Реферат: Тема: Дочки-матери

Мятежная Франция. Дочки-матери

Тема: Дочки-матери

Автор: Готье де Ториньон

отправлено: 12.12.2004 09:28


Шум ссоры и характерный звон шпаг Готье расслышал еще за поворотом коридора. Поэтому остаток расстояния до двери он преодолел в несколько прыжков. В гостевой комнате царил кавардак. Лавка перевернута, Трюдо со шпагой в руке зловеще наступает на хмурого де Бовиля, под глазом у ветерана красуется свежий кровоподтек. Господин Булот, с глазами, налившимися кровью, подобно разъяренному буйволу, сдерживает остальных своих приятелей, которые явно не прочь принять участие в потасовке. По столу в беспорядке рассыпаны игральные кости и мелочь. А вот, пожалуй, и причина для всего этого безобразия.

– Прекратить! – С порога рявкнул Готье. – Шпаги в ножны!

Это была его вина. Попечению лейтенанта было доверено шестеро здоровых мужчин. И пока он распивал херес в компании викария и упражнял мозги логическими головоломками, эти шестеро отчаянно скучали. Аббатство в разгар Великого поста – поистине одно из самых унылых мест на земле.

– Мне очень жаль, господа, – сообщил де Ториньон, когда его подчиненные нехотя спрятали клинки, – но нам придется задержаться в Во-ле-Серене еще по крайней мере несколько дней...

Гвардейцы хмуро переглянулись.

– ...Но это не повод изображать из себя монахов-затворников, – закончил Готье почти жизнерадостно. – Сейчас я напишу донесение Мазарини. И вы, господин Кароньяк, немедленно отвезете его в Париж. Вернетесь завтра утром. И, умоляю, прихватите с собой несколько бутылок хорошего старого вина.

Мы же, господа, завтра поутру отправимся в вояж по окрестным городкам. Говорят, где-то поблизости бродячие фигляры дают занимательные кукольные представления. И, клянусь кровью христовой, по дороге мы отобедаем в трактире. Лично я сыт по горло здешней монастырской кухней и водой из целебного источника, вместо доброго анжуйского.

«К тому же в трактирах, надеюсь, нет обычая травить посетителей» – мысленно добавил он.

Лица солдат посветлели. Планы начальства на этот раз целиком и полностью отвечали их чаяниям.

Следующие полчаса Готье провел, «упражняясь во вранье». Он решил, что о внезапной болезни викария де Вильморена можно, пожалуй, сообщить Мазарини заранее. Чтобы хоть как-то подсластить известие о том, что в смерти Клермона де Роже-Ардуэна аббат невиновен. Чему имеются свидетели, в число которых входит к тому же дама, герцогиня де Лонгвиль. Именно её охрана отправила господина Роже-Ардуэна в мир иной, по ошибке приняв за грабителя с большой дороги. Чему этот самый господин Роже-Ардуэн имел неосторожность дать повод. На самом деле Готье не был уверен, что все произошло именно так, как он излагает. Но вряд ли кто-то еще станет проверять. Да и Анна-Женевьева, распевающая дуэты с аббатом де Вильмореном, наверняка не побрезгует составить ему алиби.

За сим донесение было подписано и запечатано, сияющий Кароньяк умчался седлать лошадь, без сомнения уже предвкушая сытный ужин и жаркие объятья какой-нибудь хорошенькой мещаночки. Товарищи проводили счастливца завистливыми взглядами. Подходил к концу всего лишь второй день их пребывания в Во-ле-Серне, но гвардейцам казалось, что эта пытка смирением и унынием длится бесконечно.


Утро, с которым истосковавшиеся по свободе слуги кардинала связывали так много надежд, не задалось. Низкие свинцовые тучи, пронзительный, далеко не весенний ветер. К тому же на рассвете пошел снег. Последние причуды уходящей зимы. Несмотря на это, Готье был полон решимости во что бы то ни стало отыскать заветных кукольников. Расспрашивать в лоб господина Филиппа он не рискнул. Если именно д’Исси-Белльер – тот самый «зверь», на которого он расставляет ловушку, сейчас нельзя его вспугнуть ни малейшим подозрением. Если нет, тем более нужно быть осторожным. И не болтать лишнего в стенах аббатства.

Поэтому при встрече с бывшим помощником викария де Ториньон ограничился коротким кивком, а на многозначительный шепот «аббат Вильморен сегодня не стоял заутреннюю. Говорят, он болен» бросил еще более короткое «хорошо». Отделаться от Блеза оказалось труднее.

– Господин Вильморен заболел!

Обеспокоенный органист перехватил Готье во дворе, когда тот уже садился в седло.

– Я не врач, – на всякий случай напомнил лейтенант. – Обратитесь к мэтру Вуайэ. Это было как раз то самое имя, которое вчера назвал ему Анри.

– Лекарь говорит, простуда. – Не унимался рыжий. – Лихорадка. Погода-то сегодня какая скверная! – Он зябко передернул плечами, кутаясь в плащ. – А у вас камзол расстегнут.

Де Ториньон открыл рот. И молча его закрыл.

Ибо на какой-то миг самым натуральным образом лишился дара речи. Похоже, после истории с органом Блез в благодарность пытается о нем «заботиться». Только этого не хватало.

– И плащ совсем тонкий, – продолжал органист тоном сварливой маменьки.

– Знаете что... любезный... – пробормотал Готье, морщась, – моя матушка умерла, когда мне было четырнадцать. Сейчас мне двадцать восемь, и я давно уже не нуждаюсь в няньках, которые застегивают мне камзол. Это понятно?

И, не дожидаясь ответа рыжего, пришпорил лошадь. Тот так и остался стоять посреди двора с укоризненным выражением на веснушчатом лице.

Ворота гвардейцам отворили беспрекословно. Монах-привратник при этом даже поклонился. Видимо преподобный де Верней, пораздумав, сменил гнев на милость. И то правда, зачем лишний раз ссориться с Мазарини. Мазарини сейчас в фаворе. Пока. Вскоре очертания аббатства скрыла белая пелена, и шестеро мужчин остались наедине с метелью.


^ Автор: Taja

отправлено: 12.12.2004 19:19


Блез провожал их взглядом до тех пор, пока это было возможно.

Вообще-то стоило не проявлять заботу о ближнем своем, а вспомнить о том, что он, как-никак, тоже дворянин. Вчерашнее поведение лейтенанта в красном плаще с белым крестом заслуживало наказания. Но потом лейтенант спас ему жизнь. И это обстоятельство напрочь перечеркивало желание отомстить. К тому же Блез прекрасно понимал, что удача в данном случае будет не на его стороне. Он в драках на шпагах ради защиты так называемой дворянской чести никогда участия не принимал. Его вообще мало что в этой жизни интересовало – вполне довольно было того, что есть Бог, Музыка, крыша над головой и кусок хлеба на обед. Все, что свыше, господин дю Мулен воспринимал как милость Господню. Например, его появление в Во-ле-Серне. Оказывается, преподобному де Вернёю было известно имя Блеза как одного из лучших органистов королевства. И он взял его к себе. Защитил от унизительных долгих поисков работы. А в аббатстве рядом оказался еще и викарий де Вильморен – знаток музыки, сам страстный любитель поиграть на клавесине, и просто хороший человек.

Потому Блез искренне волновался за здоровье приятеля.

Выпросив у мэтра Вуайэ мешочек с целебными травами, облегчающими страдания больных лихорадкой, дю Мулен направился в келью ко второму викарию. За те два с лишним часа, что он не видел Анри, тому стало еще хуже.

Глаза Анри открыл через силу, и лишь тогда, когда Блез по случайности уронил бронзовый подсвечник.

– Приветстствую... – сиплым шепотом поприветствовал приятеля отец Вильморен.

– Как вы?

– Жив... Дайте воды... Той, что у вас...

Блез торопливо принес кувшин из своей комнаты. Анри не без труда приподнялся, опершись рукой на столбик кровати.

– Слушайте меня, Блез... воду будете приносить мне вы. Сами. Так надо... Только воду. К ночи мне станет совсем плохо. Я попрошу вас остаться здесь. И никого, кроме Вуайэ, не впускать. Слышите? Вуайэ или шевалье де Ториньон. Ну, преподобный – не в счет...

Куда уж хуже! Анри и так был сам на себя не похож – глаза запавшие, совершенно черные и неестественно ярко блестящие; скулы горят болезненным ярким румянцем, а остальная часть щеки бледная; губы потрескались и распухли.

– Кроме того, когда у меня высокая температура, я несу всякий бред... Не обращайте внимания...

Блез пообещал.

Но «не обращать внимания» на это оказалось трудно. Через полчаса после краткого разговора викарий окончательно провалился в пелену лихорадочного беспамятства. Блез вполглаза читал «Исповедь» Блаженного Августина, и через каждые десять минут протирал пылающий лоб Анри тряпочкой, смоченной в растворе уксуса.

Виллеру в бреду бормотал молитвы на латыни. Анри – тоже, но эти молитвы перемежались жуткими солдатскими проклятьями, от которых Блеза перекашивало, и он начинал торопливо креститься и призывать на помощь Мадонну. Святая Дева снисходила до просьбы органиста, посылая Анри успокоение хотя бы на некоторое время. Затем больной вновь начинал метаться и нести чушь. Ругал какого-то болвана Леблана, который не прочистил мушкет, просил некую Мадлену пока не приставать к нему с ласками, некую Мари – напротив, поцеловать еще раз... затем вспомнил какого-то Франсуа, который не дал ему покататься на коне, назвал кого-то невидимого предателем и последним болваном... Помянул орган, а следом – почему-то Мазарини и Ее Величество королеву Анну...

И, наконец, затих, тяжело дыша и высвободив из-под одеяла обе руки. Ладони викария были очень горячими и сухими.

Блез с жалостью покачал головой и вновь потянулся к плошке с уксусом. Когда он очередной раз обтирал больному лоб, грудь и руки, до органиста дошел смысл фразы про воду, которую следовало приносить из колодца, не доверяя это никому.

Музыкант подскочил на месте, выронил губку и обратил взор к распятью в изголовье кровати.

Пресвятой Иисусе!

Кто может желать Анри смерти? Ведь викарий не иначе как опасается, что ему дадут отраву, растворенную в пище!

Блез грохнулся на колени перед распятием. А что ему еще оставалось делать?..


^ Автор: Готье де Ториньон

отправлено: 12.12.2004 22:49


Пока простуженный викарий мучился от жара, гвардейцы кардинала всерьез страдали от холода. По земле змеилась поземка, а снег был совсем не такой, как, например на Рождество, – мягкий, пушистый неторопливо плывущий с небес. Нет, мелкий острый и колючий, словно колотый лед. А проклятый ветер при каждом новом порыве загонял тысячи этих крохотных злых иголок то за шиворот, то в рукава, а то и слезящиеся от холода глаза людей.

– Ну и метель, – пробурчал Трюдо, опуская поля шляпы. Вчерашний кровоподтек под глазом гвардейца превратился в роскошный синяк.

– К обеду распогодится, – бодро заявил Готье. – ветер разгонит тучи. Еще солнцем успеем полюбоваться на закате.

На самом деле он далеко не был убежден в своих словах. Но тут, как говорится, главное уверенность в голосе. Остальное не важно.

– Давайте-ка для начала позавтракаем в Санлисе, господа.

До города было недалеко, а мысль о жарко пылающем камине и поросенке, исходящем соком на вертеле, в состоянии согреть человека даже в снегопад. Неожиданно де Бовиль предостерегающе поднял палец.

– Слышите!

Сквозь мутную пелену снега и правда доносились приглушенные ветром голоса.
– Чертыхаются, – удовлетворенно заметил Трюдо.

– Будешь тут... чертыхаться. По такой погодке.

А вскоре на фоне белесого неба и такой же белесой земли проступили темные очертания опасно завалившейся на бок кареты. И силуэты троих бедолаг, которые, всячески помогая себе ругательствами, пытались вытащить экипаж из грязи.

– Завязли господа, – тихо позлорадствовал де Бовиль, морщась от очередной порции снежной крошки, обжегшей щеки.

– Чего радуешься. – Трюдо оказался гораздо более дальновидным, чем приятель. – Господа завязли – нам вытаскивать...


Когда поутру принцесса Конде выглянула в окно, первой мыслью было: «Сам господь препятствует моей глупой затее» Над Парижем безумствовал снегопад. Одна беда – Шарлотта-Маргарита всегда была упряма. Даже в отношениях с Богом. Чем больше препон жизнь ставила не её пути, тем настойчивее делалась эта женщина в достижении цели. Если, еще поднимаясь с постели, принцесса сомневалась, стоит ли мальчишка, порвавший с ней семь лет назад, поездки в Жируар, то сейчас она была твердо уверена, что поедет. Назло собственным сомнениям, людской молве и погоде. Сборы были недолгими, – только самое необходимое. В попутчики – кучер и двое лакеев, из особо «преданных», тех, что всегда держат язык за зубами. Бандитов Шарлотта-Маргарита не опасалась, полагая, что герб Конде на дверце кареты защищает лучше, чем дюжина шпаг и мушкетов. Это имя было слишком хорошо известно во Франции, чтобы кто-то из проходимцев рискнул поднять руку на особу королевской крови. Единственное, что не приняла в расчет женщина – матери-природе нет дела до гербов. Когда до Во-ле-Серне было уже рукой подать, погода сделала свое дело. Карета, угодив колесом в подмерзшую на ветру грязную канаву, осела на бок. Судя по последовавшему за этим скрежету и удару, от которого спокойная дремота герцогини в один миг обернулась жестким падением с сидения, ось не выдержала рывка, и колесо попросту отскочило.

– Матье?! – Экипаж накренился так, что Шарлотта судорожно вцепилась в дверцу, опасаясь, что та сорвется, и она, дочь констебля Франции Монморанси, во всех своих украшениях и нарядах вывалится прямо в ледяную грязь. – Матье, что происходит?!

– Мы застряли, ваше высочество! – Голос кучера был зол и испуган одновременно. Он прекрасно понимал, что сил всего трех мужчин явно недостаточно, чтобы спасти карету. И что суровая хозяйка шкуру с них спустит за эту оплошность.

Так что появление на дороге шестерых всадников слуги Конде восприняли не иначе, как милость Господню. И тут уж, как говорится, не до цвета мундиров.


отправлено: 13.12.2004 08:14


– Что у вас случилось, господа? – Спросил Готье. И только потом разглядел герб – характерный голубой щит с тремя золотыми лилиями и красной полосой между ними. Лейтенант невольно стиснул зубы. Кого еще занесло в Во-ле-Серне на этот раз? Неужели самого принца Генриха? Нет, не может быть. Мужчина, будь он хоть трижды принц, не стал бы отсиживаться в экипаже, дожидаясь, пока слуги вытянут его из канавы. Значит...

Порыв ледяного ветра ударил ему в лицо, но де Ториньон не почувствовал холода.

«Ты хотел, – съязвил он мысленно, – принять должность при дворе и при этом надеялся никогда не встречаться с одной из первых дам королевства?..».

– Колесо, сударь, – голос кучера вывел шевалье из оцепенения. – Тут ремонта на несколько минут, если бы только мы могли поднять карету.

Лейтенант понимающе кивнул, и спешился. Гвардейцы с унылыми физиономиями последовали примеру командира. Им предстояло забраться почти по колено в стылую грязь только для того, чтобы оказать услугу особе королевской крови. Вот незадача. К тому же принцы и принцессы как раз из тех, от кого никогда не дождешься благодарности. Нет, сегодня, по мнению Трюдо, выпал на редкость неудачный день!

Для девяти мужчин дорожный экипаж, даже с женщиной внутри, небольшой груз. К счастью Матье не солгал. Когда карета оказалась на твердой земле, он, как и обещал, мигом ловко приладил на место злосчастное колесо.

– Благодарю вас, шевалье де Ториньон.

Готье не мог видеть лица женщины, только неясный силуэт за задернутым занавеской окном и глубокое грудное контральто. Формальная фраза благодарности. Простой лейтенант вряд ли может рассчитывать на большее. Удивительно, что она все еще помнит его имя.

– Всегда к вашим услугам, ваше высочество.

Де Ториньон почтительно снял шляпу, и теперь Шарлотта имела возможность рассмотреть его без помех. Мальчик стал мужчиной. Крепче, шире в плечах. Старше. Он еще в том счастливом возрасте, когда «старше» не означает «старый». В отличие он неё.

«Это знак свыше, – мысли принцессы кружились, словно метель за окнами кареты. – Мне даже не пришлось его разыскивать»...

Лейтенант продолжал стоять с непокрытой головой, и в темные волосы мужчины быстро забивался снег. Снежинки, падающие на лицо, таяли, превращаясь в холодные капли. Готье машинально утерся, на скуле остался грязный мазок. Шарлотта на миг закрыла глаза. Стало еще хуже. Вот точно так же, как сейчас этот февральский снег, кружилась когда-то над Фонтенбло метель из опадающего яблоневого цвета. Младший де Ториньон, сейчас, по прошествии лет принцесса, как ни старалась, не могла вспомнить его имени, – младший де Ториньон, восемнадцатилетний черноволосый красавчик, слыл отчаянным задирой и бабником. Строгий родитель отправил отпрыска в столицу делать придворную карьеру без присмотра. Но когда слухи о шалостях любимого чада докатились до родной Пикардии, решил проявить запоздалую строгость. И отослал в Париж и старшего сына тоже. Поучить уму-разуму брата. Этот выглядел настоящим провинциалом. Черный камзол не по моде, непокорная копна темных волос, которой, казалось, никогда не касались щипцы для завивки, и совершенно особенный, настороженный взгляд, присущий обычно человеку «из маленького городка», который внезапно попадает в шумную толпу совершенно чужих ему людей.

Кажется, это был первый большой выезд на королевскую охоту в том году. По такому случаю в Фонтенбло собрался весь двор. Дамы, проскучавшие зиму в устоявшемся кругу парижских салонов, жадно вглядывались в новые лица.

«Неправда ли, в нем что-то есть», – томно протянула госпожа де Немур, пристально разглядывая молодого человека, чьи темные волосы и одежда были почти полностью засыпаны белыми лепестками...

– Вам нужно еще что-нибудь, ваше высочество?

Он стоял и почтительно дожидался разрешения вновь раствориться в снежной круговерти.

«Нужно ли мне еще что-нибудь? Если бы ты знал...»

– Окажите мне любезность, шевалье, – Голос Шарлотты-Маргариты был натянуто-ровным, отстраненным. – Сопроводите меня в Жируар. Еще одного сломанного колеса я просто не переживу.

– Как вам будет угодно...

Трюдо услужливо протянул лейтенанту поводья.

– Погодите, сударь. – Принцесса дернула за шелковый шнур у окна, и вымуштрованные лакеи, заслышав звон маленького колокольчика, тут же развернули специальную лесенку-подножку и приглашающе распахнули дверцу экипажа. – Оставьте лошадь на попечение ваших людей и садитесь в карету.

Готье многозначительно покосился на свои измазанные грязью почти до отворотов ботфорты.

– Лучше я все-таки поеду верхом.

– Не спорьте со мной, шевалье. И поторопитесь, иначе нас всех полностью занесет снегом.


отправлено: 14.12.2004 05:26


– Я вижу, на вас гвардейский мундир... – Принцесса первой нарушила молчание. Она, как-никак, была хозяйкой этой крохотной, мерно покачивающейся на рессорах обители, неторопливо плывущей сквозь снегопад.

– Хотите поговорить о политике, ваше высочество?

Шарлотта улыбнулась. Он никогда не был учтивым. Значит, так и не стал.

– Вовсе нет. Вы знаете, шевалье, что вы умудрились измазаться грязью буквально с ног до головы. Возьмите платок. Впрочем, постойте. Я сама.

Она осторожно протянула руку и легко провела по щеке де Ториньона ароматной прохладой надушенного батиста. Ткань такая тонкая, не удержать. Платок медленно выскользнул из пальцев женщины, а ладонь на какой-то миг задержалась. Готье закрыл глаза. Просто наслаждаясь теплом прикосновения.

«Кто вас любил эти семь лет, шевалье? Кого любили вы?..»

– Не боитесь замараться, ваше высочество?

– Вы знаете, что нет...

В свежескошенной траве было полно васильков. А Шарлотта-Маргарита, простоволосая, в венке из полевых цветов казалась совсем юной. Ни один, самый придирчивый ценитель женской красоты не дал бы этому хрупкому белокурому созданию сорока лет.

– ^ Господи, я чувствую себя не принцессой, а какой-то пастушкой. И перестаньте жевать ежевику, Готье. У вас уже губы синие.

– Не боитесь замараться, ваше высочество?

– ^ Вы знаете, что нет...

«Вот так просто, словно они расстались только вчера, а не много лет назад. Крепость капитулирует без единого выстрела. Это все потому, что я не верю в совпадения.

А где-то бродит неуловимый кукольник, носит шифрованные записочки... Ну и черт с ним, с этим кукольником. По крайней мере, сейчас...»

– Прикажите остановить карету, ваше высочество, – шепотом велел де Ториньон, торопливо расстегивая ворот. – Мне кажется, вы не так уж и спешите в Жируар.

– Что вы делаете, шевалье? – В голосе принцессы Конде прорезалась неожиданная тревожная хрипотца.

– То, чего вы от меня ждете, сударыня. Разве нет?

Шарлотта вновь торопливо дернула за шелковый шнур у окна. Кучер, повинуясь приказу госпожи, натянул вожжи, и экипаж послушно остановился.

– А вы стали циничным, Готье, – пробормотала она, побледнев.

Сердце мадам Конде гулко стучало где-то в горле, а по животу вниз устремилась горячая волна предвкушения.

«Боже милосердный, я веду себя, как девчонка. В мои-то годы. А ведь он до меня еще даже не дотронулся...»

– Стал? – Не переставая раздеваться, де Ториньон позволил себе мимолетно удивиться. – Я всегда был циничным, мадам. Просто в молодости, наверное, это не так заметно...

Он опустился на колени перед принцессой. Послышался шелест юбок, и через миг Шарлотта почувствовала ласковое тепло мужских ладоней на бедрах. Она судорожно вцепилась ногтями в бархатную обивку сиденья. От возбуждения её начинала бить дрожь.

– Шевалье...

– Это означает «нет»?

Готье уверенно раздвинул женщине колени, и та невольно подалась ему навстречу.

– Нет... Не останавливайтесь, черт вас побери.

– Принцесса, да вы ругаетесь, как сапожник! Я такого не помню.

– Готье!

Мужчина откликнулся на её зов, более походящий на стон, страстным поцелуем...


– О чем вы думаете, шевалье? – Спросила Шарлотта-Маргарита четверть часа спустя, ласково перебирая тонкими пальцами влажные волосы вновь обретенного любовника.

– Гм... О ваших слугах и моих людях, ваше высочество, – де Ториньон лениво потянулся за рубашкой. – Я думаю, они там на улице вконец окоченели.

Принцесса, закусив губу, отвесила ему легкую пощечину.

– О слугах? И это вы называете любовью, сударь?!

– Не берусь судить, мадам. Из-за недостатка опыта. У большинства моих женщин я даже не удосужился спросить имя. На войне, как на войне.

– Как мило. Так и насиловали их безымянными?

Готье тихо рассмеялся.

– Желаете пикантных подробностей из моей жизни, ваше высочество?

– Да, желаю. – Мадам Конде, улыбаясь, оперлась на локоть. Она не спешила приводить в порядок ни платье, ни прическу. – Причем за все семь лет. И оставьте в покое свою рубаху. Мне нравится смотреть на вас. Без неё.

Тонкие пальцы герцогини продолжали медленно выписывать замысловатые узоры на коже де Ториньона. На плече, вокруг свежего шрама, на ключице, на груди.

– Я подхвачу лихорадку, – заметил мужчина с насмешливым укором. – К тому же, если вы будете продолжать меня дразнить, мы никогда не доберемся до Жируара, а ваши и мои люди превратятся в ледяные статуи. Неужели в вас нет ни капли сострадания?

Шарлотта, поморщившись, вновь взялась за шелковый шнур.

– Как хотите, шевалье. Но должна вас предупредить, что в Жируаре вам придется немного задержаться. – Глаза принцессы многозначительно сверкнули. – Ах, да, мы отвлеклись от темы. Так что вы делали с этими несчастными безымянными женщинами?

– Н-ну... Не насиловал конечно. Должен вас разочаровать. Просто не давал никаких обещаний и не требовал обещаний взамен. Назовем это союзами одной ночи...

– И что же, за все это время... Ни одна красавица так и не смогла сподвигнуть вас на что-то большее, чем «одна ночь»?

– Не забывайте, у меня был весьма поучительный парижский опыт.

– Надеюсь, вы не меня имеете в виду.

– Не вас. Своего брата.

– Понимаю. Значит, вы не из тех мужчин, шевалье, которые готовы умереть ради женщины?

– Я не люблю доводить дело до крайностей, ваше высочество. И предпочитаю держаться подальше от дам, которые хотят, чтобы ради них кто-то умер. Я видел достаточно смерти...

– Это потому что вы не влюблены, Готье. – Шарлотта с трудом отвела взгляд от его лица, и теперь задумчиво смотрела в окно. В белое кружение снегопада. – Признайте, что вы никогда не были влюблены. Поэтому в вас говорит разум, а не сердце.

Де Ториньон осторожно поцеловал женщине запястье.

– Не просите у меня больше, чем я могу дать, ваше высочество.

– Я все понимаю, шевалье. Тело, но не душу. Что ж, я всегда был грешницей. Забудем о душе!

Потом они просто долго и с упоением целовались.


^ Автор: Анна-Женевьева

отправлено: 15.12.2004 19:34


В замке Жируар тем временем накрывали на стол к завтраку. То ли по случаю прескверной погоды, то ли еще по какому досадному обстоятельству, все господа решили подольше поваляться в постелях. Все, кроме Виллеру. Шевалье с присущей ему методичностью встал в половине шестого утра, привел себя в порядок и погнал охранников на ставшую традиционной тренировку. К части Виллеру нужно сказать, что никто из его людей даже не возмутился. Все понимали – так надо. После занятия им непременно дадут возможность как следует передохнуть и сытно позавтракать. А активные движения не дадут никому замерзнуть.

Мари-Камилла проспала потому, что забылась неспокойным сном только под утро. Всю ночь она провела попеременно у распятия на стене, за вышивкой и перелистывая страницы книги. Что читала – не помнила. Неважно было. Ее мысли вновь и вновь возвращались ко вчерашнему разговору с Анри. Она была уверена, что сегодня он и герцогиня, наконец, признаются друг другу в возникших чувствах. А что дальше – одному Богу ведомо... Думала Мари-Камилла и про Виллеру. Впрочем, его личность теперь занимала ее ум почти постоянно.

Анна-Женевьева не вышивала и не читала. Вечер, проведенный в компании кузины и Виллеру за карточным столом, показался девушке бесконечно долгим и удивительно пресным. Поэтому она пожаловалась на головную боль и ушла к себе. Госпоже де Лонгвиль тоже было о чем подумать. Точнее, о ком. Вчерашнее утреннее происшествие окончательно выбило девушку из состояния равновесия. Да, она всего лишь поцеловала аббата. Всего лишь... Но ее губы горели до сих пор, и она с абсолютной точностью могла бы показать, куда именно легли ладони Анри, когда он поддерживал ее на лестнице. Та странная, томящая волна, которая окатила ее, когда он обнял ее, была чарующей и пугающей одновременно. Это волшебное ощущение хотелось повторить и продлить. И дорого бы она отдала за то, чтобы «повторить и продлить» случилось как можно скорее. Ей впервые захотелось, чтобы мужчина целовал ее и касался руками ее тела. Желание было столь острым и столь откровенно греховным, что девушка полночи провела в молитве, и легла в постель лишь тогда, когда услышала, что Виллеру проверяет посты охраны.

К завтраку дамы вышли с осунувшимися, бледными лицами. Мари-Камиллу познабливало. Анна-Женевьева смотрела на всех потусторонним взглядом. Виллеру деликатно делал вид, что ничего не замечает.

Они еле-еле успели разделаться с горячим, когда с улицы донесся шум и крики. Мари-Камилла, пожав плечами, подошла к окну. Виллеру последовал за ней.

– Что там? – спросила молодая герцогиня, сердце которой тревожно сжалось. Она допустила до себя грех, и теперь совершенно искренне ждала наказания.

– К нам гости! – не оглядываясь, сказала госпожа де Ларди-Коломьер. – Я сказала – «к нам», а не «ко мне». С десяток красных мундиров гвардейцев его высокопреосвященства и ваша матушка, ее высочество принцесса Конде собственной персоной. В сопровождении лейтенанта гвардейцев в данную минуту покинула карету и смотрит на окна... Эй, Буживаль, срочно распорядитесь, чтобы накрывали на стол в большой гостиной по праздничному церемониалу. И быстро что-то готовили из того, что есть...

Анна-Женевьева торопливо присоединилась к кузине и Виллеру. Впрочем, Мари-Камилла бросилась отдавать дальнейшие распоряжения прислуге, а Анна-Женевьева порывистым движением обняла Виллеру за плечи и почти прижалась к нему. Она опасалась, что та, запретно-сладкая волна вновь нахлынет на нее – ведь Виллеру тоже был мужчиной, но ничего подобного. Ровным счетом никаких пугающих ощущений. Ощущение покоя и уюта, как в объятиях Луи.
– Что с вами, ваше высочество? – тревожно спросил Виллеру.

– Мне страшно... – призналась герцогиня.

Виллеру вздохнул и слегка погладил Анну-Женевьеву по волосам.

Птица снова увидела клетку и заметалась. Бедная девочка... Неужели она боится и собственной матери? А ведь похоже на то.

Но в следующую минуту внимание Виллеру отвлекла фигура лейтенанта гвардейцев. Господин де Ториньон собственной персоной. Да еще и сопровождающий принцессу Конде. Что, Мазарини внезапно воспылал любовью к этому дому, и посылает своих гвардейцев охранять личные экипажи? Весьма любопытно... Их с Анной-Женевьевой никто не сопровождал. Что могло случиться за это время в Париже, чтобы представительница дома Конде попала в такую милость к его высокопреосвященству?

Герцогиня молча убрала руки и мягко отстранилась. Лицо ее было бледным, губы подрагивали. Да, она в самом деле боится собственной матери. С принцессой Конде Теодор не был знаком, а по редким высказываниям герцога Энгиенского невозможно было понять, насколько хорошо он относится к Шарлотте-Маргарите. Вот о сестре он говорил часто и с любовью, а мать упоминал редко и без особой приязни.


отправлено: 15.12.2004 20:02


Шарлотта-Маргарита появилась в комнате, распространяя вокруг себя особый аромат холодного воздуха, слегка разбавленный запахом лаванды. Принцесса обожала различного рода парфюмерные изыски, и славилась своим чувством меры в этом вопросе. Ее духи подчеркивали элегантность, не были навязчиво резкими и соответствовали статусу.

– Доброе утро! – на лице гостьи горел прелестный румянец, делавший ее моложе и красивее. – Мари-Камилла, надеюсь, я не помешаю вам, если поживу тут несколько дней? Я без приглашения, по-простому... Захотелось отдохнуть от Парижа, от суеты. К тому же идет Великий пост, а у вас тут под боком Во-ле-Серне и Пор-Руайяль...

– Всегда рада! – Мари-Камилла вступила в роль радушной хозяйки. – Присоединяйтесь к нашей трапезе. Сейчас накроют на стол в большой гостиной.

– К чему такие церемонии? – фыркнула принцесса. Хотя видно было, что она польщена тем, что ее встречают как положено. – Мы с вами родственницы, милая Мари-Камилла. Хотя... признаться, я зверски голодна! И мои спутники – тоже! О, совсем забыла! Лейтенант гвардии Готье де Ториньон, мой давний хороший знакомый. Мы случайно встретились по дороге. Если бы не его помощь, я бы замерзла, не доехав до вас! У кареты сломалось колесо...

Принцесса болтала без умолку и столь же непрерывно улыбалась, глаза ее сверкали. Молодая герцогиня смотрела на мать с нескрываемым изумлением. «Приехавшая по-простому» Шарлотта-Маргарита – это было что-то новое.

А сопровождающего ее лейтенанта Анна-Женевьева узнала тотчас, и изумление девушки достигло предела. «Давний хороший знакомый» ни разу не появлялся у них на Петушиной улице. Мать никогда не говорила о нем... Или она просто забыла? Во всяком случае, появление шевалье в компании принцессы окончательно сбило герцогиню с толку. Оставалось лишь молча смотреть на мать и хлопать глазами.

– Здравствуйте, моя милая дочь! – чопорно сказала принцесса.

Вот это было уже привычно. Сухое приветствие, церемонный поклон. Правда, сегодня и в привычном проскользнуло что-то новое. Легкий оттенок смущения. Словно Шарлотта-Маргарита стеснялась того, что у нее совсем взрослая дочь, замужняя дама.

Традиционного поцелуя в лоб не последовало.

– Господин де Ториньон, это – Мари-Камилла, маркиза де Ларди-Коломьер, хозяйка замка.

Лейтенант молча поклонился.

– Рада видеть вас! – сказала госпожа де Ларди-Коломьер.

На этом церемония приветствий и знакомств была закончена, поскольку шевалье де Виллеру принцесса уже видела в Париже. Теодор не ждал от нее ничего, но Шарлотта-Маргарита пребывала, видимо, в превосходном настроении. Она снизошла до любезной улыбки.

– Господин де Виллеру, как ваше здоровье?

– Прекрасно, ваше высочество.

Принцесса засмеялась. Виллеру невольно отметил, что герцогиня смеется иначе, чем ее мать.

– О, можно проходить к столу! – Мари-Камилла распахнула двери в соседний зал. – Господин де Ториньон, у нас тут не церемонятся. Мы – необтесанные провинциалы, и не делаем различий между герцогами и простыми шевалье. Зовите к столу ваших товарищей. Верно, они зверски замерзли.

Принцесса опять улыбнулась.

– Да, зверски! – протянула она не то с сочувствием, не то, напротив, с ехидцей. И оглянулась на Ториньона.

Анна-Женевьева уловила этот взгляд, и почему-то нахмурила брови. Чуть-чуть. Почти незаметно. Глаза матери продолжали сиять. Так принцесса смотрела на мужа, принца Конде. Давно. Когда нынешняя герцогиня де Лонгвиль была ребенком. К несчастью для принцессы, ребенком наблюдательным.


отправлено: 15.12.2004 20:22


Завтрак, таким образом, плавно перетек в обед. Разумеется, гвардейцы его высокопреосвященства оказались людьми воспитанными, и сидеть за одним столом с принцессой Конде сочли за слишком высокую для простых дворян честь. Им накрыли отдельно, внизу. Причем Мари-Камилла успела шепнуть на ухо Ториньону, что их там развлекут по полной программе и дадут что-то более существенное, чем рыба, фрукты и вино.

Виллеру обедать отказался и пошел проверять посты. Ториньон не совсем понимал, кого тут можно так усиленно охранять, но это было не его ума дело. Гораздо больше его волновала мадам Конде.

– После обеда можно будет отдохнуть, – сказала Мари-Камилла, перекладывая на свою тарелку очередную порцию креветок. – Вам уже готовят комнату, ваше высочество.

– Шарлотта. Просто Шарлотта, – принцесса мило наморщила носик. Положительно, происшествие в карете разом скинуло с нее лет пятнадцать без всяких там омовений в источнике. Знаменитый темперамент семьи Конде давал о себе знать, годы ничуть не остудили кровь «просто Шарлотты».

Ториньон посмотрел на еще одну представительницу этого славного рода.

Анна-Женевьева никуда, кроме тарелки, не смотрела. Даже глаз не поднимала. Скромница-разумница, маменькина примерная дочка. Интересно, как она отреагирует на записку? Ибо шевалье вовсе не собирался ждать, когда аббат Вильморен отдаст душу Господу. Записки, написанные наспех в критические моменты, нужно тотчас передавать по назначению. А то, чего доброго, их отправитель пожалеет о своем мимолетном порыве!


^ Автор: Готье де Ториньон

отправлено: 15.12.2004 22:12


Готье был уверен – если достаточно долго и пристально разглядывать женщину, рано или поздно даже скромнейшая из монахинь не выдержит и глянет на тебя в ответ. Анне-Женевьеве выдержки было не занимать, поэтому эта игра в гляделки продолжалась почти до десерта. Наконец, голубые глаза герцогини де Лонгвиль оторвались от созерцания творений выдающегося повара Мари-Камиллы и с вызовом встретились с насмешливыми серыми. Готье едва заметно кивнул головой в сторону двери, надеясь, что дочь Шарлотты-Маргариты – женщина не только сдержанная, но и сообразительная.

– Милые дамы, примите мои извинения. Позвольте вас оставить. Совсем запамятовал, мне нужно срочно отдать кое-какие распоряжения моим людям. – Де Ториньон с самым деловым видом поднялся из-за стола. Он никогда не любил десерты, тем более что главный десерт для него, судя по всему, еще впереди. Принцесса Конде явно настроена решительно. И не постесняется ни хозяйки дома, ни собственной дочери.

– Надеюсь, вы не ищите повод, шевалье, оставить нас вовсе без мужского общества? – Тут же осведомилась Шарлотта, торопливо откладывая в сторону серебряную вилку. Она, похоже, тоже была неголодна.

– Что вы, ваше высочество. Я намерен стоически вынести пылкость вашей признательности, – хмыкнул Готье.

Мари-Камилла удивленно покачала в пальцах бокал. «Давний хороший знакомый» от