Реферат: Издание осуществлено в рамках программы "Пушкин" при поддержке Министерства иностранных дел Франции и посольства Франции в России

Текст взят с психологического сайта http://www.myword.ru


Издание осуществлено в рамках программы "Пушкин" при поддержке Министерства иностранных дел Франции и посольства Франции в России.

Outrage realise dans le cadre du programme daide a la publication Pouchkine avec le soutien du Ministere desAffaires Etrangeresjrancais etde VAmbassade de France en Russie. GILLES DELEUZE ЖИЛЬ ДЕЛЁЗ POURPARLERS ПЕРЕГОВОРЫ 1972-1990 1972-1990 Перевод с французского В. Ю. Быстрова Санкт-Петербург "Наука" 2004


УДК 14 (Ж. Делёз) ББК87.3 Д29

ISBN 5-02-026845-3 («Наука»)

ISBN 2-7073-1341-6 («Les Editions de Minuit»)


© 1990 by Les Editions de Minuit © H. Baumberger/Gamma, фото © Издательство «Наука», 2004 © В. Ю. Быстрое, перевод, 2004 © П. Палей, оформление, 2004


В. Ю. Быстрое ЖИЛЬ ДЕЛЁЗ: ЧЕЛОВЕК С ПЯТЬЮ ЛИЦАМИ


Цель и смысл книги, которую читатель держит в руках, сам Делёз прекрасно объясняет в короткой преамбуле, предваряющей собрание отдельных писем, интервью и коротких статей, написанных им почти за двадцать лет. Название ее — «Переговоры» — нужно понимать, говорит он, в духе военной стратегии и тактики, а если кто-то усматривает в нем и дипломатические нюансы, то речь может идти только о дипломатии как продолжении боевых действий иными средствами. Новейшая философия, отказавшись от сотрудничества с властью, обрекла себя на перманентную войну со всеми ее ликами. Но поскольку силы воюющих сторон явно не равны, поскольку в антифилософскую коалицию, помимо государства, входят также религия, право, экономика, наука, общественное мнение, телевидение и т. д., то должно быть понятно, почему философия (этим словом Делёз всегда называет самого себя) даже в момент кратковременного перемирия, на переговорах, вынуждена менять свой облик. В зависимости от того, с кем вступает в переговоры. И не ради того, чтобы приспособиться к очередному полномочному представителю власти. Современные средства ведения войны позволяют уничтожать любую цель, если она себя обнаруживает, так что быть видимым, как говорит Поль Верильо, — значит быть уязвимым.


Из этого следует, что, коротко описав в этой книге каждое из пяти лиц Делёза, вопрос об истинности—ложности того или иного из них следует оставить без рассмотрения, исходя из тактических соображений и чтобы по недоразумению не оказаться на стороне противника. К тому же вопрос о многоликости творчества Делёза постоянно поднимается в самой книге его собеседниками. Речь, правда, всегда идет о том, как совместить какие-то две линии, какие-то два мотива, проходящие через все, что написал философ. И Делёз с достойным внимания постоянством от ответа на подобные вопросы уклоняется.


Однако, если композиция книги находится в необходимом отношении к ее принципу, то речь должна идти не о двух, а о пяти ликах Делёза:


1. Чаще всего о нем говорят как о радикальном новаторе, революционере в интеллектуальном мире, противопоставившем академической философии свой «поп-анализ» и свою «поп-философию». Он не только расширил традиционные представления о предмете философии, но и ввел в философское творчество, считавшееся занятием сугубо индивидуальным, институт соавторства. Результатом совместной работы с Ф. Гваттари стали два тома «Капитализма и шизофрении», книга о Кафке и хорошо известная отечественному читателю работа «Что такое философия?» Первый том «Капитализма и шизофрении», «Анти-Эдип», содержит в себе радикальную критику психоанализа и марксистской теории капитализма. Им был противопоставлен шизоанализ, рассматриваемый одновременно и в качестве терапевтической практики, и как подлинная теория революции.


2. В век, когда философия существует только в виде предварительного знания и лишь в форме так называемых философских наук (философии права, философии культуры, философии техники и т. д.), Делёз имеет все основания рассчитывать на признание своих авторских прав в учреждении новой, ранее не существовавшей дисциплины — философии кино. Речь идет не об эстетике кино и, тем более, не о кинокритике, вдохновляющейся


философскими концептами. Речь вообще идет не о том, чтобы рассматривать кино в ряду других искусств, с точки зрения экспликации в кинематографе определенного художественного «эйдоса». Кино подлежит исследованию как новая онтологическая проблема^ как новая экзистенциальная модальность. В этом смысле Делёз определяет свою задачу как задачу создания «естественной истории» кино. «Было бы любопытно посмотреть, не принесло ли с собой кино определенную движущуюся материю, которая потребует нового понимания образов и знаков». Поскольку в этом начинании в качестве своего предшественника Делёз видит Анри Бергсона, то к «естественной истории» кино следует отнести не только две его книги, специально посвященные кинематографу («Образ-пространство» и «Образ-время»), но и более раннюю работу о Бергсоне.


3. Радикальное новаторство Делёза парадоксальным образом сочетается с его настойчивыми утверждениями, что он лишь продолжает начатое Мишелем Фуко и следует по проложенной им дороге. Все ключевые концепты своих книг — складки, архивы, страты знания и стратегии власти, «двойники», процессы субъективации и необходимое для их постижения топологическое мышление — Делёз заимствует у Фуко. Однако уже неоднократно обращали внимание на то, что все эти концепты Делёз подвергает радикальному переосмыслению. В созданном им концептуальном пространстве они «инфицируют» друг друга, обмениваются своей эвристической энергией, гипостазируются в качестве самостоятельных понятийных инстанций. У Фуко же они всегда апплицированы к конкретной методологической программе, т. е. несамодостаточны. Получается так, что, являясь продолжателем Фуко, Делёз все же не последователь в классическом смысле этого слова, он не тот, кто применяет к новым объектам методологические парадигмы «штифтера». Скорее наоборот, именно Фуко в своих генеалогических и археологических изысканиях апробирует все эти концепты, а об их собственной экспликации заботится уже Де-


лез. Такое разделение труда можно было бы принять, если бы не очевидный и для Фуко и для Делёза платонический характер воздвигаемой при таком разделении архитектуры («эйдос» — вещь, идеальный эталон и его применение к реальности). Всю философию, все ее исторические формы и Делёз и Фуко рассматривают как попытки выстроить антитезу платонизму, уводящему мысль от явлений — к сущностям. Но все эти попытки были основаны на стремлении вернуться к явлению, тогда как дело заключается в том, чтобы обратить философию — к событию, к тому «что войдет к нам, затопляя явление и разрушая его сцепленность с сущностью».1 Поэтому о преемственности между Фуко и Делёзом свидетельствует не только книга последнего «Фуко», но также «Логика смысла» и «Различие и повторение».


4. Большинство книг, выпущенных в свет Делёзом, можно назвать книгами по истории философии. Фуко, Бергсон, Ницше, Кант, Юм, Лейбниц, Спиноза образуют целую галерею историко-философских портретов, демонстрирующих как сходство с оригиналами, так и своеобразие собственной позиции их создателя. Делёз исходит из представления о том, что важнейшей функцией философии является изготовление концептов. Эта функция роднит философию не столько с наукой, сколько с искусством дизайна и даже с маркетингом. Но историк философии должен не воспроизводить какой-либо концепт, а, пользуясь современными средствами анализа, продемонстрировать как генезис, так и функционирование этого концепта «изнутри». «История философии не должна повторять то, что сказал какой-либо философ; она должна говорить о том, что он неизбежно подразумевал, то, о чем он не говорил, но что, однако, присутствовало в том, что он говорил». Историко-философское исследование должно быть идеальным дублированием, предполагающим раскрытие всех возможных модификаций оригинала. Так


1 Фуко М. Theatrum philosophicum // Делёз Ж. Логика смысла/Екатеринбург, 1998. С. 445.


у Делёза появляется идея представить Гегеля бородатым, а Маркса безбородым. Или идея философского инцеста: прочитать Гегеля как Ницше, а Ницше — как Гегеля. Некие тексты повторяются один в другом, отыгрывая все свои возможные варианты. Сам Де^лёз говорит, что в своих историко-философских исследованиях он всегда исходил из идеального тождества Ницше и Спинозы, т. е. из тождества несовместимых крайностей.


5. Наконец, Делёз предстает в этой книге и как политический мыслитель. Он констатирует, что дисциплинарные общества, описанные Фуко, уходят в прошлое, а на смену им приходят общества контроля. Характерная для дисциплинарных обществ потребность в сегментации социального пространства и в особой для каждого сегмента форме контроля исчезает в ситуации, когда, благодаря применению цифровых кодов, становится возможной непрерывная модуляция контролирующих функций и их взаимная конвертация. Границы сегментов, все еще сохраняющиеся на некоторое время, уже не имеют особого смысла. Контроль становится одновременно и единым, и многообразным. Наступает эпоха перманентного реформирования всех сегментов социального пространства (школы, больницы, армии, производственной сферы и т. д.), но на самом деле под видом реформ происходит их уничтожение. Цель политической философии Делёза — найти новые, более эффективные формы сопротивления.


Здесь, возможно, пятый луч этой пентаграммы проходит ближе к первому, чем к четвертому лучу, т. е. к темам критики марксизма, психоанализа, ближе к революционной энергии шизофрении. Предмет революционной атаки Гваттари и Делёза в двух томах «Капитализма и шизофрении» — фрейдовский Эдипов комплекс, «альфа и омега» современной цивилизации, поскольку, по их мнению, этот комплекс психоанализ не только обнаруживает, но и насаждает. В одном из интервью Делёз говорит, что философ должен стать «клиницистом цивилизации», новатором в симптоматологии. Великие мыслители, ху-


дожники и писатели — не больные, как полагают психоаналитики, а наоборот, врачи. «Почему Мазох дает свое имя извращению, старому как сам мир? Не потому, что он сам „страдает", а потому, что он обновляет его симптомы, составляет его оригинальную картину, превращая договор в его главный признак и связывая поведение мазохиста с положением этнических меньшинств и с ролью женщин в этих меньшинствах; мазохизм становится актом сопротивления, не отделимым от юмора этих меньшинств. Мазох — великий симптоматолог». Пруст, Кафка и многие другие, несмотря на обилие симптомов, легко обнаруживаемых в их творчестве, все же скорее врачи, чем больные; они, по словам Ницше, — врачи цивилизации. Потому-то психоанализ, претендующий на «системную» клиническую терапию современной цивилизации, и не устраивает Делёза. Важнейший и самый показательный психический недуг современности — не невроз, как полагают последователи Фрейда, а упускаемая ими из виду шизофрения. Революционную энергию нельзя почерпнуть из загнанных в Эдипов треугольник детских влечений. Точку высвобождения такой энергии следует искать там, где психические аномалии вступают в самый острый конфликт с социальными нормами. В этом смысле шизоанализ Делёза и Гваттари является разрушительной техникой; ее задача — полное и окончательное очищение бессознательного. Возможно, именно так следует понимать признание Делёза: «Мы всегда оставались марксистами».


В заключение следует сказать несколько слов о языке и стиле Делёза. Здесь в первую очередь нужно учитывать его пространственное, точнее сказать, топологическое мышление. Делёз говорит о сгибах, складках, разрывах, линиях, плоскостях, искривлениях и т. д. Его язык сопротивляется переводу на общепринятую философскую лексику, которая пропитана постоянными апелляциями к области трансцендентного. Делёз считает, что такие апелляции недопустимы для философа, у которого нет права ожидать вмешательства трансцендентного в существую-


щий порядок вещей. Это религия может обращаться к династиям богов с просьбой поселиться на небосводе земного мира и раз и навсегда учредить в этом мире незыблемый порядок. Философия же требует от нас погрузиться в хаос. Отсюда — ее специфический топологический язык, его складки и изгибы. Борьбу против*хаоса нельзя вести без сближения с противником. Но только так, говорит Делёз, мы сумеем его победить.


1


10


^ ОТ «АНТИ-ЭДИПА» ДО «ТЫСЯЧИ ПЛАТО»


ПИСЬМО СУРОВОМУ КРИТИКУ


Зачем объединять в одной книге тексты бесед, занимающие во времени почти двадцать лет? Случается, переговоры длятся так долго, что уже не понятно, являются ли они переговорами по поводу военных действий или же переговорами о мире. Это правда, что Философия не отделяет себя от гнева в адрес эпохи, а также от ясности, которую она нам предоставляет. Но все же Философия — это не Власть. Формами Власти являются религия, государство, капитализм, наука, право, общественное мнение, телевидение, но не Философия. Внутри Философии могут разворачиваться грандиозные сражения (идеализм—реализм и т. д.), но все они не очень серьезны. Не будучи Властью, Философия не может вступить с нею в сражение, она берет реванш в войне без сражений, в партизанской войне против всех. И она не может разговаривать с этими формами Власти, поскольку ей нечего им сказать, нечего сообщить, и она только ведет с ними переговоры. Поскольку Власть не довольствуется внешним миром и проникает в каждого из нас, то все мы ведем постоянные переговоры и сражаемся, благодаря Философии, сами с собой.


12


Ты очарователен, умен, враждебен и даже склонен к злобе. Ты мог бы поступить и иначе, хотя... В конце концов, в письме, мне отправленном, ты обращаешься иногда к тому, что говорят люди, иногда к тому, что сам думаешь, и все это смешивается в какое-то ликование по поводу моего предполагаемого несчастья. С одной стороны, ты говоришь мне, что я загнан в угол во всех отношениях — в жизни, в образовании, в политике, что я приобрел дурную славу, которая долго не продлится, и что я уже не выйду из этой колеи. С другой стороны, ты утверждаешь, что я всегда плелся в хвосте, что я сосу вашу кровь, что нахожу приятным ваш яд, а вас, критиков, считаю истинными экспериментаторами или героями, но что сам всегда остаюсь с краю, разглядывая вас издалека и извлекая из всего этого пользу. Но ничего подобного я не испытываю. Я уже в такой мере пресытился шизофрениками, настоящими или ложными, что с радостью обращаюсь к паранойе. Да здравствует паранойя! Что ты хочешь впрыснуть в меня этим письмом, если не каплю злопамятства («ты загнан в угол, ты загнан в угол, признай это») и немного дурной совести («у тебя нет стыда, ты опустился»). Если ты только это собирался мне сказать, то не стоило и труда. Ты отомстишь, сделав книгу обо мне. Твое письмо наполнено


13


притворным состраданием и реальным желанием свести со мной счеты.


Вначале я все же напомню тебе, что не я желал появления этой книги. Ты говоришь о причинах ее выхода в свет: «юмор, азарт, желание денег или общественного признания». Я едва ли могу представить, как таким образом все это можно получить. Повторяю, это твое дело, и я с самого начала говорил, что твоя книга меня не касается и что я не буду ее читать или же прочитаю позже, но только те места, что имеют отношение к тебе, к твоему «Я». Ты намерен увидеться со мной и интересуешься, нет ли у меня чего-нибудь неизданного. И действительно, чтобы доставить тебе удовольствие, я предложил обмениваться письмами: для меня это было бы легче, не так утомительно в сравнении с беседой перед магнитофоном. Но я поставил условие: эти письма должны быть опубликованы отдельно от твоей книги, в виде приложения. И вот теперь ты пользуешься этим, чтобы немного изменить наше соглашение и упрекнуть меня в том, что я веду себя по отношению к тебе как старый Германт с его «Вам пишут», как оракул, отсылающий к буквам Р и Т, или как Рильке, отказывающий в совете молодому поэту. Терпение!


Известно, что доброжелательность не является вашей, я имею в виду критиков, сильной стороной. Когда я не смогу любить людей или вещи и перестану ими восхищаться, то буду чувствовать себя мертвецом. О вас же, критиках, говорят, что вы уже рождаетесь с желчью в душе и что ваше искусство — это искусство мгновения, «не мне делать это... я делаю книгу о тебе, но я намерен ее тебе показать...». Из всех возможных интерпретаций вы выбираете самую враждебную или самую низкую. Первый пример: я люблю и восхищаюсь Фуко. Я написал о нем статью. И он, в свою очередь, написал обо мне, и у него есть фраза, которую ты цитируешь: «Однажды, возможно, наступит век Делёза». Твой комментарий: они посылают друг другу цветы. Тебе, видимо, не могло прийти в голову, что мое восхищение Фуко реально и, кроме того, что эта маленькая фраза была шутливой, предназна-


14


ченной рассмешить тех, кто нас любит, и разозлить остальных. Текст, который тебе известен, объясняет эту врожденную недоброжелательность наследников гошиз-ма: «Если вы смелый человек, попробуйте произнести перед собранием гошистов слова братства или доброжелательности. Они крайне прилежно упражняются в недружелюбии под всеми его одеяниями, в агрессивности и в насмешках, отпускаемых по любому поводу и в адрес любой персоны — присутствующей или отсутствующей, врага или друга. Нет и речи о том, чтобы понять другого, за ними можно только следить и быть бдительным».2 Твое письмо является верхом бдительности. Мне вспоминается один тип из ФАР,3 заявивший на одном собрании: «Если бы мы не стали вашей нечистой совестью, то нас бы здесь не было». Странный и в какой-то степени полицейский идеал: быть чьей-то нечистой совестью. Говорят, что ты также делаешь книгу обо мне (или против меня) в своем духе, чтобы приобрести власть надо мной. Ничего. Что касается меня, то мне одинаково надоело как самому иметь нечистую совесть, так и быть ею для других.


Другой пример: мои ногти, они длинные и необрезанные. В конце своего письма ты говоришь, что моя куртка рабочего (это не так, это куртка крестьянина) стоит затянутого корсета Мерилин Монро, а мои ногти — темных очков Греты Гарбо. И ты забрасываешь меня ироническими и злобными советами. И поскольку ты неоднократно возвращаешься к этому, к моим ногтям, то я намерен кое-что тебе объяснить. Всегда можно сказать, что мне их обрезала моя мать и что это связано с Эдипом и с кастрацией (гротескная, но психоаналитическая интерпретация). Рассматривая кончики моих пальцев, можно также заметить, что их подушечки, обычно выполняющие защитную функцию, недоразвиты, и прикосновение к ка-


2 Recherches, mars 1973. «Grande Encyclopedia des homosexualites» (примеч. авт.).


3 FHAR — Гомосексуальный фронт революционного действия (здесь и далее — примеч. переводчика).


15


кому-либо предмету, особенно к ткани, доставляет мне раздражение и боль, и поэтому длинные ногти — моя защита (таратологическая и селекционистская интерпретация). Можно еще сказать, и это будет правдой, что моя мечта состоит в том, чтобы быть если не невидимым, то хотя бы недоступным восприятию, и что я компенсирую эту мечту, отпуская длинные ногти, которые всегда могу спрятать в кармане, потому что больше всего меня шокирует тот, кто их разглядывает (психосоциологическая интерпретация). Можно, в конце концов, сказать: «Не следует грызть ногти, потому что они принадлежат тебе; если ты любишь ногти, то грызи их у других, если хочешь и если можешь» (политическая интерпретация, Дарьей4). Но ты, ты избираешь самую худшую интерпретацию: говоришь, что я хочу выделиться, создать свою Грету Гарбо. Во всяком случае любопытно, что из всех моих друзей никто никогда не замечал моих длинных ногтей, все находили их совершенно естественными, выросшими случайно, словно ветер принес их семена, а о ветре не стоит говорить.


Теперь вернусь к твоему первому критическому замечанию, где говорится снова и снова: «Ты заблокирован, ты загнан в угол, признайся». Генеральный прокурор! Я ни в чем не признаюсь. Поскольку речь идет об одной ошибке в твоей книге обо мне, я хотел бы объяснить, как я вижу то, о чем написал. Я принадлежу к поколению, к одному из последних поколений, которое в той или иной мере было истерзано историей философии. История философии выполняет в самой философии очевидную репрессивную функцию; это, собственно говоря, философский Эдип: «Ты не можешь рисковать и не можешь говорить от своего имени, поскольку не прочитал того и этого, и этого о том, и того об этом». Что касается моего поколения, то многие от этого комплекса так и не избавились, а остальные изобретали свои собственные методы и новые правила, новую тональность. Что касается меня,


4 Жорж Дарьей (1862—1921) — псевдоним Жоржа Ипполита Ад-риена, публициста и писателя, анархиста по убеждениям.


16


то я долгое время «занимался» историей философии, читал о тех или иных авторах. Но я достигал компенсации различными способами: вначале мне нравились авторы, противостоящие рационалистической традиции этой истории (и между Лукрецием, Юмом, Спинозой, Ницше для меня существует тайная связь, образованная негативной критикой в их адрес, культурой радости, неприязнью к внутреннему, внешним характером сил и отношений, отрицанием власти и т. д.). В первую очередь я ненавидел гегельянство и диалектику. Моя книга о Канте — это другое, я ее очень люблю. Я написал ее как книгу о враге и пытаюсь показать, как функционирует его система и каковы механизмы этой системы — трибунал Разума, осмотрительное использование познавательных способностей, покорность, еще более лицемерная в силу того, что нас называют законодателями. Но, прежде всего, я избавился от комплекса благодаря, как я полагаю, представлениям об истории философии как о процессе духовного соития (enculage) или, что то же самое, непорочного зачатия. Я воображал, что подкрадываюсь к какому-то автору сзади и что мы зачинаем с ним ребенка, который был бы похож на него и вместе с тем родился бы монстром. Очень важно, чтобы это был именно его ребенок, ибо автор реально должен был сказать все то, о чем я его заставлял говорить. Но было также необходимо, чтобы ребенок был монстром, потому что нужно было пройти все виды смещений, скольжений, изломов, тайных выделений, которые доставляли мне огромное удовольствие. Я считаю, что моя книга о Бергсоне — образец в этом жанре. И сегодня еще находятся люди, которые посмеиваются, упрекая меня в том, что я написал даже о Бергсоне. Дело в том, что они в достаточной мере не знают истории. Они не знают, что Бергсон с самого начала сумел сконцентрировать на себе ненависть французского университета и что он привлекал для своих исследований безумцев и маргиналов всех видов. И происходило ли все это вопреки его воле или нет — неважно. Ницше я прочел поздно, и именно он вытащил меня из всего этого. Поскольку подвергнуть его такой обработ-


2 Жиль Делёз


17


ке было невозможно. Скорее всего, он сам зачнет ребенка, подкравшись к вам сзади. Он прививает вам наклонность к перверсии (чего ни Фрейд, ни Маркс никогда ни для кого не сделали, скорее наоборот), — наклонность говорить простые вещи от своего собственного имени, от имени аффектов, силы, переживания, опыта. Говорить что-либо от своего имени весьма любопытно; это совсем не похоже на то, когда кто-то берется говорить от своего имени вместо меня, какой-либо личности или субъекта. Напротив, индивид приобретает свое подлинное имя в результате самого строгого упражнения в деперсонализации, раскрываясь в множествах, насквозь его пересекающих, в силах, которые через него проходят. Имя как сиюминутное восприятие такого интенсивного множества — это противоположность деперсонализации, проводимой историей философии, это деперсонализация любви и непокорности. Мы говорим о глубине того, что нам не известно, о глубинах своей собственной недоразвитости, своего «Я». Возникает ансамбль отпущенных на- свободу сингулярностей, фамилий, имен, ногтей, вещей, животных, незначительных событий — противоположность всему значительному и находящемуся в центре. Двигаясь на ощупь в этом направлении я начал писать две книги: «Различие и повторение» и «Логика смысла». Я не питаю иллюзий: здесь еще в избытке представлен университетский аппарат, еще ощущается тяжесть, но уже есть что-то, что я пытаюсь сбросить, пробудить в себе, трактуя письмо как поток, а не как шифр. И в «Различии и повторении» есть страницы, которые мне нравятся, например, об усталости и созерцании, потому что они исходят, несмотря на первое впечатление, из реально пережитого. Это еще не зашло далеко, а было только началом.


А затем состоялась моя встреча с Феликсом Гваттари. Между нами возникло взаимопонимание; мы дополняли друг друга, деперсонализировались один в другом, являлись сингулярностями по отношению друг к другу — короче, были друзьями. Результатом стал «Анти-Эдип», и он был новой ступенькой. Я задаю себе вопрос: не заклю-


18


чена ли одна из причин враждебности, иногда проявляющаяся по отношению к этой книге, в том, что она написана двумя лицами, в соавторстве, ведь люди так любят ссоры и судебные скандалы! В этом случае они пытаются разобраться в чем-то едва различимом или зафиксировать то, что свойственно каждому из нас. И поскольку каждый, как и мир в целом, — уже множество, то так поступают многие. Несомненно, нельзя сказать, что «Анти-Эдип» был свободен от какого бы то ни было аппарата знания: это еще в значительной мере университетская книга, полная ученой премудрости, и это — не поп-философия и не желанный поп-анализ. Но меня поражает следующее: те, кто находят эту книгу в первую очередь трудной, неплохо образованы, и особенно в сфере психоанализа. Они говорят: что это такое — тело без органов, что вы хотите сказать вашими машинами желания? Напротив, те, кто знают не много, кто не испорчен психоанализом, видят здесь меньше проблем и беззаботно пропускают то, что им непонятно. По этой причине мы говорили, что эта книга, по меньшей мере, de jure, адресована тем, кому от пятнадцати до двадцати. Дело в том, что есть два способа читать ее. В первом случае мы рассматриваем книгу как коробку, которая отсылает нас к Внутреннему, и в таком случае ищем ее означаемое, а затем, если есть еще что-то непонятное или искаженное, отправляемся на поиск этого означающего. И следующую книгу мы будем рассматривать как коробку, найденную внутри предыдущей книги или, наоборот, содержащую ее в себе. Мы комментируем, интерпретируем, требуем объяснений, пишем книгу о книге и так до бесконечности. Другой способ таков: книгу рассматривают как небольшую машину означающего; единственная проблема — разобраться, что здесь функционирует и как. Как эта машина работает для вас? Если она не функционирует, если ничего не происходит, берите в таком случае другую книгу. Это другое чтение уже более интенсивно: либо что-то происходит, либо нет. Не нужно ничего объяснять, понимать и интерпретировать. Это что-то вроде подключения к электриче-


19


ству. Что касается тела без органов, то я знаю людей без всякой культуры, которые сразу все поняли благодаря своим «привычкам», своей манере адаптироваться к обстоятельствам. Этот иной способ чтения противоположен предыдущему, потому что при нем книга непосредственно сопоставляется с Внешним. Книга — это маленькое колесико во внешнем, гораздо более сложном механизме. Писать — значит быть одним из потоков, не обладающим никаким преимуществом по отношению к тем, что сливаются с другими потоками в общее течение, либо образующим противо-течение или водоворот, поток дерьма, спермы, слов, действий, эротизма, денег, политики и т. д. Как Блум,5 писать одной рукой и мастурбировать — другой; как же соотносятся эти потоки? Мы, наше внешнее в нас, — по меньшей мере, одна сторона этого внешнего, — представляли собой массу людей (главным образом молодых), которым надоел психоанализ. Они «загнаны в угол», как ты говоришь, поскольку в той или иной мере продолжают быть подверженными анализу; они мыслят против психоанализа, но в психоаналитических терминах. (Например, что касается интимных развлечений, могут ли мальчики из ФАР, девушки из МЛФ6 и другие, быть подвергнуты анализу? Он не стесняет их? Они верят ему? Что они умеют неплохо делать, лежа на диване?) Наличие этого течения и делает возможным «Анти-Эдип». И если у психоаналитиков, от самых глупых до самых умных, реакция на эту книгу в целом враждебная, хотя она скорее защитная, чем агрессивная, то, очевидно, не только из-за ее содержания, но и потому, что растет количество людей, которым надоедает выговаривать «папа, мама, Эдип, кастрация, регрессия» и видеть в сексуальности вообще, и в своей собственной в частности, образ собственного тщедушия и слабости. Говорят, что психоаналитики должны принять в расчет «массы», почти не


5 Леопольд Блум — дублинский обыватель, один из трех основных героев романа Джойса «Улисс».


6 MLF — Движение за освобождение женщин.


20


имеющие для них значения массы. Мы получаем прекрасные отклики по этому поводу, и письма от люмпен-пролетариата психоанализа намного лучше, чем статьи критиков.


Этот способ интенсивного чтения, в отношении к Внешнему, — поток против потока, машина против машины, эксперименты, события для каждого (все это имеет отношение не столько к книге, сколько к отрывкам из нее и представляет собой новый способ обращения с вещами, не важно с какими и т. д.), это проявление любви. Именно так ты и прочитал мою книгу, точно таким же способом. И один отрывок из твоего письма кажется мне прекрасным, даже чудесным, — там где ты говоришь, как ты ее читал, как использовал для своих целей. Увы! Увы! Почему же ты так быстро возвращаешься к упрекам — и не собираешься от них отходить? Их нужно ожидать и по поводу второго тома... Нет, это не совсем так, у нас уже есть идея. Мы сделаем продолжение, потому что нам нравится работать вместе. Но это будет не совсем продолжение. При содействии внешнего появится нечто настолько отличное по языковым средствам и по способу мышления, что люди, «ждущие» нас, будут вынуждены сказать: они стали совершенно сумасшедшими; они либо пара негодяев, либо не способны создать продолжение. Есть удовольствие и в разочаровании. Мы не то чтобы желаем показаться безумцами, но мы станем ими в свой час и в свойственной нам манере, не надо нас подталкивать. Мы хорошо знаем, что первый том «Анти-Эдипа» еще наполнен компромиссами, перенасыщен вещами из науки, которые напоминают о концептах. Итак, многое изменится, это уже факт, и у нас все идет хорошо. Некоторые думают, что мы собираемся идти по той же тропе; появилось даже предположение, что мы сформировали пятую психоаналитическую группу. Какое убожество! Мы мечтаем о других вещах, более тайных и более радостных. Компромиссов не будет вообще, потому что мы в них больше не нуждаемся. И мы всегда найдем союзников, которым нужны мы и которые нужны нам.


21


Ты желаешь загнать меня в угол. Это несправедливо: ни Феликс, ни я не стали последователями какой-либо школы. И если кто-то использует «Анти-Эдип», что-то с ним делает, то это уже другой вопрос. Ты хочешь загнать меня в угол в политике, свести все к подписям под манифестами и петициями, к роли «социального суперассистента». Это не так, и среди заслуг, приписываемых Фуко, на его счету есть и впервые разрушенные машины возмещения, и отстранение интеллектуала от его классического положения в политике. Именно вы еще живете провокациями, публикациями, вопросами, публичными признаниями («признайся, признайся...»). Я же, наоборот, чувствую, как приближается век подполья — наполовину добровольного, наполовину вынужденного, — и с ним будут связаны самые свежие желания, в том числе и в политике. Ты хочешь загнать меня в угол и в профессиональном отношении, так как я два года читал лекции в Винсенне,7 и теперь, как ты говоришь, мне там уже нечего делать. Ты думаешь, что пока то преподавал, я допускал противоречие, когда «отвергая положение профессора, был вынужден преподавать, поднимал сбрую, когда весь мир ее ронял»; но я нечувствителен к противоречиям, я — не прекрасная душа, трагически переживающая условия своего существования. Борцы, активисты, безумцы — как настоящие, так и притворяющиеся, — глупцы и умники поддерживали меня, прерывали, оскорбляли. В Винсенне было живо и весело. Это длилось два года, и их достаточно, чтобы многое изменилось. Теперь, когда я уже не преподаю в тех же условиях, ты говоришь, или сообщаешь, ссылаясь на других, что я уже ничего не делаю, что я бессилен, как старая немощная королева. Все это такая же ложь: я скрываюсь, я продолжаю проделывать свои трюки с как можно меньшим количеством людей, а ты, вместо того чтобы помешать мне оказаться в центре внимания, требуешь у меня отчета и предоставляешь право выбора между бессилием и противоречием. Наконец,


7 Винсенн — один из пригородов Парижа.


22


ты хочешь загнать меня в угол и на уровне личных, семейных отношений. Здесь ты уже высоко не поднимаешься. Ты объясняешь, что у меня была женщина, а потом дочь, которая играла в куклы, и что она была третьей в этом треугольнике. И это вызывает у тебя смех в связи с «Анти-Эдипом». Ты мог бы также сказать, что у меня есть сын, которому скоро придется пройти психоанализ. Если ты полагаешь, что игра в куклы порождает комплекс Эдипа или всего лишь приводит к браку, то это странно. Эдип — это не кукла, это внутренняя секреция, это железа, и никогда не бывает борьбы против эдиповских секреций без борьбы против самого себя, без экспериментов над самим собой, без приобретения способности любить и желать (вместо плаксивого желания быть любимым, которое всех нас приводит к психоаналитику). Вопрос о не-эдиповских страстях не является незначительным. И ты должен знать, что недостаточно быть холостяком, бездетным человеком, педерастом, членом группы, чтобы уйти от комплекса Эдипа, так как комплекс Эдипа есть и у группы, у гомосексуалистов, у женщин из МЛФ и т. д. Свидетель — один текст, «Арабы и мы», в котором еще больше Эдипа, чем у моей дочери.


Таким образом, я ни в чем не должен признаваться. Относительный успех «Анти-Эдипа» не компрометирует ни Феликса, ни меня; в каком-то смысле он нас не касается, потому что у нас уже другие планы. Теперь я перейду к другому твоему критическому выпаду, более грубому и более чувствительному, сводящемуся к тому, что я, исходя из расчета, всегда плетусь в хвосте, берегу свои силы, пользуюсь чужими исследованиями, экспериментами педерастов, наркоманов, алкоголиков, мазохистов, безумцев и т. д., смутно понимаю их радости и их горечь, а сам никогда ничем не рискую. Ты обращаешь против меня текст, который я сам написал и где прошу не делать профессионального докладчика об Арто из светского любителя Фитцджеральда. Но что ты знаешь обо мне, если говоришь, что я скорее верю в тайну, т. е. в могущество лжи, чем в рассказы, свидетельствующие о печальной


23


вере в точность и правду? Если я не бродяжничаю и никуда не уезжаю, то это значит, что я путешествую, не трогаясь с места, и для меня это — целый мир, который я могу измерить только эмоциями и уклончиво выразить в том, что пишу. И причем здесь мои отношения с педерастами, наркоманами, алкоголиками, если я сам получаю аналогичные результаты иными средствами? Интерес не в том, чтобы узнать, пользуюсь ли я чем бы то ни было, а в том, чтобы выяснить, есть ли люди, которые делают те или иные вещи, как и я, в своем углу, и возможны ли между ними встречи, случайные, непредвиденные, и никаких выравниваний, присоединений, всего этого дерьма, где за каждым предполагается нечистая совесть, и каждый проверяет другого. Я вам ничего не должен, т. е. я должен вам не больше, чем вы мне. Нет никаких причин для того, чтобы я пришел в ваши гетто, так как они у меня свои. Никогда не было так, чтобы проблема заключалась в природе той или иной исключительной группы; все дело — в трансвер-сальных отношениях, где эффекты, вызванные чем-либо (гомосексуализм, наркотики и т. д.), всегда могут быть получены иными средствами. В противоположность тем, кто мыслит о себе «я есть то, я есть это», кто мыслит еще психоаналитическим способом (обращаясь к своему детству или к своей судьбе), следует мыслить неопределенными, маловероятными терминами. Я не знаю, кем я являюсь, и пока нет необходимых исследований, опытов не-эдиповских, не-нарциссистских, никакой педераст никогда не