Реферат: Судьбы православных иконостасов в храмах Русского Зарубежья

Т.В. Юрьева

(Ярославль)

Судьбы православных иконостасов в храмах Русского Зарубежья


Одна из проблем, которую пришлось решать русским в эмиграции - это создание православных храмов и наполнение их всем тем, что по канону необходимо для молитвы и литургии. Важнейший из моментов для устроения православного храма – строительство иконостаса. Феномен иконостаса заключается в совершенной его необходимости в православной литургической практике. Набора отдельных икон недостаточно. Это связано с той сложной синтетической функцией, которую иконостас выполняет в храме1. Именно поэтому в русской эмиграции вопрос строительства иконостаса принимает первостепенное значение.

В частности, создание Д.С. Стеллецким иконостаса храма на Сергиевом подворье в Париже было очень значимым событием для всей русской эмиграции2. Создание храмовых иконостасов в условиях эмиграции – это большая отдельная тема, требующая отдельного рассмотрения.

В данном случае мы остановимся на судьбах только некоторых иконостасов, история которых достаточно показательна, чтобы представить себе всю специфику бытования этого феномена православной культуры в условиях русской эмиграции ХХ века.

В связи с большими материальными трудностями, в которых оказались русские люди после известных российских событий, строительство храма и специальное создание для него иконостаса было явлением достаточно редким.

В первую очередь, конечно, использовались уже готовые конструкции, которые могли быть доступны в этой ситуации.

Речь идет, например, о корабельных иконостасах, некоторые из которых были вынесены из корабельных храмов после того, как те вместе с кораблями прекратили свое существование.

В эскадре, вышедшей из Крыма, было четыре церковные палубы: на кораблях «Кронштадт», «Георгий Победоносец», «Великий князь Константин» и крейсере «Кагул». Иконостасы с этих корабельных церквей снимали, приспосабливали их под новые помещения. Известна судьба далеко не всех из них. Тем не менее, и сами иконостасы, и отдельные иконы, и вся церковная утварь, которую удалось сохранить, представляют собой живую ниточку, связывающую с Россией, несколько поколений эмигрантов по сей день.

На стоянку Врангелевский флот встал в тунисском городе Бизерта, французской на тот момент территории. Еще до того, как в Бизерте был построен храм-памятник Александра Невского, службы проводились сначала в корабельной церкви на «Георгии Победоносце», а когда эскадра была окончательно уничтожена – в комнате одного из домов, где жили русские эмигранты.

Но был в Бизерте и еще один храм – церковь Севастопольского морского кадетского корпуса, устроенная в месте его расположения – одном из помещений форта Джебель-Кебир в Бизерте. Это храм Киприана Карфагенского, настоятелем которого был протоиерей Георгий Спасский. Храм был устроен с помощью икон и утвари, взятых с одного из кораблей, вероятно – с «Кронштадта».

В. Берг, свидетель всех событий того времени, описывает этот храм так: «Гирлянды из туи и цветов украшали белый иконостас с Царскими вратами. Справа и слева две белых хоругви и знаменитый Андреевский флаг. Белые покрывала на аналоях сшиты из бязи и золотых позументов, паникадило из жести. Через узкую бойницу падает луч солнца на Тайную вечерю над Царскими вратами. Иконостас был взят с эскадры. Плащаница, венцы, хоругви, иконы делались местными художниками. Ризы и церковные облачения шили дамы. У правого клироса, в особом киоте, располагалась местная икона Богородицы «Светлая обитель странников бездомных». Она была написана в лагере Сфаят и являлась религиозным символом утешения русских изгнанников»3.

После расформирования эскадры храм прекратил свое существование, и судьба храмового имущества сегодня неизвестна. Но история ставит перед исследователем неожиданные вопросы. Так произошло и с иконостасом в храме форта Джебель-Кебир. Подобный ему и похожий по описанию иконостас стоит в храме в местечке Южин в Альпах во Франции. В этом маленьком городке в свое время проживало около 1700 русских, приехавших сюда в поисках работы в первые годы эмиграции. Они организовали общину св. Николая и построили храм, посвященный этому святому4. Сейчас уже трудно сказать, как и когда появился в этой церкви белый иконостас, написанный в традиции девятнадцатого века. Известно было лишь то, что этот иконостас происходит с какого-то русского военного корабля. Трехрядный, с Тайной вечерей над Царскими вратами, он и на самом деле очень похож на иконостас, стоявший в корабельной церкви на транспорте «Кронштадт». Схожесть эту установил Александр Владимирович Плотто, парижский историк Русского флота, сравнив имеющуюся у него фотографию корабельного иконостаса с тем иконостасом, который находится в Никольской церкви в Южине. Но остается неизвестным, собственно ли тот это иконостас на самом деле, или подобный, имевшийся на одном из русских кораблей. По крайней мере, мы и сейчас можем видеть этот иконостас и по нему составить себе частичное представление об одной из утраченных бизертских церквей.

Второй из сохранившихся до сегодняшнего дня Тунниских храмов – это церковь Воскресения Христова в столице страны – Тунисе. Появился он далеко не сразу, от строительства храма Александра Невского в Бизерте дату освящения Воскресенского храма отделяет несколько десятилетиий.

До строительства церкви русские жители Туниса собирались на литургию в так называемом доме Бабуша. Как пишет А.А. Ширинская, «Был в Тунисе на улице Селье, № 60, большой арабский дом, многочисленные комнаты которого выходили на внутренний двор.… В самой большой комнате был алтарь. Когда места не хватало, люди молились во дворе.… Русская церковь на авеню Мухаммеда V будет построена лишь только в пятидесятые годы»5. В личной беседе со мною Анастасия Александровна рассказала замечательную историю о приобретении этого дома. Араб Бабуш продавал его, но денег у русской общины не хватало, и когда хозяин дома в процессе торга узнал, что этот дом нужен покупателям для молитвы, то просто подарил его им.

Закладка храма Воскресения Христова в Тунисе состоялась 11 октября 1953 года. Этот храм должен был стать кафедральным для всего Магриба. Построенный по проекту М.Ф. Козмина и Е. Логодовского, храм был освящен в 1955 году.

Автор проекта этого храма, Михаил Федорович Козмин родился 7 апреля 1901 года в Гродненской губернии в дворянской семье. После октябрьского переворота воевал в Белой армии, потом эмигрировал и продолжил образование в Белградском университете. Там изучал архитектуру у таких известных русских преподавателей, как Самойлов, Краснов, Папков, Васильев. Участвовал в реконструкции Белграда. В частности, М.Ф. Козмин спроектировал в этом городе министерство строительства. В течение военных и послевоенных лет долго оставался без работы и, поэтому, в конце концов, Козмин отправился в Тунис, где ему предоставили пост главного архитектора страны. После того, как Тунис обрел независимость, М.Ф. Козмин стал одним из ведущих архитекторов президента Хабиба Бургиба и, в частности, построил ему летнюю резиденцию6.

Среди множества спроектированных архитектором объектов был и проект русского храма Воскресения Христова в городе Тунис. В нем Козмин «обратился к русской средневековой архитектуре и возродил ее элегантную строгость, величественное изящество»7. Архитектура этой церкви восходит к тем образцам русской храмовой архитектуры, которые уже стали знаковыми, символическими. Используя технологии и возможности ХХ века, архитектор создает образ, перекликающийся с новгородской и владимирской архитектурными школами. Как отмечают все, кто бывал на авеню Мухаммеда V, удивительно видеть голубой луковичный купол с православным крестом, возвышающийся над африканскими пальмами.

Интерьер храма не имеет фресковой росписи, стены его остались белыми, поэтому главным украшением храма являются его иконостас и иконы.

Иконостас Воскресенской церкви сохранился и на сегодняшний день представляет собой ряд местных икон с Царскими вратами по середине, увенчанный четырьмя круглыми медальонами с изображением евангелистов. В центре – образ Спаса Вседержителя.

Как утверждала Галина Александровна Махрова, которая долго жила в Тунисе и была активной прихожанкой этого храма, иконостас в эту церковь был перенесен с корабля «Георгий Победоносец»8. Несмотря на то, что стиль живописи этих икон восходит к традиции прошлого, XIX века, вопрос о происхождении иконостаса остается невыясненным. Дело в том, что вид этого иконостаса не совпадает с фотографиями церкви на «Георгии», опубликованной в книге А.А. Ширинской, что заставило нас усомниться в вышеуказанном предположении.

Дело в том, что после расформирования эскадры службы проводились в домовом храме по адресу rue Anjou, прот. Иоанникий Полетаев перенес иконостас с Георгия туда. Это было в 1924 году. Документальных свидетельств о дальнейшей судьбе иконостаса нам найти не удалось.

Сравнивая упомянутую фотографию иконостаса с «Георгия» с непосредственно изученными нами иконами иконостаса Воскресенского храма, мы установили, что и на самом деле корабельный иконостас был предшественником иконостаса Воскресенского храма, который, как и храм Александра Невского, был посвящен памяти русской военной эскадры. Тем не менее, приспосабливая иконостас под новый интерьер, строители храма взяли другую основу, как говорят, тело иконостаса.

Как сообщил нам несколько позже в личной беседе настоятель храма, о. Дмитрий Нецветаев, деревянный остов иконостаса и на самом деле был взят с корабля «Кагул». Вероятно, Царские двери также взяты оттуда. Круглые же медальоны с изображением четырех евангелистов с царских врат иконостаса «Георгия» послужили основой для создания второго ряда иконостаса. Основные иконы местного ряда были взяты также с этого корабля.

Таким образом, история русских православных храмов в Тунисе – это еще одна уходящая страница нашего прошлого. И далекого, и близкого. Далекого географически (Африка), уже далекого во времени (не все уже восстановимо в людской памяти). Но и близкого, поскольку теперь дорога в Бизерту не заслонена железным занавесом. Стоят в этой африканской стране русские храмы, украшенные иконостасами, и поскольку еще живы те немногие люди, которые свято хранят воспоминания об утраченной всеми нами России.

Не менее интересна судьба парижских иконостасов. История их создания также впрямую связана со всеми теми перипетиями жизни, которые испытала русская эмиграция.

Первоначально в Париже не было иконописцев, которые могли бы решить проблему нехватки икон во вновь открывшихся православных храмах эмиграции. Поэтому, на первом этапе за создание икон взялись светские профессиональные художники.

Профессиональное искусство эмиграции того времени обрело особые, специфические черты. Это мы можем видеть, на примере литературы в творчестве И. Шмелева, Б. Зайцева и др.

Благодаря страданиям и потрясениям революции, как писал сам Зайцев, он открыл для себя неведомый прежде материк – «Россию Святой Руси». Еще в 1924 году он написал о своей жизни в эмиграции следующие строки: «В нелегких условиях, причудливо мы живем. Может быть, и бесправные, но нищи ли мы внутренно? Вот это вопрос. И ответ на него, мой: нет, не нищи. Святыни бывают различные, и различна их иерархия. Но бесспорно среди них место Родины. У кого есть настоящая Родина и чувство ее, тот не нищ. … Многое видишь теперь по-иному, иначе оцениваешь»9.

Ностальгически звучащая тема утраченной родины присутствует и в изобразительном искусстве. Как отмечает К. Махров, «большинство художников тех лет были представителями фигуративной живописи с отголосками русской декоративности, неорусского стиля и ностальгических пейзажей (К. Коровин, А. Лаховский, Д. Стеллецкий)». Оставляет свои античные мотивы и переходит к русским темам Л.С. Бакст, «воскрешая своими воспоминаниями русскую прошлую жизнь»10. Другие художники из мирискуснической плеяды тоже не могли выйти из уже пережитого ретроспективного стиля. Продолжал работать в своей «лубочно-византийской» графической манере И.Я. Билибин, остается певцом старинного русского патриархального быта С.Ю. Судейкин.

Художественное кредо многих художников-эмигрантов этого периода можно определить словами А.Н. Бенуа, который писал о себе следующим образом: «Вообще я завзятый пассеист; я исповедую убеждение, что единственно, что есть на свете действительного реального, – это прошлое. Настоящее есть не идущий в счет миг, будущее просто не существует, и все попытки «забраться вперед», опередить время есть нелепый самообман, достойный только самых легкомысленных людей, вроде итальянских футуристов».

Особое место образ утраченной России получил в религиозном искусстве русской эмиграции. Именно его каноническая сущность наиболее востребовала стремление к ретроспективизму русских художников-эмигрантов.

Первый иконостас, который был создан русскими эмигрантами, - это иконостас храма Сергиева подворья. Время его создания: с ноября 1925 года по 1927 год. Сергиево подворье было центром православной жизни в Париже. Этот иконостас остается самым значительным по объему и смысловому наполнению из всех иконостасов русской эмиграции в Париже. Он был написан Д.С. Стеллецким, лики на иконах - княгиней Е.С. Львовой. (Речь об этих иконописцах уже шла в предыдущем параграфе в связи с созданием икон и иконостасов в храмах-памятниках русской эмиграции).

Дмитрий Семенович Стеллецкий – имя для культуры русской эмиграции знаковое. С его деятельности начинается история православного иконописания в русском Зарубежье, с его именем связывают возрождение русской иконописи в эмиграции в начале ХХ века. Ему принадлежит исполнение первого иконостаса и росписей в церкви Сергия Радонежского Сергиева Подворья в Париже.

Несмотря на безусловную известность этого художника за рубежом, в среде русской эмиграции, в России это имя открывается лишь сейчас. Несомненно, что все известные революционные катаклизмы, произошедшие в Росси в начале ХХ века, как и у многих других, искривили судьбу художника. И, несмотря на то, что первая публикация, связанная с его творчеством, появилась уже в 1911 году11, в России имя художника долгое время было практически неизвестно. Его творчество пока еще мало изучено, сами произведения художника рассеяны по собраниям друзей и коллекционеров. Ряд его работ находится в России, но лишь некоторые из них опубликованы, а большинство ни разу не было представлено зрителю.

Лишь в последние годы имя художника стало упоминаться в российских публикациях. Ряд материалов о Д.С. Стеллецком опубликован в 2002 году в кн. Г.И. Вздорнова, З.Е. Залесской, О.В. Лелековой «Общество «Икона» в Париже», в 2004 году была опубликована статья А. Войскун о некоторых атрибуциях произведений художника из израильской коллекции Цетлиных12, в сентябре этого же года, в девятом выпуске журнала «Хоругвь» вышла статья К.П. Семенова-Тян-Шанского, посвященная творчеству Д.С. Стеллецкого.

Главная заслуга Д.С. Стеллецкого – создание росписей и иконостаса в храме Сергиева подворья в Париже. Но не только. Ряд иконостасов, выполненных художником в течение всего эмигрантского периода его творчества, составляют важный этап в развитии православного искусства русской эмиграции. Творчество Д.С. Стеллецкого, с одной стороны, несло в себе все те тенденции, связанные с обновлением русского религиозного искусства, которые уже достаточно отчетливо сформировались в русской культуре рубежа веков, с другой – его работы в сфере иконописания положили начало так называемой «парижской школе» иконописи, определили многие специфические черты церковного искусства ХХ века, поскольку, по крайней мере, в первой его половине, оно оказалось исключительно эмигрантским. Ибо о какой-то серьезной самостоятельной иконописной традиции в советской России в первой половине ХХ века говорить просто не приходится. Особенно это касается создания новых иконостасов, которое связано с существованием какого-либо архитектурного пространства (нового или уже существовавшего ранее), где находится храм и идет служба.

В условиях русской эмиграции было мало материальных, но достаточно всех других обстоятельств (духовной потребности и желания), чтобы открывать новые храмы, писать новые иконы, создавать иконостасы. В частности, В.Н. Сергеев в одной из своих статей приводит подсчеты: только во Франции было освящено около 75 русских православных храмов, из которых – свыше сорока в Париже и его окрестностях13.

Дмитрий Семенович Стеллецкий был профессиональным художником и принадлежал к тому поколению эмиграции, которое еще в дореволюционной России успело связать свою жизнь с русской художественной культурой. До 1914 года, когда художник уехал в Европу, он работал в Петербурге, выставлял свои живописные работы вместе с «Миром искусства». В 1903-1904 гг. Стеллецкий работает в Талашкине у М.К. Тенишевой. Здесь он создавал скульптурные произведения, расписывал балалайки, участвовал в росписи декораций для оперы по сказке А.С. Пушкина «Сказка о спящей царевне и семи богатырях», либретто к которой написала Тенишева, работал в технике гуаши и акварели. Здесь он создает панно «Соколиная охота».

С 1908 по 1910 годы создал сценические декорации и костюмы к постановкам «Борис Годунов», «Иоанн Грозный» для русских сезонов Дягилева, «Жар-птица» Стравинского и «Царь Федор Иоаннович» А.К. Толстого для Александринского театра, работал над декорациями к «Снегурочке» для Мариинского театра. В Государственной Третьяковской галерее хранится графическая серия «Слово о полку Игореве», которая все еще ждет своего исследователя.

Его работы этого периода свидетельствуют о переживании художником сильного увлечения национально-романтической темой столь актуального тогда модерна. Под влиянием идей «Мира искусства», связанных с романтическим воспеванием прошлого, Д.С. Стеллецкий создает «узорчатый мир грез и фантазий», наполненный былинными и сказочными героями.

Позже Александр Бенуа писал о Стеллецком: «Коненков сооружает дикие идолы, Рерих мечтает о недосягаемых глубинах прошлого, а Стеллецкий - нам, европейцам, западникам и «парижанам» - читает древние церковные причеты и хочет заставить наши гостиные иконами, накадить в них ладаном, навести на нас дурман какого-то не то религиозного, не то колдовского цепенения. Не знаешь, как вырваться из этих чар, как вырваться на свежий воздух; не знаешь, опять-таки потому, что цепенение это сладко, сладки причитания Стеллецкого». В этот период его искусство во многом было еще стилизацией, внешним копированием художественных форм древнерусского искусства, но внутри его зрела мечта художника о создании нового искусства на основе возрождения аутентичных художественных принципов древней Руси. Возникает это далеко не сразу, поскольку русское общество того времени практически не видит под почерневшей олифой того по-настоящему древнего русского искусства, которое известно нам сейчас. Открытие иконы только начиналось. Бенуа, писавший о декоративности Стеллецкого, именно это качество связывал с сущностью древнерусского искусства, заявляя, что «преимущественный смысл традиционной Церкви – та же ее декоративность, то есть литургические чары. … плетения каких-то форм с выдохшимся смыслом». Эти слова – свидетельство того, как мироискуссники были специфичны в понимании того, что было сущностью русской иконы. Может быть, у Стеллецкого это понимание стало появляться раньше, чем у многих других. Художник совершал экспедиции на Север, в русскую глубинку, где с карандашом и красками в руках изучал памятники русской старины (Экспедиции Д.С. Стеллецкого совместно с Б.М. Кустодиевым по Костромской губернии (1900), по Северу России и Новгородской губернии (1903). В 2002 году на VII чтениях, посвященных памяти И.П. Болотцевой в Ярославском художественном музее Г.И. Вздорновым был прочитан посвященный этому эпизоду жизни художника доклад «Страничка истории изучения Русского Севера (Путешествия Д.С. Стеллецкого в 1912 году). К сожалению, материал опубликован не был. В конечном итоге, увлечение древним церковным искусством выросло у Стеллецкого в практическую художественную деятельность.

Не случайно при решении вопроса о создании самого масштабного иконостаса русской эмиграции выбор пал на Д.С. Стеллецкого. Еще будучи в России, художник успел создать несколько серьезных работ в сфере церковного искусства. В частности, в 1911-1913 гг. совместно с В.А. Комаровским Д.С. Стеллецкий создал иконостас для церкви при имении графа Медема под г. Хвалынском Саратовской губернии, а также, в 1913-1914 гг. – росписи храма-памятника на Куликовом поле.

Деятельность Д.С. Стеллецкого по строительству иконостасов продолжалась и в эмиграции. Как указывает В. Зеелер, во время первой мировой войны, будучи в это время уже во Франции, Д.С. Стеллецкий расписал несколько походных церквей для русского экспедиционного корпуса, посланного в помощь Франции и воевавшего на ее территориях с немцами с 1916 по 1918 годы. Судьба этих церквей неизвестна.

Чудом, не смотря на все сложности судеб многих произведений искусства в столь тяжелое время, сохранился иконостас, написанный Д.С. Стеллецким для поместья его родителей вблизи Беловежской Пущи. Позже, как указывает К.П. Семенов-Тян-Шанский14, художник передал этот иконостас русскому экспедиционному корпусу. После окончания военных действий этот иконостас оказался в корабельной церкви транспорта «Цесаревич Георгий», принадлежавшего Русскому обществу пароходства и транспорта (РОПИТ), ушедшему из России вместе с Черноморской эскадрой в 1923 году. Когда в 1927 году транспортный корабль был растакелажен в Марсельском порту, митрополит Евлогий, глава РПЦЗ, попросил Николая Дмитриевича Семенова-Тян-Шанского принять иконостас на хранение. Позже Николай Дмитриевич познакомился и со Стеллецким, который еще раз, в 1939-1940 гг. полностью обновил живопись иконостаса. Сейчас этот иконостас принадлежит собранию Семеновых-Тян-Шанских и находится в церкви Св. ап. Петра и Павла в местечке Шатне под Парижем.

По этой работе можно судить о сложившейся манере художника, который сочетает в себе как умелого декоратора, так и иконописца. Трудно упрекнуть мастера в каких-либо погрешностях против канона, тем не менее, перед нами предстает законченное целостное авторское произведение, где все элементы продуманы не только с точки зрения его богословской программы, но и с точки зрения художественно-декоративной. Это и общий для всего иконостаса колорит, выдержанный в теплых тонах, где ясность и звучность цвета может вполне заменить сияние золота и драгоценных камней, принятых для украшения древнерусских икон и иконостасов. В этом смысле художник явно предпочитает декоративность народного искусства пышности и вычурности иконостасного декора, царившего в русских памятниках, начиная с XVII века. Авторский стиль особо проявляется в деталях: это и орнаментированное тябло, и декоративные панно в нижнем ярусе под иконами. В оригинальных раппортах прослеживается глубокое знание художником русской народной орнаментики.

По технике исполнения – это масляная живопись на холсте. Вероятно, яичная темпера и вообще техника иконописания так и не была до конца освоена художником, о чем еще будет сказано ниже.

Первый иконостас, который был создан для русского храма, возникшего уже в условиях эмиграции, – это иконостас храма Сергиева подворья. Время его создания – с ноября 1925 года по 1927 год. Сергиево подворье стало центром православной жизни в Париже, и этот иконостас остается самым обширным и значительным из всех иконостасов парижской эмиграции. Вместе с Д.С. Стеллецким над его созданием работали княгиня Е.С. Львова, которая написала лики на иконах, и И. Никитин – в качестве помощника.

Иконостас Д.С. Стеллецкого для Сергиева подворья состоит из трех рядов, в его составе насчитывается сто десять икон. С.К. Маковский высоко оценил эту работу: «В эмиграции, в Париже, Стеллецкому почти удалось <…> осуществить свою мечту – создать монументальное декоративное целое в излюбленном стиле, т.е. в стиле, соединяющем византийскую традицию с творческой свободой в пределах церковного канона. Этот осуществленный замысел Стеллецкого - роспись церкви Сергиева Подворья в Париже. Из всего, что за сорок лет эмиграции создано было в художественной области, эта роспись – значительнейшее явление»15.

Программа иконостаса заслуживает особого внимания. Она соединяет в себе каноничность исполнения с воплощением идей, питавших на тот момент эмигрантской общество.

Как писал Н.К. Кульман: «… иконостас, представляющий собою собрание образов почти всех наиболее чтимых русским народом святынь, имеет и определенное идейное значение. Здесь сохранена старая церковная традиция русских иконостасов древнего искусства в полном соответствии с требованиями православной церкви. Но, кроме того, здесь символическое воспоминание обо всех мученически погибших во время смуты: о членах российского императорского дома. В числе коих и зверски убитые большевиками отец великой княгини Марии Павловны, великий князь Павел Александрович, и ее тетка-воспитательница великая княгиня Елизавета Феодоровна, о погибших в великой и гражданской войне офицерах и солдатах русской армии и флота, а также и обо всех, кто в борьбе с врагами Христа жизнь свою за веру и родину положили».

Иначе говоря, обращает на себя внимание особый подбор образов, впрямую связанных с переживанием случившегося в России катаклизма и идеей утраченной Родины, которая в данном контексте представляется, прежде всего, как Русь христианская, православная. Этот образ Святой Руси поддерживается стремлением к передаче через художественный язык некоей «исконной народности», проявляющейся здесь через орнаментальные сюжеты, образы природы, проникающие в каноническую иконографию (например, икона «Серафим Саровский» из местного ряда иконостаса), общий звучный колорит всей иконостасной композиции.

Образ утраченной Родины выражен через череду русских православных святых, которыми наполнен, практически, весь иконостас. Особенностью иконостаса является то, что его пропорции, обусловленные спецификой помещения, таковы, что, помимо центральной части, он имеет два крыла. Центр иконостаса выполнен в соответствии с каноническими правилами, здесь образы русских святых появляются только в местном ряду. Это святые Сергий Радонежский, Серафим Саровский, Тихон Задонский, свв. Александр Невский и Алексий Московский (среди небесных покровителей царской семьи). Северное же и южное крылья иконостаса имеют свою программу, где русская святость еще более подчеркнута тем количеством образов, которые заполняют большую часть иконостаса.

В северном крыле – это иконы «Святой Димитрий Ростовский», «Князья Муромские Константин, Федор и Михаил», «Св. Илларион Киевский», «Св. царица вмч. Александра», «Св. Александр Невский», «Св. Сергий Валаамский».

Южное крыло посвящено образам святых покровителей тех, кто участвовал в пожертвованиях на создание иконостаса. Поэтому неудивительно, что образы некоторых святых появляются здесь неоднократно. Это иконы «Великомученица Катерина и святая Ольга», «Святой князь Александр Невский», «Святой Кондратий», «Святой Борис Болгарский», «Святые Анна, Иоанн Предтеча, Александр Невский», «Святой Константин Великий, вмч. Надежда, Сергий Радонежский, Димитрий Ростовский», «Святой князь Александр Невский», «Святой Стефан Пермский», «Святой Феодосий Черниговский», «Святой Иоасаф Белгородский».

Кроме всего прочего, необходимо отметить, что достаточно редки многие образы и их иконографии, помещенные в этом иконостасе. С художественной точки зрения иконостас также решен в одном ключе: единой композиции и колористической гамме. Общий тон теплый. Много красного на фонах, в одеждах святых. По структуре иконостас выполнен как тябловый, где нет промежутков между иконами, а ряды отделены доской, украшенной орнаментальной полосой.

Многие отмечают динамику, не свойственную канонической организации иконостаса и достигаемую за счет синтеза религиозных образов с выразительными средствами, характерными для мастера-живописца и в светской сфере: композиционные и колористические решения, эмоционально-психологические нюансы. Например, об этом в свое время писал С.К. Маковский: «Стеллецкий хотел остаться собой, перефразировав по-своему то, что предуказывают иконописные образцы… Фантазия его дружит с цветом, с переливами изумрудных, алых, сапфировых, фиолетовых тонов и подчеркнуто-неожиданными движениями фигур».

Отмечалось и то, что Стеллецкий «подчеркивает движение и придает лицам выражение беспокойства, создавая своеобразную атмосферу, чуждую ангельской безмятежности». Те, кто видел иконостас, и мы также смогли убедиться в этом сами, часто повторяют, что фигуры в иконостасе как бы танцуют. Но, по нашему мнению, точнее было бы сказать, что в иконостасных образах передано отнюдь не танцевальное движение, характерное для русского и европейского живописного модерна, которое может развиваться на месте или, например, по кругу. Здесь через экспрессию движения передан молитвенный порыв, обращение к образу Христа на центральной иконе. Обращение святых искренно, а их молитва деятельна. Стеллецкого часто обвиняли в том, что лики на его иконах недостаточно иконографичны. Поэтому, в качестве помощницы для написания ликов была приглашена кн. Е.С. Львова, которая сотрудничала со Стеллецким и далее. «Работать с ним – это была весна, это было солнце, это было высшее духовное наслаждение», – говорила она.

Также вместе с княгиней Е.С. Львовой в 1928 году Д.С. Стеллецким был написан иконостас для церкви «Знамения Божьей Матери». Несмотря на то, что храму пришлось сменить несколько помещений, иконостас хорошо сохранился и по-прежнему является главной его святыней. В отличие от предыдущей алтарной преграды, этот иконостас небольшой, однорядный, с вынесенными вперед поклонными образами и иконами местного чина. Необходимо отметить, что это один из первых, дошедших до нас иконостасов, спроектированных Николаем Ивановичем Исцеленновым, который также, в свою очередь, сыграл огромную роль в возрождении русского православного искусства за рубежом, о чем подробнее будет сказано ниже.

Над святыми вратами, как бы напоминая о его многоярусной канонической структуре, помещены небольшие иконы: в центре – икона св. Троицы, которая по мнению Л. Успенского должна венчать иконостас, слева – икона Богоматери Казанской, справа – икона Спасителя. Обращает на себя особое внимание декор Царских врат, за основу которого взята традиция, существовавшая в русском православном искусстве с XIV по XVI века. Это касается предпочтения живописи орнаментальной резьбе, ставшей популярной в русских иконостасах с середины XVII века, и выбора формы завершения створок Царских врат, а также имитации басменных окладов, которые покрывают поля, и кроме того, являются декоративным украшением всего иконостаса. Сюжеты, помещенные на створках врат, традиционные. Это Благовещение и четыре евангелиста. Справа и слева над Святыми вратами помещен сюжет Евхаристии, под ней – изображения архангелов, ниже, на столбиках – образы святителей. В целом иконостас производит впечатление, словно исконная русская сказочная древность Божиим промыслом оказалась на берегах Сены.

Последний из сохранившихся иконостасов, выполненных Д.С. Стеллецким, - иконостас церкви св. Владимира, Ольги и Александра Невского. Это домовая церковь национальной организации Витязей в местечке Лаффрей в Альпах. (Иконостас – 1935 года помещен в храм – 1962 года, построенный А.Н. Федоровым. Холст, масло).

Иконостас полностью написан одним художником, Д.С. Стеллецким. По сторонам от Царских врат – традиционные иконы Спасителя и Богоматери. На северных и южных вратах – Архангелы в рост, по сторонам две большие иконы с предстоящими. Это собор особо чтимых в России святых. Справа от Царских врат – Николай Чудотворец, Сергий Радонежский, Александр Невский, Борис и Глеб. Слева от Царских врат – великомученица Екатерина, равноапостольная княгиня Ольга, Мария Магдалина, св. София и Елена. Подобная иконография не встречается в традиционном русском иконописании. Эта иконография – продукт интерпретации канона художником. Это обусловлено потребностью создания а эмиграции новых икон, связанных своим содержанием с темой утраченной родины или тяжелых событий, произошедших в России а начале ХХ века. Так появляется икона «Святые покровители императорской семьи» – в иконостасе храма Сергиева подворья, икона «Всех святых», написанная в 1928 г. в память 10-летия убиения Царской семьи. Местные иконы иконостаса «Витязей» также дополняют этот список. Таким образом, иконостас приобретает особое звучание, свойственное ему как созданию эмигрантской православной культуры.

В рассматриваемом иконостасе над местным рядом – деисус и праздники. В апсиде храма большая икона Богоматери в образе Оранты. Письму Д.С. Стеллецкого принадлежат также аналойные иконы митрополита Алексия, святых Ольги и Александра Невского, Николая Чудотворца. Эти иконы также посвящены святым, принадлежащим русской истории. Несомненно, эти образы были особенно важны там, где русская эмиграция воспитывала подрастающее поколение, прививая ему любовь к родине, русский патриотизм.

Таким образом, культурный синтез православного иконостаса включает в себя в уникальной культурной ситуации светские корни индивидуального почерка живописца и специфику личности творца, что может рассматриваться как исключительный модус созидания иконостаса в ХХ веке.

Все рассмотренные иконостасы, а также и другие произведения Д.С. Стеллецкого, его фрески и отдельные иконы, конечно, несут в себе черты индивидуальности художника, его авторский почерк. Мы полагаем, что его творчество, став яркой страницей православного искусства, стоит несколько особняком и не порождает новую традицию в том смысле, в каком мы понимаем ее по отношению к древнерусскому религиозному искусству. Но несомненно, что его творчество, так же, как и его деятельность по созданию общества «Икона» в Париже повлияли на следующее поколения иконописцев русской эмиграции.

Еще одним профессиональным художником, в свою очередь повлиявшим на формирование истории иконостасов эмиграции, был И.Я. Билибин.

Иван Яковлевич Билибин – график, сценограф, живописец и педагог, широко известный в России, так же, как и многие русские деятели культуры, оказался в эмиграции. Первый период его скитаний вне России был связан с Египтом. Отплыв в 1920 году на теплоходе «Саратов» из Новороссийска, художник оказался в Александрии, в лагере доля русских беженцев. После месячного карантина в лагере, И.Я. Билибин перебрался в Каир, где и жил до августа 1925 года. В этот период художник достаточно много работал, и среди его произведений появляются проекты, подобные которым он не выполнял ранее. Это было несколько проектов иконостасов для православных церквей в Египте. В частности, он исполнил эскизы иконостасов и фресок для Греческой госпитальной церкви в Каире и Сирийского православного храма в Александрии, а также для домового храма при Поликлиннике русских врачей в Каире. Помимо проекта для греческого госпиталя, Билибин выполнил двойную икону Благовещения на царских вратах и две большие иконы архангелов Гавриила и Михаила16.

Работы по эскизам Билибина в Каире были выполнены художниками С.В. Дивовым, В.Я. Рутковским, В.Н. Стрекаловским, а также достаточно известным позже иконописцем Н.В. Савиным. Это были первые иконостасные проекты художника. Позже подобный проект иконостаса И.Я. Билибин создал для русской ц