Реферат: В сборнике опубликованы воспоминания о жизни нашего поколения в военные и послевоенные годы. Особенностью изложения является то, что названия деревень, дорог и местностей пишутся так, как принято у нас в Хмелевицах

В сборнике опубликованы воспоминания о жизни нашего поколения в военные и послевоенные годы. Особенностью изложения является то, что названия деревень, дорог и местностей пишутся так, как принято у нас в Хмелевицах. Например, лесок не мураихинский, а Мураенский, дорога не каменникская, а Каменская, ребята не дыхалиханские, музянские или мураихинские, а дыхаленские, мураенские, музенские и так далее.

В главе "Друзья и соседи" восстановить в памяти порядок домов, имена и фамилии жителей мне помог Виталий Иванович Голубев, друг детства и одноклассник. Виталий Иванович родился в селе Хмелевицы в 1934 году. Ему, как и многим из нашего поколения, рано пришлось идти работать: пастушил, работал рамщиком на колхозной пилораме, слесарем в вагонном депо. Пенсионер. Детей вырастил, внуки растут. Радиотехникой занимается, часы ремонтирует, слесарит дома.

Значительную часть суммы средств для выпуска сборника бескорыстно и добровольно предоставили мне земляки, жители села Хмелевицы: супруги Чащины Алексей Владимирович и Нина Валерьевна, Суворовы Ольга Владимировна и Николай Захарович, Чистяковы Татьяна Анатольевна и Николай Иванович.

Может быть, в изложении есть какие-то неточности - мы вспоминали так, как помним. Хорошо, если сборник всколыхнет память наших земляков, и они сами попытаются поделиться своими воспоминаниями.


Олег Козырев

Хмелевицы - Шахунья, 2001 г.


I. Весёлые угоры.

Село Хмелевицы стоит как бы на пышном каравае высокого глинистого холма, плавно стекающего к болотистой низине на западе и к травянистой пойме речки Хмелевки - на востоке. К реке Какше каравай этот обрывается поджаристой корочкой довольно крутых обрывов, пересеченных оврагами, сглаженные бугры между которыми у нас назывались горами, а сами склоны - угорами. Самая высокая и опасная гора называется Артемьева, скатиться с нее зимой на лыжах считалось верхом совершенства. Зато в крутой, с почти отвесными стенками овраг Артемьевой горы не решался скатиться никто даже на санках - это было бы безумием, так как берега оврага сходились на дне клином.

Между Артемьевой и Конюшенной горами овраг пологий и неглубокий, как бы замылся стоками и зарос травами, не успев образоваться. На этой горе стояли две конюшни (взрослых коней и молодняка) и пожарная каланча - под железной красной крышей со смотровой башней наверху. Между Конюшенной и Чиркиной горами был Копылов овраг, тоже крутой, глубокий, но с более пологим дном - там мы катались на лыжах, лихо возносясь из оврага по почти отвесному склону. Примыкающая к ней Чиркина гора была любимым местом малышни: небольшая, крутолобая, но в меру пологая у подошвы, она была безопасна. Чиркин же овраг нам был почти недоступен, так как оба склона его были заняты усадьбой Федора Дмитриевича Чиркина - по южному склону его был большой сад с пасекой, а внизу оврага стояла баня, и был он перегорожен забором. Зато соседняя гора, где стоит наш дом, была самым любимым местом зимних игр и развлечений - ее укатывали до зеркального блеска: сначала на лыжах, потом, когда уже невозможно было определиться с лыжней, катались на санках, ледянках, деревянных коньках со скамеечкой, рулетках, на санях с вывернутыми оглоблями, а потом уже и просто на коньках, на фанерках и на валенках. Устоять на ней было невозможно. Занята она была постоянно - с утра до ночи. Ночью, под звездным небом и яркой луной, там катались на санях более взрослые парни с девчатами. Сани и кошовки брали с соседней горы, где была райисполкомовская конюшня. Конюх, дядя Миша Садов, каждое утро, прежде чем запрячь жеребца, вынужден был на себе волочить в гору все это "оборудование". Он, конечно, ворчал, но никогда за ребятишками не бегал.

Гору нашу потихоньку-помаленьку стали называть Мишиной горой - атаманом, заводилой и "маткой" при распределении команд в играх был мой брат Михаил. Он пользовался большим авторитетом. Под его покровительством и защитой старших братьев я рос, можно сказать, небитым. Да я и не был задиристым - мне все нравились.

Соседняя гора называлась Бульвар: там разросся густой, как лес, парк, состоящий из сосен, елей, берез и лип. Между Мишиной горой и бульваром - Коровий овраг, по нему когда-то коров гоняли за реку, так как напротив бульвара было очень мелкое место - коровий брод. Наверное, в древности там был мост, а дорога за реку шла или по Столовому оврагу, или по менее крутому Коровьему - более удобных спусков к реке, пожалуй, в Хмелевицах и нет, тем более, что остатки свай там видны были долго - мы с них, как с маленьких подводных кочечек, рыбу удили. Там же, на мелководье, мы с Шуркой Менжинским однажды и пистолет нашли, но об этом потом. С бульвара катались мало, укатывали обычно только килевую часть его - на стыке склонов оврага и горы. Следующие образования, Столовая гора и столовый овраг, были совсем неукатанными: гора короткая, почти отвесная, овраг крут и берега его, с провалами, для лыж были непригодны. Зато, укатавшись на Мишиной горе, шли мы на Караваиху - за школой было такое место с маленькими, крутыми горками, где хорошо было играть на лыжах в ловилки.

Любимой игрой на горе зимой были ловилки. Обыкновенные ловилки, только на лыжах. Но зато сколько поворотов, зигзагов, неожиданных прыжков в сторону на полном ходу, приседаний и наклонов надо было проделать, чтобы увернуться от такого же шустрого водящего. Водящего выбирали или перехватом по палке (кто остался над "покрышкой", тот и водит), или считалкой - на вылет ("На золотом крыльце сидели..." , "Аты-баты, шли солдаты.." и еще какие-то, не вспомню). На лыжах мы так наловчались, что с горы на одной лыжине скатывались, да еще и с фигурами (сейчас есть такой вид спорта, его привезли нам откуда-то с Запада, а мы пятьдесят лет назад на одной-то лыжине еще и с девчонкой впереди носились с горы, до такого Европа не доросла еще). Под горой насыпали трамплины и прыгали через них. Чем выше, но положе и длинней трамплин, тем дальше в длину уносило лыжника: бывало, ложились под трамплин по двенадцать человек - переносило. На это брат Борис да Боря Менжинский были мастаками, а мы обычно палки клали, но и мы по 10-12 лыжных палок перепрыгивали.

На ровной дистанции бегать мы не любили, но зато на гонках наверстывали в горной части лыжни. Первый раз такие грандиозные гонки были где-то в 1948-1949-х годах. Старт и финиш были на стрелке Бульвара (тогда еще там не было ни забора, ни огорода, ни сараев). В гонке на 20 километров от команды Хмелевиц участвовали Валя Козырев, Иван Шабалин, Дмитрий Чиркин (Хмелевицы), Леша Малинин, Вячеслав Шабаров (Дыхалиха) и Слава Воробьев (Обаниха). Вахтанские, сявские и шахунские спортсмены упали сразу же на старте при спуске с горы, нам, ребятишкам, на великую потеху. А так как лыжня была проложена в два круга по 10 км, мы с нетерпением ждали повторения этого аттракциона. Зато по ровному полю городские и поселковые спортсмены с лихвой наверстывали упущенное, в результате Сява тогда взяла первое место.

В детстве мы уже знали, что перед первым классом летом нас сбросят в реку и заставят переплыть Какшу (рядом, конечно, плывут взрослые, бодрят, похваливают), а зимой обязательно столкнут с Мишиной горы в первый самостоятельный полет на лыжах - первый-то раз, конечно, под горой носом в снег до крови, но, что интересно, морда в крови, слезы из глаз, а рот до ушей: ну-ка, осмелился, не струсил. К четвертому классу, когда проходили те грандиозные гонки, мы уже крутились по горам на лыжах, как бесы, и нам, конечно, смешно и странно было видеть взрослых парней, спортсменов, которые, подъезжая к горе, зажмуривались, падали на лыжи, да так - кто на животе, кто на заднице и преодолевали спуск. Для нас это была клоунада. Хотя и мы частенько теряли меру опасности в своих забавах.

"Смертельным номером" нашей программы был прыжок на лыжах через снежный барьер крутого берега реки, то есть не с трамплина, как нормальные люди, а в трамплин. Для этого лыжи мы готовили специально: стесывали горбы (ребра жесткости), закругляли носки, укорачивали запятки, распаривали концы лыж - шикарным считалось, если при езде по лыжне лыжа шлепала носочком по снегу. Вот на таких лыжах мы и прыгали в крутой берег Какши. С Конюшенной горы (где сейчас ресторан "Какша") я разогнался, оттолкнувшись палками, на изломе горы присел, палки бросил в стороны и полетел. До крутого берега домчался и на самом-то загибе снежного обрыва подскочил резво - меня как вознесло свечкой - лыжами вверх, головой вниз. Боря Менжинский подо мной стоял, недавно как-то вспоминал: палкой, говорит, до тебя не мог достать. Потом, уже на излете, помню, остановило, да головой-то вниз и шарахнуло на снег утрамбованный. Темно стало перед глазами: вижу небо черное и звезды на нем (глаза-то, видимо, открытые были, как у покойника), нормальные звезды, как ночью, только луны не было - красиво, а боли никакой. Потом встал, никого не вижу, а светло уже перед глазами-то. Пошел. Шагов пять прошел - тошнить начало. В больницу мы не ходили, родителям не рассказывали, в кровати тоже лежать неудобно было - не знаешь, куда голову положить. Матушка, правда, спрашивала частенько: "Что-то ты, - говорит,- когда спишь, дак голову больно сильно назад заворачиваешь?" - "Мне так хорошо," - отвечаю. Так и зажило на ходу, только шея стала оленьей какой-то, я потом уже гантелями накачал шейные мышцы - незаметно, вроде, стало. Но затылок часто немеет, в этот момент, если во сне, жуть снилась долго: вроде бы кто-то черный, таинственный и злонамеренный за спиной стоит и шею мне свихнуть хочет. Только я думаю: если бы я знал, что с шеей-то наделал, я бы на всю жизнь инвалидом и остался, а так-то: посидел дома, да и опять на лыжи.

Ледянки мы делали из плахи: обтешешь ее, закруглишь спереди, розвальни, оплеточку веревочную - сани и сани, только с одним полозом. Низ намораживали раствором навозным - навоз с соломой, лед получался крепкий и гладкий. Соломки в розвальни бросишь - и с горы. А еще лучше по дороге с горы к столовой - далеко несет, лихая это тачанка. Конек похож на ледянку, только седулка на нем была вроде ножек у табуретки: сядешь на перекладинку, руками за кончики "ножек" держишься, ноги на передок и - вперед. По снегу на нем хорошо, а по ледяной дороге лучше на рулетке _деревянной площадочке на трех коньках снегурочках: передний конек поворачивается через рычаг руля - вот и рулетка. На них мы с горы в Америку (в дыхаленский конец села) гоняли - через два переката до конца Хмелевицы носило. Но тогда уже машин стало много (по тем временам если машина в час одна проедет, много казалось). Машины к тому времени уже на бензин перешли. Но скорость была километров 30 в час. Вот мы и приспособились за них крюками цепляться - на коньках то ли дело!

Первые машины мы в войну увидели. Американские студебеккеры. А потом прислали к нам Форд с двумя осями ведущими - вся деревня на них бегала смотреть. Наши полуторки газогенераторные с бункерами на чурке ездили. Трехтонки с фанерными кабинами появились где-то в конце войны. ЗИСы. Сразу же и песенка про них появилась - "Была бы машинка, да новенький ЗИС". Бензин возили из Зубаньи через Кротово. Как-то катаемся на коньках у моста, видим: бензовоз идет, а от заднего колеса дым валит. Мы кричали, кричали шоферу - не услышал, а около столовой остановился да и вспыхнул. Подбежали - терпения нет стоять, жара страшенная. Метров за двести от него разбежались, по горе расселись. К бензовозу сбоку бочки с бензином еще были привязаны да перина пуховая (женщину какую-то вез, попутчицу). Сначала стали пробки из бочек вылетать: летит, а за ней шлейф огненный, как за ракетой. Высоко летали. Потом бочки стали взлетать - эти еще красивее. Одна улетела на книжный магазин (около столовой был) - угол у того загорелся, но потушили. Большая цистерна грелась, грелась, люк оторвался да и полетел - в огород за пекарню улетел, в баню попал. А из большой-то бочки факел метров на пятьдесят поднялся. Всю ночь горело, а шофер убежал да в прорубь бросился - посадили бы ведь, тогда строго было, еще и во враги бы записали. Но, вроде, говорят, вытащили его. Простили (так нам думать хотелось).

Если отбросить тяжелые воспоминания о голодной и холодной военной и сразупослевоенной поре, можно сказать, что детство наше было самым счастливым. Воля, свобода и полнейшая безнадзорность приучили нас обходиться без опеки. Игр было столько много, что, казалось, суток не хватит, чтобы все переиграть. Некоторые игры, правда, были опасными, но мы этого не замечали. Весной, например, накануне половодья, мы бежали по насту на Шару - оттуда начиналась разлива, как мы называли разлив реки. Смотрели, как в излучине Шары, ниже Косточкиной мельницы, вода постепенно прибывает, сравнивается с берегами, и, наконец, выливается через край и, темным пятном расплываясь по насту, все убыстряя бег, устремляется к Какше. -"Началось!" - кричат ребятишки, и от наступающего потока, через Задубную, бегом к мосту. А вода уже заполнила всю низину и шумным водопадом сливается с крутого берега в Какшу. Ночью слушали грохот ломающегося припая льда, а утром начиналось самое главное - катание на льдинах. Хорошо и весело нестись по быстрине на крепкой, широкой льдине. Но ненадежное это занятие: то вдруг из-под нее торцом вынырнет глыба льда, вздыбится твое суденышко - надо на соседнюю прыгать. А та рыхлая. Или затор впереди: шумит, бурлит, грохочет; водовороты, воронки, льдины громоздятся торосами метров по пять в высоту, а прыгать некуда - нет льдин подходящих рядом. С льдинки на льдинку, по торосам да завалам ледяным бегом до берега. И не тонули как-то, паразиты несчастные (так нам с берега кричали женщины, выискивающие своих сорванцов). Шурка Менжинский, правда, как-то съехал по скользкому краю в воду. А мы спиной стояли. Слышу, мычит кто-то сзади, оглянулся, схватил его за руку (одна рука да головенка и торчат из воды-то), и сам туда же поехал. Друг за друга зацепились на льдине, да так, цепочкой, и вытянули парня. Миша, брат, помню, тонул на омуте, где сейчас мост стоит. Подрабатывали они с братом - перевозом занимались, лодка у нас была. Перевернулся у берега, а быстрина, водоворотина... Ребята, трактористы каменские, вытащили как-то. Долго кричал, правда, сильно: я на горе у дома огород вскапывал, слышно было. Но все это страшно только в воспоминаниях. А тогда: обсох, обогрелся у костра, заигрался - забыл вроде бы.

В половодье все село на берегу. Любуются просторами. Да и было чем полюбоваться: километра на три, от подошвы горы хмелевицкой до самой деревни Шары - гладь вод весенних. Солнце палит, жаворонки поют, скворцы на все лады заливаются, а свежая снежная влага от реки ноздри щекочет. Земля на склоне угора теплая-теплая. Лень сладкая по телу разливается. Лежим, млеем (да нам ведь и не на работу). То там, то тут, смотрим, разлеглись любители понежиться - как лежбище тюленье горы хмелевицкие. Теперь вот я думаю, что наше российское "любование" намного душевнее обязательного для японца урока созерцания. Во всяком случае, не они его придумали. Их учитель ведет, а у нас душа зовет.

По Какше в весеннюю пору плоты гоняли, лес сплавляли - длинные плоты, как по рекам сибирским, с шалашами и кострами. Мы на них тоже катались.

Еще опаснее, пожалуй, были игры с боеприпасами. После дивизии, которая во время войны формировалась в наших краях, патронов у нас было - целые ящики. Как-то в разломанной житнице, у церкви в Хмелевицах, мы с братом нашли под полом два цинковых ящика патронов винтовочных. В обоймах по семь штук. Медные. Прихватили мы с ним еще два самовара. Поставили самовары на горе, раскочегарили, да патронов-то в трубу и насовали. Доверху. Они грелись, грелись, да как начали стрелять: самовары прыгают, упали, с горы катятся, а пули во все стороны веером. Мы залегли - только пули свистят над головами. Вернее, даже не свистят, а ноют как-то жалостливо. На бульваре, бывало, костер разожжем, обойму положим и ждем: один патрон взорвется, обойма-то переворачивается. Мне под ногу пуля ударила, я - за елку. А самому интересно, выглядываю: все лежат, кто где, считают, сколько взорвалось. Вроде, обошлось. Генке Голубеву, из Дыхалихи, правда, ногу оторвало, но это не при мне было. Знаю только его хорошо. А недавно ветеран войны Барашков Леонид Павлович (1923 г., д. Красногор) показал мне прощальное письмо с фронта отца Геннадия, Павла Ивановича Голубева (1906-41), комиссара дивизии. Во вновь освоенных районах Западной Украины с первого дня войны попали они в окружение. Когда осталось от дивизии несколько десятков бойцов, послал он лейтенанта с донесением о выполненном до конца долге перед Родиной, а домой написал подробно, как они погибали без поддержки и боеприпасов. Лейтенант добрался до Киева, письмо послал по гражданской почте - дошло. Хранится оно и сейчас в Красногоре. Да. А до того, говорит, красивый парень был, - загляденье.

Юрка Штанов, сын секретаря райкома хмелевицкого, как-то пистолет у отца стащил. Пошли в Мураенский лесок стрелять. Как стрельнешь, так и пистолет через голову в кусты. Высоко летит. Дольше его искали, чем стрельбой тешились. А в пенек, почти в упор, так никто и не попал. Мне, правда, стрелять не дали - мал был. В реке как-то, напротив бульвара, с Шуркой Менжинским мы пистолет нашли. Но не ТТ и не револьвер: маленький, черненький, аккуратненький такой. Патроны к нему наши не подходили, так и сдали в милицию. 10 рублей нам дали. Зато на них мы "Пушку" купили. Папиросы. А то все махорка да махорка - тяжело стало на седьмом-то году жизни. С пяти лет курили.

А классе в четвертом, помню, брат Борис мне сказал: врач, говорит, приходила, сказала, что если Олег будет курить, он через два месяца умрет. Я так испугался, что потом до 39 лет не курил.

Жили ватагами. Одни не ели, что добудешь, в ватагу несешь - сытней так-то. Бывало, правда, что-нибудь и стащим, но тогда строго было - за колоски сажали, а у нас в Хмелевицах, наверное, до сих пор помнят, как девочку за две луковицы посадили. Поля караулили. Помню, гороховое поле было где-то за Кротовом, так сторож за нами почти до самой Хмелевицы гнался - у меня уж, чувствую, ноги отниматься стали, отставать в беге от туловища, ну тут и он отстал, да и хмелевицкие парни нам на выручку бежали с горы - тогда ведь своих-то бить не позволяли. А по один день в лето было разрешено в поле горох есть - тут уж мы наедались (домой нельзя было набирать). Картошку пекарили - тоже на колхозном поле копали. Это уж не знаю и зачем, так как картошки и дома было достаточно. Дуранду (жмыхи такие) добывали - воровали у грузчиков (а, может, они делали вид, что не видят). На горе кирпичём расколотим и грызем до вечера - шифер и шифер. А вот под горой у нас, напротив Копылова оврага, капустное поле было колхозное, вилки здоровенные - мне не поднять было, там мы прямо на горе и ели, не ругали почему-то.

Подрабатывать мы тоже умели: то бункера тракторные чистили от нагара ( угораешь, правда, сильно в бункере-то, но зато ребята-трактористы что-нибудь дадут пожевать), то воду носили на пекарню. В доме Шухарева на первом этаже пекарня была, сухари для армии сушили. Порядки там были армейские, не дай бог сухарик вынести - под трибунал попадешь. Вот мы с братом Михаилом и носили воду с колодца - вдвоем ведро. Нам сухариков дадут - это не возбранялось. И вообще, почему-то раньше не считалось непедагогичным ребятишкам деньги платить за работу. Мы с братом с пятого класса летом парты в школе красили, полы, крыши, стены затирали да белили - платили нам. Все ребята, друзья наши, рано тогда работать научились: Вася Веселов боронил, Витя Голубев коз пас, Валька Овсянников пастушил, Лева (брат) плугарил, в кузнице МТС подмастерьем работал, Рафа Жидков, Рафа Голубев тоже в МТС работали. Витя Травин на тракторе нас катал. Трактора больше все колесники были, на них девчата работали. Потом ЧТЗ, Сталинцы пошли - у тех бункера здоровые, просторно было в них скоблить, зато и зимой тепло у бункера сидеть было, когда нас с Мишей Витя Травин с собой брал.

МТС в церкви была. Где сейчас левое фойе ДК, во всю ширину горно кузнечное было: слева - мехи с жаровней, справа - задорога. Мы с Мишей придем - без штанов, голодные,- нас ребята в задорогу посадят - там и уснем, тепло в золе-то.


Кони - други.

Лошадей мы особенно любили. Много их было в колхозе. У каждого пацана своя любимая лошадь была, за которой он ухаживал: купал, подкармливал, во время сенокоса "рулил" волокушами, в ночном караулил, катался. Году в сорок третьем собрали лошадей со всего района в Хмелевицы, на фронт отправляли, клеймом железным на длинной ручке тавро на крупах выжигали, кричали они - жалко было. Остались у нас на все село несколько забракованных. "Чайка", белая лошадь, была любимой лошадью Виталия Голубева (Виталия Павловича), а когда и его, семнадцатилетнего, на фронт отправили, она почему-то меня приветила. Мне об этом уж брат Борис рассказывал: я залезу на телегу (мне года четыре с половиной было), а она подойдет вплотную, я залезу на нее, она и пойдет под гору к Мураихе. До Хмелевки дойтет, пожует травки и назад привезет к телеге. А больше никого не катала - за штаны, говорит, схватит и стащит. Она меня долго помнила: уже классе в седьмом был, узнавала и привечала - седая уже была. Она своей смертью умерла. У меня она на нескольких этюдах сохранилась - пасется вдалеке, на излучине реки на закате солнца.

После войны прислали к нам в село сначала "демобилизованных" с фронта лошадей (коней боевых), а потом латвийских привезли, на племя - разжилось село лошадьми, колхозу в помощь, а нам, ребятишкам, на радость. Но и горе было. Была, например, у нас "Венка", кобылка донской, степной казачьей породы. Стройная, гибкая, стремительная, как вихрь, но дикая больно. Говорят, она во время боя танков испугалась и помешалась немного - шума тракторного боялась. А Васька Веселов ее приручил, на ней и работал. А ребятишки - ребятишки и есть: не столько поработать, сколько потом наперегонки дробным аллюром по деревне промчаться. Угнаться за "Венкой" никто не мог, а Вася попросил еще ему возжами под брюхом лошади ноги связать да нахлестать кобылу-то. Она и понесла его: в село влетела, а там из-за угла в прогоне трактор выехал. "Венка" как прыгнет в сторону, Васька съехал под брюхо. Она и помчалась по селу-то. До самого кладбища несла, стелилась, как зверь на гону. Всего парня копытами издробила, на кладбище под сосной, где древняя часовня была, остановилась. Привезли Васютку, на пол положили: студень и студень кровавый, ни одной косточки целой нет. Так под той сосной и похоронили друга нашего. Сказок он много знал - все ночи, бывало, рассказывал, в ночном когда караулили лошадей. Как-то недавно встретил сестру его, Валентину, спросил, откуда хоть Вася столько сказок знал: "А от отца," - говорит. - "Он много знал". Все собирался к ней сходить, записать, что помнит, да так, видимо, и прособирался.

Ну, вот. И родилась от "Венки" "Верба" - такая же дура дикая, никого не подпускала, даже конюх колхозный, дядя Сано (Александр Васильевич Варакин), не мог сладить с ней: запрягать уже пора, а не приручается никак. А ребятишки всех покладистых лошадей успели разобрать: "Ласточку" Сережка Нешин приласкал, "Беляка", жеребца молодого, - Шурка Коротаев, Фелька Ваганов - "Волну" облюбовал, кто-то, не помню, "Малюка", мерина добродушного, а я опоздал, мне "Верба" и досталась. Подошел я к стойлу, она уши приложила, зубы оскалила, ногами сучит, копытами передними бьет, топчет вроде бы, предупреждает. Дядя Сано говорит: не торопись, пусть привыкнет тебя видеть. Я ей кусочек сахара принес, не берет из рук-то, а вижу, что хочется. Положил в кормушку - при мне не берет. На другой день, смотрю, съела. Так много дней прикармливал. Потом с ладони стала брать. Дядя Сано увидел, говорит: "Так ты уж приручил ее, садись, в конюшне-то она биться не будет". Накинули мы с ним уздечку поверх недоуздка. Сел я на нее - ничего. Из конюшни выезжал - тоже нормально. Как на волю-то попала, бес и бес в нее вселился: то задом, то передом бьет, и на дыбы-то подымется, и козлом - башку вниз - скачет, я потом только в кино мустангов так-то видел. А бегали мы босиком, так что я стопами под "подмышками" ее обхватил, сижу, не падаю. Она и понесла меня в поле по пахоте к лесу. А из леса собаки выскочили, она развернулась, да в конюшню понеслась. Скачу, думаю: расшибет она меня о верею воротную. Ребятишки тоже сообразили, ворота затворили. Она мимо ворот, да на колодец. Думаю, куда она, дура, на журавель- то. До колодца доскакала, да как прыгнет в сторону - я в колодец-то и полетел: о сруб грудиной как треснусь, вижу только дыру черную перед собой, а вздохнуть не могу, как перерезало грудь-то поперек. Ребята подбежали, разогнули, вздохнул вроде. Долго болело, да до сих пор, считай, резких движений руками вперед (типа боксоваться) не могу - сразу посреди грудины боль нарастает, потом, после отека, отслоится, отхаркается, опять бегать можно. Больше я на нее уж не садился.

Ребята мне "своих" лошадей давали, когда кататься выезжали. "Ласточка" Сережкина быстрая была, но потела - сердце у нее больное было, померла она вскоре от приступа. "Волна", черная, мягкая, иноходью ходила - не качнет едешь дак, мягко-мягко ходила. Через заборы мы на них прыгали - лучше всего "Волна" была для этого дела - не тряхнет даже. "Беляк" Шуркин только его признавал, нам не давался, - не ездил, не знаю, но Шурка гонял на нем долго. У меня картина есть (может, не очень удачная в смысле живописи, суховатая), но там и "Верба" моя, и "Волна", и "Ласточка", и Шурка на "Беляке" своем. На берегу Боря Менжинский сидит голый, а вдалеке, на мысу, "Чайка" пасется, белая - она и тогда еще жива была, ее уж так и не трогали до самой смерти. Долго жила: я из армии пришел в 63 году, ее еще с натуры написал на лугу-то.

От "Волны" "Волгарь" родился, жеребец - рысак племенной (тогда в Обанихе конеферма была, рысаков орловских разводили, так вот от рысака орловского и родила она его). Конь стройный, длинноногий, вороной, смоляной черноты, только на ногах "гольфики" белые. Ох и красив был: шея - дугой, грива волнистая, хвост - до земли. А бегал - никогда шагом не ходил. Меня отец на нем как-то зимой встречал из Шахуньи: до самой Хмелевицы наметом нес, отец еле вожжи держал. Утонул он. Я помню, вроде под горой, где ресторан "Какша", в зыбуне закупался, а потом разговорился с мужиком в Хмелевицах, он говорит, что на острове в устье Шары утонул он в трясине. Может, и так. Жалко его. Из орловских рысаков был у нас в Хмелевицах "Листик" - тот белый был, в яблоках серых по крупу. Ретив. На месте не стоял. Бегал немного вприскок как-то. А Юра Копылов, друг наш, рядом бежит, так же ретиво, не отстает, кричит: "А я Листиком буду" - так его Листиком и прозвали, не в обиду ему вспомнилось.

Жалели мы и возмущались, когда в начале пятидесятых надумали жеребцов молоденьких выкладывать, кастрировать то есть. Долго их потом выгуливали по селу с задами кровавыми да с хвостами завернутыми. А потом: в лугах пасутся они, вялые, ко всему безразличные, а подруги их, кобыленки не стерилизованные, поиграть к ним лезут. А те и рады бы, стараются и - ничего, маята одна. Ох, и сокрушались мы, ребятишки, по этому поводу. Бабы и те жалели. Как-то, уже в Шахунье, иду вечером, бабенки сидят на завалинке на закат любуются. - "Что - то вы, - говорю, - девчонки, не больно весело глядите" - "А чему радоваться-то? Вот сидим, вспоминаем. Сейчас и посмотреть-то не на что: жеребцов выложили, быков из стада убрали, бройлеры не кукарекают, мужик вон по канаве ползет, через порог ногу не перевалит, его и кастрировать не надо. Вот и сидим, думаем: куда хоть всё подевалось? Солнце и то в грязь какую-то садится. Тоска глядеть-то". А и правда: не одни мы в природе живем, кастрировали природу, и мы увянем - связаны мы все, живущие на земле, духом единым, не надо его губить - не нами дано, но - для нас, для всех. Уважать бы надо природу, а не смотреть на живых как на производственные единицы - только плетью таких-то и можно заставить работать производительно да с "энтузиазмом"..

...Латвийские лошади плодоносить начали, здоровое, крепкое потомство, - тяжеловозы. "Римтус" был, производитель. Битюк и битюк. Не работали на нем, только иногда, чтобы не застоялся, выезжали немного, выгуливали. У него своей работы много было. Местные-то лошаденки не знаю как и выдерживали. Но и он с ними нежен был. Как-то на конной ярмарке на возжах его вывели, а он кобыленку-то местную увидел, взыграл, та испугалась да от него. А он, паразит, и конюхов-то за собой уволок, догнал кобылку, рявкнул, та встала, как вкопанная. Он подошел к ней на задних лапах, передними поднял ее за круп и насадил, как на оглоблю. А девчонки наши пальчиками решеточкой загородились и смотрят. Я Милке Нешиной, десятикласснице, и говорю: "Открой глаза-то, лучше видно будет" _"Стыдно, _говорит, - так-то". А мы не стеснялись - каждый день этакое видели, нормальное дело. Коров к быку водить - наше, ребячье, дело было. Правда, пеструха наша летом гуляла, чаще всего на дом и приводила, так в хлеве и запирали на пару.

Но и "Римтусу" не все покорялись. Была такая кобыла латвийская, "Рапа" - по человеческим меркам судить, так мужиковатая была (широко шагала: шагом идет, а трусцой за ней не угонишься) - та лягалась и кусалась, так и не подпустила. Дядя Сано говорит: "Нечего жеребенка портить", - увел его. Памятливый был жеребец. Зампредседателя колхоза Цветков Николай Федорович (председателем Русов был) как-то ударил Римтуса, так тот через много времени его увидел да как хватит зубами за челюсть, так и выломил.

Гоняли мы на стригунках без седел и без узды, с одними недоуздками. Дикари и дикари были. На сабли еще сражались: дыхалята прискачут, мы с ними и сражались. Потом, осенью, запрягали наших стригунков в сани: камней нагрузят, да по голой-то земле и гоняли до пота, к упряжи приучали. А нам жалко было: все уж теперь, отгоняли, работягами они стали. Да еще и выложенные. А играть с ними интересно было, пока они маленькие были: подскочит, хвостик задерет, копытцами топочет, дразнит вроде бы. Отскочит, глазом косит, ножками перебирает, побегать приглашает. Побежишь за ним, радуется, метров на десять обгонит, встанет, голову повернет и ржет тоненько, смеется вроде бы как. Ребятишки-то все одинаковые: что щенята, что телята, что жеребята, что человеки - понимали друг друга. А потом расходятся наши дороги: щенок собакой становится, теленок - коровой (а корова - корова и есть).

Я потом по этому мотиву роспись сделал в Акатовской школе - во всю стену: мы с жеребулькой в солнечном мареве наравне бежим. Не знаю, сохранилась ли.

После седьмого класса всей компанией мы в колхоз записались: не просто так, на лето, а заявления написали, нам книжки серенькие картонные выдали. На работу как люди ходили. Пора сенокосная. В Задубной сеном богато было, стогов с полсотни ставили. Мы на волокушах свозили. Вернее, наше дело было подрулить вовремя и к месту, сами-то мы на лошадях сидели: ноги на оглобли, вожжи на руку - и погнал. Тогда вообще много народа в лугах работало, а, главное, как-то весело работали. Да все ночи еще по селу гуляли, на пятачках танцевали, песни пели. Хоть и говорят, что всем свое детство лучше кажется, но, право же, тогда и лета суше и жарче, солнечнее были, и зимы морознее, и тоже солнечные. Ну, ладно. В июле навоз возили под озимые. Ночью, днем-то овод одолевает. Нагрузим по телеге из коровника, доски подложим, чтобы от навоза не промокнуть, и на Верхний Утин, на поле. От навоза тепло, от полей, за день раскаленных, тоже волнами набегает; коростели трещат, перепелки булькают, летучие мыши порхают; на востоке зарницы полыхают одна за другой почти непрерывно, и - тишина, только телеги поскрипыают да под копытами пыль, мелкая, как мука, пурхает.

Как-то днем в жару возили. У меня кобыла была латвийская, ожеребилась недавно. Дядя Сано жеребульку-то с нами не отпустил - оводно больно. В поле у нее вымя расперло, она ржет тоненько - жеребульку зовет, да и боль, видно, страшная.. Юра Шабалин говорит: "Отсасывать надо". Я и полез, дурак. Ладно, сосок-то в рот не лезет да и глубоко не заглотишь. Так - в ладошку отчиркаем, выпьем да еще подоим - и выручили кобылу-то, довольная, головой качает, губами по щеке пошлепала меня, когда подошел к морде-то. А молоко вкусное, жирное, тягучее, сладкое.

Снопы возили на гумно на телегах с решетками высокими. Пригнеткой пригнетали, а то разъедутся - скользские они, поедут дак ни за что не удержишь. Вот от снопов-то жарко, на печке и на печке сидишь. Молотилка конная была: сбоку гумна пара лошадей по кругу ходит, шестерню громадную вращают, а через маленькую конусную шестеренку вращение передается на молотилку. Мы подвозим, одна бабенка снопы развязывает, подает другой, та - подавальщику в молотилку, сзади солому отметывают, сбоку зерно в мешок сыплется. Потом еще на веялке его прогонят. Но это если год сухой, а в 52 году, когда мы в колхоз записались, жарко очень было. На трудные годы овин рядом с гумном был, снопы сушили. Солому метали рядом с гумном - большие длинные скирды, мягкие, скользкие. Мы с девчонками нашими туда мяться бегали: на заднице по скользкой-то соломе хорошо несет. Ну, и они повизгивают от удовольствия - тоже приятно.

Потом нас с Фелькой Вагановым поставили на копнитель. Только это не такой копнитель, как сейчас привыкли видеть, а тележка под транспортером комбайна, и вот мы вилами солому-то и "копнили". Целый день. До вечера. А пыль, полова, ость от ржи тучей летит, майки наши, как ежи от колючек этих, глаза, уши забило (очков-то не дали). Глаза у нас с ним потом распухли, шире орбит раздулись, ломота страшная, в носу от слизи мякина разбухла - не продохнуть. Проболели мы с ним до конца августа, а там уж в школу пора. Осенью привезли нам на дом два мешка ржи: сыну, маме бригадир говорит, на трудодни, а она чего-то и заплакала.

Недавно Юра Шабалин приезжал, говорит: "Олего, подтверди для пенсии, что мы тогда в колхозе работали, мы ведь вдвоем с тобой остались, все уехали, а документы-то в Балахну отправили". Значит, и ему запомнился этот наш порыв трудовой.

Да, а мы ведь заявлений об увольнении не писали, так, наверное, до сих пор колхозниками и числимся. Ну и ладно - хорошо ведь, помню, было. Потом, уже недавно, в "перестройку", мои друзья, демократы ретивые, всё опять до основания решили переломать да на развалинах старого что-то светлое построить. Мне уж не остановить было вал ретивости такой. А ведь просто было и сделать-то: привыкли коллективно, не бедствуете, ну и слава богу - живите, как удобно; хочешь один работать, семьей своей - тоже пожалуйста. И помощь, и дотации от государства,и льготы, пропорционально площадям, на равных давать надо было. Не больно, видно, нас, деревенских, и слушают. А не худо бы жизнь-то снизу вверх строить, а не сверху командовать.Упрекают, правда, частенько меня друзья: "Чего, -говорят, - демократ, наделал?" А я ни одного демократа еще и у власти-то не видел - все из одного ведомства лезут: то комсомол вперед партии, то районный секретарь вперед обкомовского - все недовольства да конфликты у них вокруг этого и идут, не по рангу, дескать, суешься.

Кочи - Наволоки.

Хмелевицы село большое. Но мы почти всех знали поименно. С Виталием Голубевым как-то вспоминали. Сначала само село разобрали по концам, потом окрестности.

Один конец, к Мураихе, назывался Крюково, другой, к Дыхалихе, - Америка, потом: Центр, Больничная улица, два прогона поперек центральной улицы да два прогона поперек Больничной. Луга к Мураихе назывались Кочами, к Дыхалихе, вдоль болота, - Наволоком. За рекой - Задубная. Между Задубной и речкой Шарой - Маленький лесок (там в двадцатые-тридцатые годы кирпичный заводик был, ямы долго сохранялись, пока лесочек сосновый не своротили бульдозерами да не распахали всю Задубную под луга).

Задубную осушили, поливальные установки соорудили, травами культурными засеяли: по один год, правда, стогов с сотню там наставили, а потом все зачахло, сейчас травы там, как на коленке волосков.

За Шарой, к Мураенскому леску, Зимняк, перелесок такой был лиственный. Скворцов там, куропаток много было. А в Мураенском, сосновом леске, вороны гнездились, - тучами их летало. Через поле - Кривцовский лесок. Тот еловый был ( сейчас уже лес строевой ), густой - не продерешься. Там лисы жили - лаяли, как собаки. Наверное, потому их там развелось много, что рядом, на холме у Косточкиной мельницы, курятник колхозный был.

В Кочах мы коней пасли ночью. Сначала так просто бегали, у Васьки Веселова сказки послушать, а потом, когда в колхоз записались, уже и по наряду. Дежурство было организовано, как в армии: один обходит луга, другой кашеварит у костра, третий,