комерсио». Пассаж соединяет улицу де ля Монтэра с небольшой четырехугольной площадью Кармен.

Я вошел в «Пассахе де коммерсио». И сразу с уличной стороны попал в холод. Пассаж был невысоким и представлял собой широкий длиной метров в 30 тоннель в доме. По обеим сторонам – витрины магазинов. Справа, сразу как войдешь, витрины обувного магазина, затем открытая дверь вела в небольшой, всего 8-10 квадратных метров, вестибюль перед лифтом. У двери стоял дюжий швейцар, не очень большого роста, но плотный, тяжелый, увесистый. На нем были коричневый форменный костюм с галунами и фуражка с лакированным козырьком. Затем снова шли витрины магазинов, и у самого входа на площадь Кармен справа и слева было по одной двери. И та, и другая – закрыты.

Я вышел на площадь.


…Рынок на площади Кармен охвачен горячим, жадным огнем. Удушливый дым, прогорклый смрад оливкового масла, паленой рыбы. Сюда с таким трудом привезли продовольствие… Завтра большая часть города останется голодной. С грохотом падают бревна, балки перекрытий. Огромный столб пламени накаляет дома кругом. Сжав руки, тихо плача, смотрит Мария Тереза Леон на пожарище. Неподвижны, зеркальны, как фотообъективы, глаза Рафаэля Альберти. Мадрид горит – неужели возможно, что он будет уничтожен сейчас? Да, сейчас это кажется возможным…


Площадь была залита солнцем. На скамейках в сквере сидели старики в черных костюмах и читали газеты. Дома вокруг площади новые. И только два старых – тот, в котором помещается Пассахе де комерсио, и слева от меня – серое угловое здание какого-то театра. Рынка на площади тоже нет. Сквер.

Под сквером подземный гараж. Оттуда время от времени, как зверье из норы, осторожно выползали автомобили.

Итак, где же в этом Пассахе может находиться контора Скорцени? Дверей, которые могли вести в нее, - три (магазины – не в счет): первая, если считать от улицы Монтэра, возле которой – швейцар. И две другие – по обеим сторонам пассажа – у выхода на площадь Кармен.

Я повернул назад и, легонько нажав, открыл ближнюю дверь – слева. За ней я увидел начало бетонной лестницы с крутыми ступеньками наверх, освещенной пыльной лампочкой. Нет, слишком затрапезно – вряд ли этим ходом пользуется «человек со шрамом».

Я перешел на другую сторону и толкнул дверь напротив. Она тоже оказалась незапертой. За ней тоже была лестница, но ступени вели вниз. Я сделал по ним несколько шагов и увидел под собой площадку, уставленную запаянными металлическими ящиками. Там же виднелась еще одна дверь, ведшая, видимо, в подвальное помещение. Нет, вряд ли Скорцени будет заставлять вход в свою контору запаянными металлическими ящиками, которые всегда могут навести на мысль о таинственном грузе. Да и вообще, подвал, бункер – пожалуй, слишком для него ассоциативно. И я вернулся в пассаж. Оставалась третья дверь, ведшая к лифту. При ней неотлучно находился швейцар, или, если хотите, часовой.

И я направился к швейцару. Условием успеха должна была служить уверенность.

- Сеньор Скорцени не появлялся? – спросил я как можно более небрежным тоном по-английски с американским акцентом.

Швейцар клюнул и отозвался на англо-испанской смеси:

- Нет, он все еще в госпитале.

- Вчера выписался. – Я старался подавить вышибалу знанием деталей.

- Да? Мне не говорили. Как сеньор?

- Ничего. Я пройду в его контору.

- Там никого нет. Все ушли час назад.

- Я оставлю записку.

- Можете дать ее мне.

- Лучше я положу под дверь.

Швейцар посмотрел на меня оценивающе, но отказать не решился. Нажал кнопку, и дверь лифта открылась.

Так, это хорошо. Но вот я войду в лифт, дверь закрывается, а на какой этаж подниматься и где вообще искать контору в этом довольно большом здании, я ведь не имел понятия. Надо было выяснять.

- Он все еще не сменил помещения? – спросил я.

- А разве сеньор собирался? – удивился швейцар.

- Я слышал – была такая идея.

- Нет, он на четвертом этаже, как и был.

- И та же комната?

- Да, номер четыре…

Ах, молодец швейцар! Его непосредственные рефлексы мне определенно нравились.

Дверь захлопнулась. Старый лифт, с начищенными тем не менее, как на корабле, медными виньетками, подрагивая, поднимал меня наверх.

Четвертый этаж. Из небольшого холла перед лифтом вел длинный, идущий лабиринтом узкий коридор. Потертый линолеум на полу. Стены и двери по обеим сторонам выкрашены темно-коричневой краской. Слабые лампочки на потолке. Коридор был пустынен. Никто не открывал и не закрывал дверей. На них тускло поблескивали медные таблички. Номера шли по нисходящей. Медная табличка на двери под номером 15 сообщала, что здесь помещается «Библиотека»; под номером четырнадцатым – «Эксклюзивас гавиотас»; номер тринадцатый занимал некий Публемар Марко, не пожелавший сообщить о характере своего дела; в номере 12-м хозяином был некто Хуан Хосе Састрем, тоже не пожелавший; в номере 11-м – Хосе де Горити: «Радиотроника и телекоммуникации»; за номером 10 вели какой-то бизнес, не афишируя его, Джей Л. Полок и уже знакомый по номеру двенадцатому Хуан Хосе Састрем. И так далее.

Это было обыкновенное конторское здание. Помещения в таких домах обычно снимаются под офисы весьма среднего достатка и самого разнообразного характера деятельности – от прогоревшей и догорающей адвокатской конторы до начинающего преподавателя йоги. Однако все офисины в доме 25-27 имели, как минимум, одну общую черту – сдержанность. Если их владельцы называли на медной табличке свою фамилию, то они ничего не говорили о своем бизнесе. Если назывался бизнес, то утаивалась фамилия. Исключением был лишь хозяин «Радиотроники и телекоммуникаций», видимо, большой болтун. Мысль о каком-то единстве всех офисин приходила на ум и при взгляде на медные таблички – все они были одинакового формата, надписи сделаны одинаковым шрифтом и потемнение меди тое было одинаковым, будто их заказывали скопом в одно и то же время.

Я ждал, когда же появится дверь под номером четыре – интересно было посмотреть, как объявит о себе графиня Финкенштейн.

Наконец вот она – дверь номер 4. Она помещалась в углу на одном из бесчисленных поворотов коридора. И на ней не было никакой таблички. Только след от нее – темный прямоугольник того же размера, что и другие таблички, покрытый пылью по сторонам. На двери номер три и на двери номер 5 тоже не было табличек. В отличие от всех других дверей, дверь номер четыре запиралась на три замысловатых замка, а двери 3 и 5 были забиты намертво. Я толкнул дверь номер четыре – заперта. Постучал – ни голоса, ни шороха. Еще раз постучал, громче – тот же результат. Я снова обошел коридор, сворачивая во все его ответвления, в которых не был раньше, но видел лишь все те же стены и те же двери, выкрашенные коричневой, тускло поблескивавшей под светом электрических ламп краской. Людей не было. Весь этаж будто вымер. Я слышал только свои собственные шаги. Звуки с улиц сюда не доносились…


У одного из испанских журналистов, посещавших Скорцени в его конторе, я встречал описание этого кабинета.

«Его кабинет расположен на центральной и оживленной города (это самое близкое к действительности указание адреса конторы Скорцени, какое я встречал в каких бы то ни было газетных или журнальных материалах о нем. – Г. Б.) На стенах висят карты Европы, Америки, Африки. Стоят макеты самолетов. Висит африканская плеточка от мух. Кабинет скромен: ничего лишнего и ничего, что могло бы сделать его уютным. Он функционален, как казарма. Обстановку его довершает простая жесткая деревянная мебель».

Ну что ж, скромность вполне конспиративная и себя оправдывающая. И казарменная холодность его конторы соответствовала характеру деятельности Скорцени.

Оберштурмбанфюрер СС мог себе позволить скромность в Мадриде, так как владел виллой на Майорке, поместьем в Ирландии и строил себе резиденцию на участке 4000 квадратных метров на побережье Гранады. Для осуществления этого последнего проекта надо было располагать количеством песет в сумме, по крайней мере, с шестью нулями.

…На четвертом этаже делать больше было нечего. Надо было возвращаться вниз. Время, нужное, чтобы написать записку и положить ее под дверь комнаты номер четыре, уже истекло. Швейцар мог начать беспокоиться.

Я не ошибся. Когда я подходил к лифту, он открылся сам, и из него вышел человек с галунами. Он смотрел на меня враждебно.

- Вы оставили записку?

- Нет.

- Почему?

- Раздумал. Я подожду его возвращения.

Спиной он придержал дверь лифта и показал рукой в кабину. Мы спустились вниз. Те несколько секунд, которые понадобились для этого, он стоял молча, угрюмо рассматривая мои ботинки. Когда я увидел его первый раз внизу, он был куда беззаботнее.

Лифт остановился. Я вышел первый, швейцар за мной. Но дверь из вестибюля перед лифтом, открывающая дорогу в Пассахе де комерсио, была закрыта. В вестибюле стояла женщина лет пятидесяти пяти с большой сумкой в руках. Женщина была небольшого роста, светловолосая, в простом платье и шерстяной кофте. Глаза требовательно смотрели на меня.

- Вас воллен зи? – спросила она таким тоном, будто я вошел в ее дпросто решил изменить место жительства и пустился в путь 27 июля 1948 года. Для этого я не прибегал ни к помощи плоскогубцев, ни ножовок, ни лестниц, связанных из простыней, ни по