Реферат: Ирвин Уэлш кошмары аиста марабу ред Фиш Санкт-Петербург 2003

электронная версия © krnr, 2003 http://metalism.narod.ru





Irvine Welsh


MARABOU
STORK

NIGHTMARES


VINTAGE
Ирвин Уэлш


КОШМАРЫ
АИСТА

МАРАБУ


Ред Фиш

Санкт-Петербург

2003


УДК 821.111-311.1Уэлш

ББК 84(4 Вел)-44

У98


Irvine Welsh

Marabou Stork Nightmares

Copyright © Irvine Welsh


Права приобретены у издательства «Vintage» через ли­тературное агентство «Andrew Nurnberg»


^ Ирвин Уэлш
У98 Кошмары Аиста Марабу: Роман / пер. с англ. Д. Симановского. — СПб.: Изд-во Ред Фиш, 2003. — 304 с. — (Серия «Ин­терзона»).


Рой Стрэнг находится в коме, но его сознание переполнено воспо­минаниями. Одни более реальны — о жизни Эдинбургских окраин — и переданы гротескно вулыарным, косным языком. Другие — фантазия об охоте на африканского аиста марабу — рассказаны ярким, образным языком английского джентльмена. Обе истории захватывающе инте­ресны как сами по себе, так и на их контрапункте — как резкий кон­траст между реальной жизнью, полной грязи и насилия, и придуман­ной — благородной и возвышенной. История Роя Стрэнга — шоки­рующий трип в жизнь и сознание современного английского люмпена.


ББК 84 (4 Вел)-44


© Д. Симановский, перевод, 2001

© Т. А. Казакова, перевод стихов, 2001

© Издательство Ред Фиш, 2001

ISBN 5-901582-02-0 © И. Дукина, обложка, 2001


Триш, Дэйви, Лоре и Шону.





Предисловие
Еще раз спасибо. В первую очередь и са­мую глубокую благодарность выражаю Анне по причинам, которым можно было бы по­святить все книги на свете, так и не отдав должного.

Затем Кении Мак-Миллану и Полу Рики за то, что они снабдили меня массой идей для этой книги и предоставили бОльшую часть ин­формации, необходимой для выполнения этого замысла; спасибо многочисленным парням из Восточного сектора (где раньше были ряды, а теперь, к сожалению, стоячие трибуны) за сведения знатоков. Кевину Уильямсу, Барри Грэхаму и Сэнди Мак-Нуару за то, что они пробежали рукопись своими глазами «в точку» и сделали несколько полезных замечаний. Без слов понятно, что вышеперечисленные не не­сут ответственности за множество недочетов, только вот без их вмешательства дерьмовых кусков в этой книге было бы еще больше.

Спасибо муниципалитету города Мюнхена, без чьего щедрого гостеприимства эта книга не была бы написана столь быстро.

Всем издателям, особенно Робину Робертсону, и Ники Итону, и Лесли Брюсу, лучшему редактору Западной Европы. Джефу Баратгу из «Божественной».

Моим приятелям в Эдинбурге, Глазго, Лондоне, Манчестере, Амстердаме и других местах, на которых я всегда могу положиться, что они вытащат меня в клуб, или бар, или на трибуны — немного покуролесить — всякий раз, когда мне угрожает приступ здравомыс­лия. Вы знаете, кто вы, наше вам с кисточкой всем вместе и каждому в отдельности.

Скептицизм был сформирован в Эдинбурге двести лет назад Дэвидом Юмом и Адамом Смитом. Они ска­зали: «Давайте дадим религию чер­ным, но сами не будем в нее верить». Вот где высший пилотаж.

P. R.

Мы должны осуждать больше и по­нимать меньше.

Д. Мейджер


Часть первая

Потерянные

империи


^ 1. Еще одна потерянная империя


Я. И. Джеймисон.

Нас. Было. Двое.

В этом путешествии, в путешествии на безумной скорости по странной земле на непонятной колымаге.

Меня все время тормошат, пытаются разбудить. Сказано же — не буди лихо, пока оно тихо. Но они не понимают и все время суются, куда не следует. Когда эти гниды берут­ся за свое, идут помехи, и мне приходится уходить еще глубже.

ГЛУБЖЕ. Идут

помехи

подниматься


- - Мы пришли померить тебе температуру, Рой. Сестра Нортон, у Вас судно под рукой?




постепенно

По большому, Рой.













начинаю

Пора сходить по большому.

Я теряю контроль, когда встре­вают – – – – и





— Сегодня он выглядит получше, правда ведь, сестра Дивайн? Ты пода­ешь надежды, Рой, дорогой.

Ладно-ладно, только уберите свои грабли с моей жопы.

ГЛУБЖЕ.

ГЛУБЖЕ – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – Здесь, внизу, Сэнди Джеймисон — мой лучший друг, в прошлом он — профессиональный спортсмен и опытный охотник на диких зверей-каннибалов; я заручился его поддержкой в поисках, которые веду с тех пор, как себя помню. Поскольку память у меня практиче­ски отсутствует, вояж этот мог начаться на прошлой неде­ле, а может — длится с начала времен. Есть какая-то при­чина, по которой я должен уничтожить крылатого хищника, питающегося падалью, известного как Аист Марабу, я хочу извести эту злобную тварь с просторов Африки. Меня пре­следует образ страшной птицы, крупной особи этого от­вратного вида, я знаю только одно — стервец должен пасть от моей руки.

Что касается других событий, мне непросто будет даже вспомнить, как мы с Сэнди Джеймисоном стали друзьями. Я точно знаю, что, когда я попал сюда, он мне очень помог, этого вполне достаточно. Я не хочу вспоминать, где я был раньше. Мне противно мое прошлое, размытые очертания которого совсем не хочется ловить в фокус. Здесь и сейчас, Африка и Сэнди — вот мое настоящее и будущее.

Свежий ветер дует мне в лицо. Я перевожу взгляд на компаньона, сидящего за рулем нашего джипа, и вижу — он в хорошем настроении.

Ты ведешь уже, Бог знает сколько. Давай я тебя сменю, — вызвался я.

Отлично! — ответил Сэнди, прижимаясь к обочине рядом с запыленным грузовиком.

На моей груди пристроилась огромная муха. Я прихлоп­нул ее.

Фу! Эти мухи, Сэнди, положительно гнусны!

Абсолютно, — смеется он, перебираясь на заднее сиденье. — Вот бы оглобли размять, — улыбается он и вытягивает загорелые, мускулистые ноги.

Я перебираюсь на место водителя и завожу мотор.

Эта развалюха, немного провианта и кой-какие гро­ши — вот и все наше с Сэнди имущество. Большую часть нашего состояния не так давно экспроприировал один хит­рый и, пожалуй, морально неполноценный абориген, кото­рого мы имели глупость взять проводником.

Сначала мы думали воспользоваться услугами местных парней, но те недокормленные особи, которых мы встреча­ли, выглядели вовсе неаппетитно в том смысле, что... они явно не соответствовали физическим требованиям, которые неизбежно накладывало путешествие в нашей компании. В итоге мы заручились услугами одного изворотливого мальчугана, проходившего под именем Моисей. Мы вос­приняли это как доброе предзнаменование. Действитель­ность доказала ошибочность наших ожиданий.

Моисей был родом из убогого городка, каких ютится множество по берегам озера Торто. Признаться, наше по­ложение не позволяло нам щедро расплачиваться с прислу­гой, однако обращались мы с Моисеем хорошо и едва ли заслужили подобной благодарности: этот жулик дал деру, прихватив все наши денежки и припасы.

Слабость к халяве, на мой взгляд, преобладает среди не­белых народностей, что весьма печально, однако всю вину я безоговорочно возлагаю на плечи белых колонизаторов, ко­торые, взяв на себя ответственность за

БОЖЕ, ЭТО ГРЕ-

подниматься – –

Рой, я свечу фонари-

^ БАНОЕ СОЛНЦЕ




ком тебе в глаза. Зрачок

СЛЕПИТ МНЕ

начинаю

расширяется еще замет-

ГЛАЗА – – – я





нее. Хорошо. Хорошо.

ИДИ ТЫ НА ХУЙ








— Действительно, Рой, реакция значительно лучше. Хотя, может быть, это просто рефлекс. Попробуем еще раз... нет... теперь ничего...


Конечно, вам за мной не угнаться. Здесь вы меня боль­ше не поймаете.


ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ – – – – – – – Сэнди мастурбирует на заднем сиденье, а она, знай, хохочет... да что за на хуй, что здесь происходит... почему здесь она... мы должны быть вдвоем, я и Сэнди... я уже не слежу за дорогой, а слышу только, как она смеется, и вижу в зеркале ее лицо. Она карикатурно поморщилась, когда его сперма выстрелила ей на кофточку. У нее лицо как... я хотел бы... я ревную. Я ревную Джеймисона. Мне не нравится, что она сидит там и смеется, бодрит и поощряет его; я хочу за­кричать: «На что ты там его подбиваешь, мандавоха!», но я должен сосредоточиться на дороге, ведь раньше я никогда не водил...

Я не могу отвести глаза от Сэнди Джеймисона. За щед­рым, хоть и немного топорным фасадом этого парня при­таилось целое чертово племя. Меня так и подмывает закри­чать:

— Джеймисон, ты всего лишь метафора — игра вообра­жения. Ты существуешь только у меня в голове. Мне не на что сердиться, ты всего лишь олицетворение моего чувства вины, его проекция.

Смех, да и только. Сэнди мой друг, мой проводник. Лучше друга у меня никогда не было, но...

Но теперь его член у нее во рту, головка оттягивает ще­ку, упираясь изнутри. Эта припухлость выглядит ужасно, как гримаса. Лицо Сэнди и того страшнее: он надулся и по­краснел, при этом бритая голова осталась темной, а впади­ны вокруг зеленых глаз белыми — такой вот негативчик.

— Нет, я вполне настоящий, — задыхаясь, говорит он, — мой штык во рту у твоей девочки.

В зеркале, одновременно пытаясь следить за пыльной, петляющей тропой, которую они здесь называют «доро­гой», я вижу, как ее лицо изнутри разрезает лезвие бритвы. Я понимаю, что машина, на которой мы едем, составляет теперь неделимое целое с моим собственным телом, и меня охватывает паника. Нас мотает из стороны в сторону, под­брасывает, мы взмываем стремительно вверх, в трепещу­щую стену света. Я бешено глотаю густой, тяжелый воздух, такое ощущение, будто легкие наполняются водой. Я слы­шу пронзительный крик хищной птицы, пролетевшей надо мной так близко, что чувствуется гнусный запах падали, от нее исходящий. Я собираю оставшиеся силы, чтобы спра­виться с управлением, и тут обнаруживаю, что ее уже и след простыл, а Сэнди сидит рядом со мной на переднем сиденье.

— Там стало немного тесновато, — улыбается он, по­казывая назад, где расселось какое-то японское трио — все в деловых костюмах, возбужденно щелкают фотоаппарата­ми и болтают между собой на языке, который мне непоня­тен, но и на японский непохож.

Короче, полный пиздец.

И вот в этом пиэдеце Сэнди — лучший сталкер?


ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ

Да.


Я уже чувствую себя значительно лучше. Чем глубже, чем дальше я забираюсь от них, тем лучше я себя чувствую. У Сэнди Джеймисона изменилось выражение лица, он пе­рестал быть насмешливым соперником и снова взял на себя роль преданного друга и проводника. Это означает, что я вернулся туда, где им меня не достать: в глубокие сферы собственного сознания.

Но они не оставляют своих попыток; я чувствую их да­же отсюда. Все пытаются засунуть мне в сраку еще одну трубку, или что-нибудь в этом роде, нарушая таким обра­зом мои личные... нет, только не это... смени тему, держи себя в руках.


В руках.


Сэнди


ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ – – – – – Японский бог! — воскликнул Сэнди, когда у нас перед носом, мимо ветрового стекла пролетел ни к селу ни к городу Аист Ма­рабу. Я знал, что это как раз тот, что нам нужен, но пре­следовать его бесполезно, ведь я едва управлялся с маши­ной. Кроме того, угнаться за птицей в полете невозможно, но потом мы приложим все усилия, чтобы определить место его гнездовья и уничтожить эту тварь. А пока время тер­пит, мы медленно снижаемся, со странным гидравлическим посвистыванием, чтобы приземлиться в тропических лесах.

Мне никак не справиться с управлением, Сэн­ди, — признал я свое поражение, безуспешно подергав ры­чаги и понажимав кнопки. В отчаянье я вскидываю руки. Хочется еще полетать. Кажется, что и не нужно спускаться.

Печенье осталось, Рой? — спросил Сэнди с пристрастием.

Я заглянул в пачку на панели — осталось всего три штуч­ки; значит, эта жадоба, этот вредитель сожрал почти все!

— Боже мой, Сэнди, ты сегодня прямо Робин-Бобин Барабек, — заметил я.

Сэнди залился высоким, чистым смехом.

Нервы, я так думаю. Приземляться особого желания нет, но хоть похавать можно будет прилично.

Хотелось бы надеяться!

Наш корабль неумолимо спускался, приближаясь к то­му, что сначала казалось небольшим поселением, но затем, непрерывно расширяясь вне нашего поля зрения, вдруг предстало перед нами гигантским мегаполисом. Мы пики­ровали на старое каменное здание в колониальном стиле, крыши не было — по периметру больших стен здания тор­чали лишь зазубрины битого стекла.

Мне казалось, что нашему кораблю не удастся помес­титься в проем, я напрягся в ожидании столкновения. Од­нако размеры корабля, похоже, изменились в самый раз, чтобы вписаться, и мы пролетели. Мы приземлились в весьма пристойной зале готической каменной кладки. В здании, очевидно, размещалось какое-то учреждение. Его великолепие наводило на мысль о безбедном прошлом, а жалкое состояние, в котором оно содержалось, указывало на нищенское и куда менее цивилизованное настоящее.

Думаешь, нам сюда можно? — неуверенно спросил Сэнди.

А почему нет, мы же исследователи, разве не так? — ответил я.

Выбравшись из машины (теперь наше средство пере­движения стало похоже на машину, обыкновенный семей­ный «седан»), мы заметили, что вокруг бесцельно бродит множество людей, а наше появление осталось без внима­ния. Под ногами хрустело разбитое стекло. У меня разы­грался нешуточный приступ паранойи: мне показалось, что аборигены могут повесить на нас разбитую крышу. Нашей вины здесь не было, однако косвенные улики могли натра­вить на нас беспринципную шайку злобных чиновников коррумпированного режима, каким в большей или меньшей степени является всякий режим. У меня не было абсолютно никакого желания забираться обратно в наше транспортное средство, впрочем, как и у Сэнди, — так решительно вы­таскивал он свой рюкзак, содержащий половину наших за­пасов. Я последовал его примеру и закинул свой за плечи.

Вот так шоу, — заметил я, повернувшись к Сэнди, который наблюдал за происходящим с усиливающимся чув­ством отвращения. Два белых прошли прямо рядом с нами,
полностью проигнорировав наше присутствие. Я уже начи­нал питать надежды, что, может быть, мы невидимы, но тут Сэнди взревел:

Возмутительно! Я, бывалый исследователь и про­фессиональный футболист, требую, чтобы меня приветст­вовали как подобает!

Ладно тебе, Сэнди, — улыбнулся я. Пытаясь уте­шить друга, я положил ему руку на плечо.

Этот возглас, естественно, способствовал тому, что нас наконец заметили, что, впрочем, выразилось лишь в том, что некоторые из присутствующих граждан стали вести се­бя враждебно, в особенности банда молодых головорезов, которые стали бросать на нас оценивающие взгляды.

Три тысячи чертей.

Ебическая сила.

— Сэнди — настоящий enfant terrible британского фут­бола, — промямлил я,

пытаясь объяснить. поднимаюсь — Все в порядке, Рой?

И тут я почувствовал
что-то – – – – – – – – я


^ Я ЧТО-ТО ЧУВСТВУЮ, ДА, Я ЧУВСТВУЮ, НО ВЫ, СУКИ, ИДИТЕ НА ХУЙ И НЕ ВОЗВРА­ЩАЙТЕСЬ, ВАМ НИКОГДА МЕНЯ НЕ ДО­СТАТЬ


ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ – – – – Сматываем­ся, Сэнди, — кивнул я ему, заметив, что парни из шайки помрачнели и – – – – я поднимаюсь – – – – черт, я опять потерялся — ОПЯТЬ ЭТИ СУКИ, ОСТАВЬТЕ ВЫ МЕНЯ В ПОКОЕ. Сейчас я чувствую, как в руку мне вонзается клюв, кто это, если не Аист Марабу; это мой укол, химические препараты, но не те, что затуманивают и успокаивают мой мозг, не те, от которых я забываюсь, нет, от этих я вспоминаю...

О Боже, и что же я так хорошо помню...

^ Лексо сказал: главное — не расколоться. Не должен никто обосраться; в конце концов, эта шлюха сама на­просилась. Как она себя вела, какой шум создавала во­круг своей задницы, не мы, так другие ее бы выебали. Ну да, потрепали сучку немного, но ведь нас оправдали, бри­танское правосудие и все такое. Ну, не повезло, выбрала не лучшее место, не лучшее время, в конце концов, это все Лексо виноват...

...смени тему... хватит об этом. Я должен охотиться на Аиста, он олицетворяет весь ужас, всю испорченность. Ес­ли я убью Аиста, я задушу испорченность в себе. Тогда я буду готов выйти отсюда, проснуться, занять свое место в обществе, ну и все такое. Ха. Они будут в шоке, когда увидят, как этот полутруп, горсть разлагающейся плоти и кос­тей, вдруг встанет и скажет: — Здорово, пацаны! Ну, как вам фокус?

— Здорово, сын!

^ ЕБАТЬ! ОПЯТЬ ОНИ. СНОВА И СНОВА. ОНИ СЧИТАЮТ, ЧТО МНЕ ПОСТОЯННО НЕ­ОБХОДИМО ИХ ПРИСУТСТВИЕ. У НИХ ЧТО ЗДЕСЬ, НЕТ ЧАСОВ ПРИЕМА ГРЕБАНЫХ ПО­СЕТИТЕЛЕЙ?

Мой отец. Рад тебя видеть, пап. Да, да, продолжай, а я пока вздремну.

— Ну, как дела? Слыхал, мы вышли в финал. После того, что с тобой случилось два года назад, мы даже не приближались к финалу, но хватит проигрывать. Мы вышли в финал! Один-ноль. Даррен Джэксон. Сам-то я не ходил, а Тони был. Я собирался пойти, но так и не достал билет. Смотрел по телику. Один-ноль, знаешь-понимаешь. Даррен Джэксон, красивый гол, ну да. Тони записал комментатора на пленку, вот те на, записал, знаешь-
понимаешь. Вет!

Да.

У тебя пленка?

Чо?

Пленка, Вет, я спрашиваю, у тебя пленка?

Пленка...

Что с тобой, Вет?

Да там япошка, Джон.

Да это же медсестра, Вет, медсестра, да и только. Даже, наверное, не япошка, а китайка, или что-нибудь в этом роде. Да, сынок? Я ж говорю, про­ сто медсестра. Да, Рой, правда ведь, сынок?

^ ИДИ ТЫ НА ХУЙ, СТАРЫЙ МУДАК

Медсестра..

Ну да, сестричка китаёза Хорошая девка. А, сынок? Ты сегодня получше выглядишь. Посвежел, знаешь-понимаешь Вет, смотри, Рой как будто посвежел.

У них этого не бывает. Все, куда ни плюнь, болеют, они нет.

О чем ты?

О СПИДе. Ты когда-нибудь видел японца, больного СПИДом? У нас болеют, в Штатах болеют, в Индии болеют, в Африке болеют. Наш Бернард тоже, может, болеет. А они нет - они не заражаются.

Что за пургу ты гонишь? Сестричка китаёза... приятная девчушка...

А ты знаешь, почему? Знаешь, почему они не болеют?

Вет, ну при чем тут...

Да потому, что это они придумали СПИД. Они вывели эту заразу, что­ бы потом завладеть всем миром!

— Ты че, совсем сдурела? Пришла к Рою — а порешь всякий бред! Ты же не знаешь, что он слышит, и как это на него подействует! Ты совсем сду­рела, что ли? Я тебя спрашиваю, знаешь-понимаешь!


МАМА, ПАПА, РАД ВАС ВИДЕТЬ, ПИЗДЕЦ, КАК НЕ ХОЧЕТСЯ ВЫХОДИТЬ НА ПОВЕРХ­НОСТЬ, ДАЖЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ К ВАШЕМУ ОТВРАТИТЕЛЬНОМУ МИРУ, МНЕ НУЖНО УХОДИТЬ, ГЛУБЖЕ, ЕЩЕ ГЛУБЖЕ, Я ДОЛЖЕН ОХОТИТЬСЯ НА АИСТА МАРАБУ, Я ДОЛЖЕН ВЗЯТЬ СЕБЯ В РУКИ.


ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ

ГЛУБЖЕ – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – Джеймисон.

Нам как-то удалось свалить от недовольной черни, и в ре­зультате мы оказались на краю трущобного района: огром­ные гниющие кучи мусора на берегу отравленного озера, недокормленные дети играют в грязи. Некоторые из них подошли к нам и стали попрошайничать, не особо рассчи­тывая на успех. Мальчуган диковатого вида, с кожей цвета темного шоколада уставился на нас и смотрит пристально, не отводя глаз. Кроме грязных потрепанных синих шорт и стоптанных ботинок без носков, на нем ничего нет.

— Смотри-ка, Рой, какое необычное существо, — улыбнулся Сэнди.

— Да, забавный заморыш, — ответил я.

Мальчуган громко рассмеялся, после чего выпалил це­лую речь, из которой я не понял ни слова.

— Я думаю, это банту, — грустно сказал Сэнди, — звучит-то красиво и складно, только я ни в зуб ногой!

Мы раздали несколько монет, а Сэнди вытащил паке­тик карамели.

— Был бы у нас мяч, я показал бы им пару ударов. Давайте-ка, собирайте команду! — крикнул он, и глаза у него загорелись.

Я взглянул на слепящее солнце. Весь день оно безжа­лостно палило, но скоро уже спрячется за зелеными холма­ми, возвышающимися над Изумрудным лесом. Красивое местечко, этот лес... мои мысли рассеяли какие-то крики и резкие звуки: ребята колошматили жестянку о затвердев­шую колею грунтовки. Сэнди умело уводил кока-кольную банку от гибких конечностей детей племени банту. — Вот так, засранцы, здесь главное — завладеть ситуацией, — говорил он.

Он был спортсмен до мозга костей.

Трогательно было наблюдать, как тянется Сэнди к тре­нерской работе и развитию юношества, однако более на­сущные проблемы требовали решения. Наше средство пе­редвижения осталось в присутственном месте, и никто из нас не отважился бы продолжить путешествие на такой непредсказуемой машине. — Нам нужен транспорт, Сэн­ди, — сказал я, — сдается мне, наш Марабу гнездится где-то здесь.

Сэнди подал знак, и ребята разошлись. Один малыш, тот смешной заморыш, сверкнул на меня исподлобья свои­ми черными глазенками. Я сам был не рад, что испортил такой футбол, но у нас были неотложные дела.

Сэнди решительным движением забросил жестянку в захламленное озеро, потом посмотрел на меня и грустно по­качал головой. — Все это не так просто, как ты думаешь, Рой. Марабу — опасный противник и грозный враг, а мы одни, без запасов, без оборудования застряли в этой непри­ветливой местности, — объяснил он и проникновенно по­смотрел на меня: — А почему тебе так важно убить боль­шого Марабу?

Проклятье, гребаный пиздец.

Этот вопрос заставил меня притормозить и поразмыс­лить о мотивах своего поведения. Конечно, я мог начать разглагольствовать о духе охоты, мог бы нагородить о чу­довищной резне, которую эти презренные твари совершают над другими представителями дикой природы; о том, как они могут повредить экологии всего региона, как они распространяют чуму и другую заразу по окрестным дерев­ням. Конечно, это задело бы нужные струны, и в Сэнди взыграли бы и гуманистические принципы, и жажда при­ключений.

Проблема лишь в том, что это было бы неправдой. Бо­лее того, Сэнди понял бы, что я лгу.

Я прочистил горло и отвернулся от слепящего солнца. Мне не хватало дыхания, я чувствовал, как слова букваль­но испаряются у меня во рту, пока я готовлюсь что-нибудь сказать. Я прокашлялся, чудом нашел в себе силы и на­чал: — Так сразу и не объяснишь, Сэнди: не для собствен­ного удовольствия и уж всяко не в угоду кому бы то ни бы­ло. Знаю только, что мы с этим Марабу уже встречались, может быть в прошлой жизни, и что он — само зло, и что мне важно его уничтожить.

Сэнди смотрел на меня несколько секунд, на лице его застыло выражение сомнения и страха.

— Ты веришь мне, друг? — спросил я, смягчив тон. Лицо моего друга озарилось роскошной улыбкой, он крепко обнял меня, и я заключил его в свои объятия. Раз­нявшись, мы ударили по рукам.

— Мы его сделаем, мерзавца, — улыбнулся Сэнди, и уверенность металлическим блеском заиграла в его глазах.

К нам подошли еще двое негритят из футбольной ко­манды. Они были одеты в лохмотья.

— Гомосеки? — спросил мальчуган. — Отсосу за доллар.

Сэнди посмотрел на парнишку с покрытыми коростой губами.

— Иногда бывает тяжко, малыш, но отдаваться белому за деньги — это не решение. Он взъерошил ему волосы, и мальчишка убежал вприпрыжку по тропинке, ведущей в поселок.

Мы продолжили путь пешком, с рюкзаками за плечами, из деревни на другой берег озера. Ветер поменял направле­ние, отчего мусорная вонь стала непереносимой в маревой жарище. Вокруг нас роились отвратительные насекомые разнообразного калибра. Мы побежали и неслись до тех пор, пока окончательно не выдохлись, хотя «мы» — громко ска­зано: Сэнди, как профессиональный спортсмен, имел передо мной значительное преимущество по выносливости и физ-подготовке и мог бы, наверное, продержаться подольше.

Мы разбили лагерь на тенистой поляне, расположенной на более живописной стороне озера, и закатили пир, изучая содержимое наших съестных пакетов.

Ммм! Пирог со свининой, домашнего приготовле­ния, конечно, — сказал Сэнди.

А это что... Боже мой, сыр! Целая головка! Поню­хай, Сэнди, и ты вгрызешься в него не раздумывая!

Да я его сейчас целиком проглочу, — улыбнулся Сэнди, — а вот и хлеб домашней выпечки, может, при­ступим?

Нет, для начала съедим по свежеснесенному яй­цу, — рассмеялся я.

Не хватает только домашнего яблочного пирога и мороженого на десерт, — улыбнулся Сэнди, и мы жадно набросились на деликатесы. Тут Сэнди неожиданно посе­тила мысль, он повернулся ко мне и сказал: — Вот что, Рой. Нам нужно найти спонсора: кто-то должен профинан­сировать нашу охоту на Марабу. Я знаю, кто снабдит нас всем необходимым. Есть тут один — управляющий сафа­ри-парка «Джамбола». Несколько миль вдоль по западно­му берегу озера — и мы там.

Я сразу понял, о ком говорит Сэнди, — Доусон. Мис­тер Локарт Доусон.

— Ты его знаешь?

Я неуверенно пожал плечами:

Я слышал о нем, впрочем, кто не знает Локарта Доусона? Он заботится о своей популярности.

Да, наш Локарт склонен к саморекламе, это факт, — сказал Сэнди, и в его голосе зазвучали нотки нежной фамильярности. Тут я вспомнил, Сэнди как-то го­ворил, что раньше он работал на Доусона.

Насчет саморекламы Сэнди не ошибся; Доусон просто не вылезал из «Новостей». Сейчас он собирался расширить владения своего парка, взяв под контроль прилегающую зо­ну отдыха. Оставалось только догадываться, действительно ли разведение животных подразумевалось в проекте, кото­рый он называл «суперпарк», или у Доусона были другие планы. Он нажился на застройке земельных участков, а для земли в этом районе были значительно более выгодные применения, нежели устройство сафари-парка. Тем не ме­нее Доусон мог быть нам полезен.

Мы могли бы отлично провести время у старика Доусона, — сказал я, готовый к действиям.

Не сомневаюсь: у него столько провизии, что можно прокормить целую армию, — согласился Сэнди.

Пронзительные крики, слившиеся в неистовый хор, вне­запно прервали наш разговор. Я обернулся и увидел их. Можно было различить одну или две социальные группы, однако по большей части они стояли в отдалении друг от друга на мусорных кучах по берегу озера. Некоторые усе­лись, поджав под себя длинные ноги, другие медленно про­хаживались туда-сюда. Огромный чертина, с размахом, на­верное, не меньше метра и весом килограммов девять, по­вернулся к солнцу и расправил крылья, обнажив черный волокнистый подшерсток.

На выгнутой шее виднелась красноватая заплатка, на большом, конусообразном клюве коростой застыла кровь, белые пятна засохших экскрементов покрывали ноги. Это был крупный хищный падальщик, известный как Аист Ма­рабу. Более того, это был как раз тот, что нам нужен.

— Смотри, Сэнди, — снова почувствовав, как слова пересыхают у меня в горле, указал я на другой берег озера, где на мусорной куче расположилась крупная птица.

Темная сила, исходившая из мертвых глаз твари, прон­зила нас до спинного мозга.

— Ну давайте, крутки, вперед! — пронзительно крикнул я, и сразу почувствовал себя больным и слабым. Сэнди с тревогой посмотрел на меня.

— Послушай, Рой, чтобы взяться за этого гада как сле­дует, нам нужно оружие. Его клюв острее бритвы и содер­жит трупный яд разлагающихся туш: одна царапина может привести к летальному исходу. Давай встретимся с Доусоном. Его земли одно время были зачумлены этими тварями, но он нашел способ расправиться с ними.


^ ЭТИ ТВАРИ – УБИЙЦЫ. ИМ, ГЛАВНОЕ, КОГО-НИБУДЬ ПОКАЛЕЧИТЬ, А НА ИГРУ ИМ НА­ПЛЕВАТЬ...





подниматься – –

Мы уходим, сынок, твоя







мама и я. Пошли мы, зна-




начинаю

чится. БЫВАЙ, СЫНОК!

Э?




Выздоравливай! Поправляйся,

Блядь – – – я







Это мы, твои папа и мама, желаем тебе скорейшего выздоровления Ну, до завтра Завтра зайду. БЫВАЙ, РОЙ!


Ай, ай, ай! Как он всегда орет, мать его. Да я не глухой, мудила! Иногда я чувствую, что легче будет просто от­крыть глаза и крикнуть: ПШЕЛ ТЫ НА ХУИ!

— Едва-а-а ты вошел в казино, как сразу затмил остальны-ы-ы-х, богатый красавчик...

Это что за ахинея? Мама. Вот загудела-то, пиздец.

...шикарный кутила...

Ты чё делаешь Вет? Чё это ты разыгралась?

Помнишь, Джон, они сказали, что ему можно петь. Врачи говорят. Знаешь, ведь музыка бьет по другой части мозга. Вот почему мы принесли сюда эти записи. Я просто подумала, что это больше понравится нашему мальчику, ну, вроде как живое выступление В детстве он очень любил, ко­гда мы пели «The Big Spender», помнишь?

Ну да, но музыка и пение не одно и то же. Это разные вещи. То, что ты делаешь, — это пение. Это и музыкой-то не назовешь, Вет. Это не совсем музыка, знаешь-понимаешь.

Так можно позвать Тони, чтоб он подыграл на гитаре Я спою «The Big Spender», запишем на кассету, у мальчика есть магнитофон, да, Джон? Я мо­гу все устроить.

^ ПРОКЛЯТЬЕ, ГОСПОДИ, СПАСИ И СОХРА­НИ...

Уверен, мама расстроилась, и они опять затеяли ругань. Когда они ушли, я почувствовал облегчение, пиздец, какое облегчение. Даже теперь они мешают мне, даже здесь сби­вают меня с толку. Мне нечего им сказать, я о них ничего не думаю, да и не задумывался никогда. Кроме того, мне не терпится вернуться к Сэнди, чтобы продолжить нашу пого­ню за Марабу. Но теперь я слышу другой голос, такой мяг­кий женский голосок, и принадлежит он Патриции Дивайн:

— Посетители ушли, Рой.

Голос у нее приятный, в меру сексапильный. Может, в мире грез мне удастся завести любовную интрижку, немно­го фака в повседневность, нет-нет-нет, фака не будет, пото­му что именно из-за него и началось все это слюнтяйство, и я стал превращаться в разлагающийся полупроводник меж­ду этим светом и другим; я чувствую прикосновение Пат­риции Дивайн.

Чувствую ли я его на самом деле, или мне только кажет­ся, слышал ли я своих родителей, или это игра моего вооб­ражения. Не знаю и знать не хочу. У меня есть только вхо­дящая информация, и мне не важно, идет ли она от органов чувств, из памяти или из воображения. Не важно, откуда она, важно, что она есть. Единственная реальность — это образы и тексты.

— Ничегошеньки от тебя не осталось, — весело говорит она, и я чувствую, как атмосфера накалилась. Старшая се­стра бросила на Патрицию недовольный взгляд за критиче­ское замечание в присутствии овоща. В свое время я весил под девяносто кг, конечно. Однажды я уже чуть было не отправился в ад для толстых (Фэтхел, Мидлотиан, населе­ние 8619), с толстой женой, толстыми детьми и толстой со­ бакой, туда, где худые только кошельки.

Вот я слышу, как уходит старшая, оставляя меня наеди­не с просто Божественной Патрицией. Может, она и ста­рая корова, но мне нравится думать, что она молода и кра­сива. Возможность представлять выводит мое существова­ние на более качественный уровень. Других возможностей у меня не так много. Я определяю качество, высокое или низкое, по своему усмотрению. Если бы они только отъебались от меня и дали мне возможность разрулить все самому. Мне не нужны их представления о качестве, их греба­ный мир, который сделал меня тем уебищем, которым я был. Здесь, в глубине, я — овощ, и мне хорошо в тайном мирке своего воображения: я могу фачить, кого захочу, убивать, кого пожелаю, нет-нет-нет, только не это, я могу делать то, чего мне хотелось, что я пытался делать там, на­верху, в реальном мире. Возвращаться не надо. Все равно этот мир для меня вполне реален, и я останусь здесь, вни­зу, где им меня не достать, во всяком случае до тех пор, по­ка я во всем не разберусь.

Последнее время это не так-то просто. События и дей­ствующие лица вторгаются в мое сознание, незваные гости вламываются на мою частную ментальную вечеринку, навя­зывают мне свое общество. Например, Джеймисон, а те­перь еще этот Локарт Доусон. Так или иначе, это дает мне ощущение движения к цели: я знаю, зачем я здесь. Я здесь, чтобы уничтожить Марабу. Зачем — не знаю. Зато знаю, что мне нужна помощь, и что в этой охоте Джеймисон и Доусон — единственно возможные мои со­юзники.

Вот такая дребедень у меня вместо жизни.


2. Окраина


Мои родные, среди которых я вырос, это не семья, а гене­тическая катастрофа. Большинство людей живут с ощуще­нием, что дома у них все нормально, я же с раннего детст­ва, практически с тех пор, как начал соображать, стеснялся своей семьи, стыдился ее.

Осознание это пришло, думаю, из-за тесного (в бук­вальном смысле) общения с соседскими семьями, напол­нявшими отвратительный кроличий загон, в котором мы жили. Блочные пятиэтажки 60-х годов постройки, бетон­ные гробы с длиннющими лестничными площадками, кото­рые в шутку называли «взлетной полосой», а вокруг ни ка­фе, ни церкви, ни почты, только такие же клетушки. Буду­чи прижаты друг к другу, люди, как ни старались, не могли уберечься от постороннего взгляда. На лестнице, на общих балконах и в сушилках, через матовые стекла и решетчатые двери я ощущал нечто, чем, казалось, обладали все, но чего нам, похоже, не хватало. Элементарная нормальность — вот чего нам не хватало.

Иногда о нашем районе писали в газетах. Скучные ста­тьи на целые страницы рассказывали о бедности жителей окраин. Да, мы были бедны, но я всегда считал, что бес­просветная скука больше, нежели нищета, характеризует наш район, хотя, конечно, связь между ними очевидна. Я лично предпочитал стерильную скуку, окутывающую мой дом извне, истеричному хаосу, в нем царившему.

Старик мой — клинический случай: отмороженный на всю голову. Мамец — и того хуже. Они были обручены давным-давно, но, когда пришло время пожениться, с ней случилось психическое расстройство, то есть первое из че­реды подобных расстройств. Это случалось с ней периоди­чески на протяжении всей жизни, пока она не дошла до нынешнего состояния, когда уже нельзя с уверенностью ска­зать, в нормальном она состоянии или нет. Короче, в психушке она познакомилась с санитаром-итальянцем, с которым и сбежала к нему на родину. Через несколько лет она вернулась с двумя малышами, моими сводными братья­ми, Тони и Бернардом.

Старик уже собирался жениться на другой. Это доказы­вает, что в Грантоне начала 60-х были как минимум две бе­зумные женщины. Уже была назначена свадьба, когда ма­ма — Вет (уменьшительное от Верити) — снова появилась в баре заведения под названием «Якорь». Как потом это часто рассказывал отец: «Я поднял голову, наши глаза встретились, и тут старые чары снова подействовали на меня».

Так-то вот. Вет сказала Джону, что с путешествиями она завязала, что он единственный, кого она всегда любила, и попросила на ней жениться.

Джон ответил «да» или выразил свое согласие как-то иначе, но в итоге они скрепили брачные узы. Он взял на себя опеку над двумя итальянскими бамбино, которые, как позднее призналась Вет, были от разных отцов. Я родился примерно через год после свадьбы, еще через год на свет появилась моя сестренка Ким, а потом и Элджин, унасле­довавший имя от городка в Хайлэнде, где, как считал отец, он был зачат.

Да, красивое семейство — это не про нас. Я-то еще от­носительно легко отделался, подчеркиваю — относительно. Глядя на меня, можно было только предположить, что я «Стрэнгова порода», как нас шепотом называли соседи, то­гда как Ким и Элджин являлись ярчайшими представителя­ми этого типа. Суть «Стрэнговой породы» такова: вогнутое лицо с выдающимся вперед острым лбом, линия которого под острым углом спускается к большим мутным глазам и приплюснутому носу, далее следует криво очерченный рот, тонкие губы, а затем пологий спуск до кончика крупного, далеко вперед уходящего подбородка. Такая вот дебило-вато-лунатичная физиономия. Большие оттопыренные уши, доставшиеся мне от мамы, которая в общем и целом выгля­дела нормально (за длинной прической и темными волоса­ми уши были не видны), были для меня еще одной тяжкой ношей.

Моим старшим братьям повезло больше. Они пошли в мать и, вероятно, в своих итальянских отцов. Тони, несмот­ря на склонность к полноте, чуть-чуть похож на футболиста Граема Соунесса, только волосы потемнее, да кожа посмуг­лее, да и не такой он все-таки страшный. Бернард, свет­ленький, худенький барашек, с детства отличался вызы­вающей женоподобностью.

Мы же унаследовали «Стрэнгову породу» от старика, а он, как я уже говорил, стопроцентный клинический случай. На крупное, заостренное по концам лицо Джона Стрэнга водружались очки в толстой оправе с линзами с увеличи­тельное стекло, что делало его напряженные, сверкающие гла