Реферат: Б. В. Сазонов субъекты развития

Б.В. Сазонов

СУБЪЕКТЫ РАЗВИТИЯ

В СИСТЕМАХ ТЕРРИТОРИАЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ1


В статье обсуждается проблема субъекта развития общественной сферы, или, более развернуто, проблема множественности субъектов управления процессами развития в общественных сферах. В этой формулировке соединяются три направления моей предшествующей работы, вместе позволяя, как мне кажется, лучше понимать и осваивать механизмы современной социальной динамики. Первое – анализ, критика и трансформация проектировочной деятельности с позиции внешнего исследователя, которые шли одновременно с освоением проектного подхода в качестве элемента моей собственной методологии. Главным эмпирическим материалом служила достаточно частная область, а именно, градостроительное проектирование общественных инфраструктур, которое по традиции, идущей от начала ХХ века и далее уходящей в глубь веков, часто трактовалось и как социальное проектирование (конструирование в другой терминологии). Второе – сопоставительный анализ инновационных процессов на Западе и в Советском Союзе с целью поиска социальных механизмов повышения эффективности инноваций в нашей стране. Третье, связанное с задачами демократизации процессов управления в общественных системах, – анализ и формирование управления как полисубъектной структуры, действующей на основе программных методов.

Важно отметить, что перечисленные работы велись с позиций Московского Методологического Кружка, для которого категория развития была одной из ведущих: Кружок был нацелен на конструктивное, развивающее (а не только научно-аналитическое) отношение как к своим объектам, будь то наука, инженерия, проектирование, так и собственной методологической деятельности. Принципиальным шагом в развитии самого ММК явилось создание Организационно-деятельностных игр, которые втягивали в процессы проектирования и программирования не только членов Кружка, а и широкий круг участников игр, предоставляя им возможности и инструменты для того, чтобы выйти в управленческую позицию по отношению как к игровым процессами (в терминологии данной работы – стать субъектами развития игры), так и внеигровой действительности.

Мне кажется, что объединение перечисленных направлений интересно не только для автора, который на протяжении длительного времени занимался одним и тем же с разных сторон, а в конце концов это осознал (вспомним пресловутое различение объекта и предмета исследования). Скорее процессы, в которые был включен автор, имеют разные источники и все более сходятся сегодня, в числе других формируя не имеющий исторических аналогов механизм общественного развития. Другими словами, представляется, что уникальный складывающийся потенциал общественного развития нельзя актуализировать без понимания и освоения в том числе этих процессов, взятых в определенном теоретическом и практическом единстве.

В задачу данной статьи не входит, естественно, построение единого предметно-теоретического пространства на базе синтеза всех наработанных результатов. Будет сделан в эту сторону лишь первый шаг – выдвинута в качестве стержневой проблема субъектов общественного развития, постановка и разрешение которой использует те или иные из этих результатов по мере надобности. Начнем с инновационных механизмов, которые, возникнув относительно недавно, по крайней много позднее проектных, ассимилируют этот и многие другие развивающие механизмы и служат для них стимулом развития.

1. Социальные субъекты инноваций. Технологии субъективации в общественной сфере.


1.1. Соревнование двух систем: поэлементное совершенствование в конвейерной организации производства contra инновационная политика фирм на рынке.

Интерес к инновационной тематике возник у меня в конце семидесятых годов в связи с переходом во ВНИИСИ АН СССР (теперешний ИСА РАН), где она начиналась незадолго до того под руководством Н.И. Лапина (параллельно исследованиями инноватики занялись эстонские коллеги). Одним из результатов моей работы стало понимание того, что инновационный способ развития, созданный в рамках конкурентной рыночной экономики в послевоенное время, в принципе не может быть реципиирован советской «конвейерной» системой производства, способной лишь к «поэлементному совершенствованию» и экстенсивному производству нововведений, что советская система уже потерпела поражение в соревновании, и вопросом было лишь то, каким образом будет разлагаться это потерявшее жизнеспособность тело. Но здесь же был отмечен феномен появления специфических субъектов развития, выходящих за границы отведенной им роли в структурах поэлементного совершенствования. Рассмотрим это подробнее (см. также [1], [2]).

Начиная с конца двадцатых годов в Советском Союзе в рамках административного пря­мого (планового) управления в стране была создана мощная, в свое время относительно эффективная, но крайне инерцион­ная технико-технологическая система конвейерного производства с “поэлементным” совершенствованием как основным механизмом социально-экономического развития. Ее складывание происходило тогда, когда не стоял вопрос — что производить. Важно было произвести из­вестные виды продукции, обеспечив потребности страны в целом, населения, а также самой производственной системы. Надо было дать вооружение - армии, “ситчику - комсомолкам”, 100 тысяч тракторов - деревне, чтобы она пошла за новой властью, определенное количество миллионов киловатт-часов электроэнергии, которое, наряду с советской властью, обеспечит победу коммунизма, и т. д. Причем надлежало сделать это быстро, экономно и эффективно, демонстри­руя новые принципы хозяйствования, не растрачивая лишних усилий, сбалансировав все элементы производ­ственных циклов. Почему-то аналитики советской экономики не отмечают тот кардинальный факт, что создатели советской системы в качестве идеальной модели всего народного хозяйства приняли схему заводского конвейера с его идеальной — с технической точки зре­ния — организацией труда: “изделие” разбивается на части (элементы), и отдельные “заготовительные” цеха изготавливают их, с тем чтобы собрать затем целое. Конвейер — прекрасно проектируемая социально-техни­ческая система, выражающая идеал прямого управле­ния и с точки зрения производительности труда (до сих пор!) очень эффективная. (Капиталистическое производства в целом, живя законом рынка, а не производства сложной техни­ческой системы, оставалось — на взгляд советских управленцев прямого типа — во власти стихии.) В нашей стране тотальной плановой экономики стало возможным по­строить всю систему производства по конвейерной идеальной схеме, разбив весь вещный мир на отдельные изделия и его элементы, а затем обеспечив их производство и сборку.

Что касается поступательного развития в конвейерной системе, то оно возможно за счет двух механизмов (если не считать постановки на старый конвейер принципиально новой модели, что тем труднее, чем масштабнее выпускаемое изделие; если таким “изделием” служит вся национальная продукция, то задача обновления становится неразрешимой). Во-первых, можно совершенствовать каждый элемент, но только в той мере, в какой он не будет требовать изменения соседних элементов и тем более крупных блоков системы: можно совершенствовать карбюраторный двигатель, но совсем иное дело заменить его на дизель, поскольку это потребует перестройки определенной конвейерной подсистемы. Производство каждого достаточно крупного элемента в конвейерной системе обрастает своим научно-инженерным обслуживанием, но сути это не меняет: система совершенствуется в пределах элемента; все, что требует переделки соседних элементов (кстати, совершенствуемых рядом, параллельно по своим программам), оказывается “радикальным” нововведением, крайне трудно реализуемым. (В нашей стране сложилось специфическое представление о радикальном новшестве — это не то, что открывает принципиально новые области деятельности, как принято в остальном мире, а то что пытается и не может сломать сложившуюся организационно-техническую систему, “не в силах преодолеть ведомственные барьеры”.) Во-вторых, радикальное в обычном смысле слова новшество все же может появиться экстенсивным путем — когда рядом со старыми конвейерными линиями сборки сооружаются новые линии и новых заготовительные цехи (так создавались ракеты, ядерное оружие и т. п. “изделия”). Подобный способ роста предполагает определенную открытость системы, возможность черпать откуда-то ресурсы на создание новых конвейерных “ниток”. Реально ресурсы черпались из других областей хозяйства — деревни, социальных, гражданских технических инфраструктур.

До определенного момента система поэлементного производства и совершенствования с экстенсивными способами создания новшеств может не только конкурировать с рыночной системой, но даже местами обходить ее, поскольку все же это механизм развития, а не воспроизводства старого, к тому же способный принудительно концентрировать усилия всей системы на отдельных частях, перераспределять ресурсы в их пользу. Эксплуатируя эту способность наша страна явилась пионером программно-целевых методов. Более того, именно у нас складываются крупные системы “индустриальных исследований” – прежде всего под уникальные изделия, которые создаются и развиваются в ситуации глобальной, прежде всего военной конкуренции, не считаясь с материальными и человеческими затратами, без учета того, чем все это обернется для экономики страны. Но именно такие механизмы позволили стране выиграть Великую Оте­чественную войну. Понятно, что принуждение всех видов (включая лагерное) в качестве способа перераспределения человеческого ресурса является нормальным для данной системы.

Но социалистическая принудительно-распредели­тельная система прямого управления, с ее частичными улучшениями и самоуничтожением собственных частей ради решения приоритетных задач, не может выдержать конкуренции с таким новым рыночным “взрывным” механизмом развития, каким стало инновационное поведение свободных про­изводителей, поддержанное системой государственного регулирования и финансирования. С системой, в которой множество самых раз­ных субъектов экономической по ближайшим целям и социально-экономической по реальному содержанию деятельности объединены одной стратегией — создавать новое, и, при всей их разнородности и конкурентности, работают, по сути дела, друг на друга. (Я не обсуждаю насколько неизбеж­на стадия инновационной экономики в контексте мирово­го развития, есть ли ей альтернативы, в чем ее обществен­ные издержки и возможные катастрофические послед­ствия. Сейчас речь идет лишь об итогах конкуренции между этой экономической организацией и тем, что было создано за десятилетия в нашей стране.)

С этой точки зрения перестройка в нашей стране была неизбежна. Начало ее не столько в том, что советская система изжила себя — она в принципе могла существовать сколь угодно долго, даже уничтожая своих членов (не­посредственно или через разрушение среды их обитания). Ее неадекватность проявилась вовне, в межстрановом сравнении как целого в военной и экономической областях. Именно поэтому перестройка исходно носила “верхушечный” характер, осуществлялась теми, кто отвечал за внешнюю политику страны и не мог не видеть исчерпанности ресурсов конкуренции с развитыми странами. При этом она не могла не быть революционной, ибо предполагала слом базисных отношений за счет актив­ности надстройки. Наиболее уязвимое место — отсутст­вие нужной энергии у этой надстройки в силу того, что система не оставила готовых субъектов деятельности, последовательно превращая своих членов в рядовых исполнителей.

Несколько слов в пояснение специфики инновационных механизмов, которые стали ведущими в послевоенной экономике западного мира (а сегодня становятся таковыми в России), поскольку в советской литературе – при активном и небескорыстном участии лидеров советской экономики – по этому поводу сложилось много легенд. Одна из легенд гласит, что “естественно-исторической” особенностью ХХ века стал «научно-технический прогресс», и специфическая советская экономика, также как и рыночная, способна к нему приобщиться – надо только постараться.

Простая истина состоит в том, что сам по себе XX в. не обладает никакими естествен­ными особенностями по части науки и техники, а так называемый НТП является вполне искусственным обра­зованием — сознательной инновационной стратегией поведения передовых фирм в условиях нынешней ры­ночной конкуренции. Экономический смысл этой стратегии в огрубленной схеме таков. Противостоя тенденции снижения нормы прибыли (обусловленной относительным ростом основной части капитала ввиду повышения технической оснащенности рабочего места, ростом затрат прошлого труда), фирмы вынуждены расширять объемы производства, продаж и прибыли, увеличивать производительность труда, снижая тем самым фондоемкость продукции, ускорять оборачи­ваемость капитала. На перенасыщенном рынке это ока­залось возможным сделать, с одной стороны, постоянно создавая новые потребности покупателей, выбрасывая на рынок качественно новые товары и услуги, а с другой — модернизируя и революционизируя технологию их произ­водства. Нужда в постоянных продуктных и технологи­ческих инноваций удовлетворяется за счет включения науки и инженерии в систему деятельности фирм, в жесткой ориентации их на ускорение инновационных процессов. Наука, техника и производство, ориентированное на рынок и поставившее во главу угла маркетинг, слились — при ведущей роли последнего — в единую порождающую и использующую инновации машину. (Объединение в интересах рынка научных и инженерных исследований получило название системы “индустриальных ис­следований” (Industrial Research, IR).)

Внешне это выглядит как стремительно обновляемая для потребителя продукция, невиданный ранее рост ее разнообразия, поразительно короткие сроки выполнения сложных заказов и т. п. Для фирм это означает отказ от жестких и инерционных организационных и техно­логических структур, создание рисковых фирм и риско­вых капиталов, диверсификацию производства, сочетание крупных структур и малых фирм, переобучение кадров, переход на наукоемкие производства и т. д.

^ Инновационное поведение фирм на рынке может управляться с государственного уровня — за счет финансирования, госзаказа, поощрительного налогообложения, тарифной политики, правовой и организа­ционной поддержки. Но управлять можно лишь тем, что движется: мало­продуктивно крутить руль стоящего автомобиля, еще менее — если в нем отсутствует двигатель, и совсем бессмысленны манипуляции с его макетом. Какие бы усилия ни предпринимали советские руководящие и плановые органы по отношению к отечественным предприятиям, научным и проектно-конструкторским организациям ради ускорения мифического научно-технического прогресса, все они оказывались бессмысленными, поскольку главное дейст­вующее лицо — советская фирма — не помышляли ни о каких инновациях, более того — не имели к этому никаких предпосылок. (Еще раз подчеркнем, что в оборонных областях, в многочисленных закрытых НПО дело обстояло иначе, ибо они находились в конкурентных отношениях с Западом. Этим объясняется сохраняющаяся до сих пор российская конкурентоспособность в ряде инженерно-производственных областей. Но – все это вне экономики прибыли, что подтверждается трудностями с конверсией этих предприятий, и вне заботы о самосохранении системы в целом.)


^ 1.2. Субъекты инновационных процессов в производственных системах.

Тем не менее в советской экономике имели место инновационные процессы, которые пробивали “ведомственные” барьеры, выходили за рамки простого поэлементного совершенствования. Исследования показали, что инструментом во всех случаях выступал так называемый человеческий фактор – занявшие специфическую позицию в деятельности люди, которые были названы нами «субъектами деятельности».

Поясним первоначальный смысл этого понятия в сопоставлении с понятием социальной роли (в нашем исследовании анализировались социальные роли и субъекты деятельности в инновационных процессах). Социальная роль означает определенное функциональное место в структурах деятельности, которое занимают индивиды, осуществляя предписанные местом функции. Если рассматривать советскую научно-техническую подсистему в системе производства, то в ней были стандартные роли, на которые нормативно ложилась ответственность за научно-техническое развитие производства – конструкторы, технологи, проектировщики, руководители соответствующих подразделений. Однако вспомним, что система в целом допускала развитие лишь в рамках поэлементного совершенствования и, следовательно, накладывала соответствующие системные ограничения на эти роли. Тем не менее находились люди, которые в силу профессиональных интересов или же по причине того, что может быть названо социальным нонконформизмом выламывались за рамки системных ограничений, изобретали и выдумывали нечто такое, что не укладывалось в деятельность совершенствования. И тогда у них оставался выбор: либо отказаться от своего творчества, либо выйти за пределы своей социальной роли в надролевую рефлексивную позицию по отношению к исходным процессами и пытаться с ним что-то сделать, чтобы протолкнуть свое изобретение. Действия этих людей могли быть разными, начиная от использования личных связей, жалоб в высшие инстанции, включения чиновников в число авторов новшества, дачи взяток. Наиболее радикально настроенные пытались изменить механизмы самой машины, сделать ее более восприимчивой к любым нововведениям. Именно такие люди были названы субъектами развития в том или ином пространстве деятельности, а появление таких субъектов было поименовано субъективацией процессов деятельности.

В соответствии с таким понятием можно сказать, что в советской экономике «государство» (в лице своих ролевых представителей) было единственным легальным субъектом, который выходил в рефлексивную позицию по отношению к целому, ставил новые задачи и инициировал новшества, тогда как все остальные участники деятельности выступали в качестве исполнителей, играя предписанные им социальные роли. Претензии других участников на субъективность были с этой точки зрения нарушением общей социальной нормы, а все “частные” инициативы, идущие помимо воли верховного субъекта, наказывались совершенно справедливо.

И в Западной модели инновационной организации экономической деятельности находятся подобные субъекты, занимающие места в инновационных фирмах-машинах и выпадающие со своими конкретными новаторскими проектами из фирменных программ работы. Запад смог ассимилировать таких новаторов с пользой для системы развития в целом за счет того, что избавил их от необходимости бороться с материнской фирмой и выделил в специфический подслой малого предпринимательства, обеспечив определенными государственными законами-гарантиями, банками рискового капитала, содействуя установлению гибких связей с крупным производителем (говорят об инновационных сетях, в которых органично сочетаются деятельность наиболее инновативных малых фирм и более консервативных крупных).


^ 1.3. Инновационная экономика и ее субъекты в историческом контексте.

Выделение особых «антропоморфных» или социальных, в узком смысле слова, субъектов развития внутри и наряду с деятельностью институциональных производственно-экономических структур, так или иначе осуществляющих развитие, требует более внимательного понятийного отношения к затронутым реалиям, понимания той общей ситуации, в которой появились и действуют такие субъекты, в частности, меняя эту ситуацию.

Институциализация развития – установка на таковое как на постоянный управляемый процесс (в противоположность регулярным, пусть даже массовым изменениям, связанными с решением финальных задач) обычно связывается с капиталистической экономической формации. Однако в ней необходимо различать исторические стадии с тем, чтобы специфицировать именно начавшуюся инновационную эпоху с ее механизмами инновационного развития – не лишено оснований утверждение, что развитие как управляемый процесс появляется только здесь2. Становление капитализма связывают с установкой на неограниченный рост производственного капитала, которая решалась за счет роста рыночного производства и роста рынков. Именно роста, т.е. без установки на постоянные изменения продукции или технологий как факторов роста. То, что мы сегодня называем новшествами, рождалось вне экономики капитала по заказам властвующей элиты в связи с ее военными и ролевыми потребностями. Профессиональная же поддержка таких новшеств, будь то технических или иных, обеспечивалась сферой образования (так, инженерного) и других общественно признанных внеэкономических институтов (та же наука). Внеэкономическая область являлась своеобразным инновационным инкубатором, и новшества попадали в сферу экономики лишь созрев до определенного уровня. (Фактически, такая экономическая многоукладность в той или иной степени сохраняется и сегодня.) Профессиональные роли, связанные с созданием новшеств – речь прежде всего идет об инженерных профессиях, а далее и о научных, первоначально кооптировались капиталистическим производством ради поддержания реципиированных новшеств, а не развития производства как смены производства предшествующего новшества в пользу последующего. Развитие в форме совершенствования изделия и технологий было, фактически, магистральным путем развития-роста, оставаясь при этом побочным следствием экономического воспроизводства. Спорадические инновации имели внеэкономические источники.

Акцентируясь на капиталистической составляющей и называя всю эту систему капиталистической, теоретики-экономисты вплоть до последнего времени справедливо говорят об экономическом росте, а не о развитии. При этом в системе как целом присутствует развитие (в противоположность экстенсивному росту под этим мы, в соответствии с топическим употреблением, понимает качественные изменения). Парадокс заключается в том, что экономическая система в целом как машина обладает, как мы видели, механизмами развития, но в ней нет «специализированных» субъектов развития, либо же они имеют внеэкономическую природу. Установка на системные сдвиги и развитие, сначала в форме финалистских моделей, а затем перманентных механизмов, складывается в социальной сфере в виде социально-философских концепций, претворяемых в политико-правовой действительности. Апофеозом социально-философских усилий явился победивший в России марксизм. Любопытно, что апеллируя в свое оправдание к естественным законам развития общества, он обратился именно к экономическим процессам, но не напрямую, а в превращенной политэкономической форме3.

Экономика развития возникает в связи появлением таких экономических субъектов развития, какими выступили инновационно ориентированные производственно-экономические фирмы. Качественные изменения своей продукции и рынка становятся прямыми целями в работе этих фирм. С точки зрения внутреннего строения такая фирма является инновационной машиной, которая ассимилировала профессии, способные генерировать новшества, и выстроила отношения между ними по схеме Industrial Research. На рынке же, осуществляя маркетинговую политику как часть инновационной, фирма выступает субъектом развития, вставая над рынком, над потребительским спросом и пытаясь управлять ими, менять в свою пользу.

После этого замечания вернемся к нашему первоначальному представлению о субъективации в инновационных процессах и о появлении социальных (т.е. не машинных) субъектов развития, теперь уже на фоне более широкого исторического полотна.

Прежде всего, претензия участников экономических процессов на роль субъектов инновации стала возможной только в рамках определенной общественной (читай, государственной) идеологии. На Западе государство, признав политику инновационных фирм общественно значимой и стратегической в межгосударственной конкурентной борьбе (далеко не только экономической) создало механизмы поддержки тех, кто шел дальше программ отдельных фирм, работая в них или приходя со стороны, из сферы образования и науки. В частности, была создана разветвленная система поддержки малого бизнеса. В Советском Союзе, где, по сути, привилегированные инновационные фирмы решали задачи одного субъекта – государства и заведомо выпадали из тощей экономической модели социализма, а остальные работали по принципу совершенствования, тем не менее была воспринята идеология инновационного развития – в виде идеи всеобъемлющего научно-технического прогресса и преимуществ социализма в его осуществлении. Вписывание в эту, пусть идеологизированную, но все же институциональную форму позволило появиться инноваторам, субъектам инновационных процессов в экономике вне становления инновационной экономики (дала им право просить, требовать, действовать)4.

Итак, на Западе субъектом инновационной деятельности в экономическом пространстве выступали прежде всего фирмы, а затем уже отдельные инноваторы, не вписывающиеся или не вписанные в маркетинговую стратегию фирмы, но при этом и те и другие легко адаптировались динамичными социально-экономическими структурами. В нашей стране легальным субъектом было государство, а вне реально действующего закона поэлементного совершенствования постоянно оказывались поддерживаемые идеологией частные инноваторы с новшествами, которые нарушают эти законы. Принципиальным было то, что даже целиком принадлежа к миру техники, такое новшество затрагивало в процессе реализации массу организационных моментов и выдвигало на первый план не техническую, а организационную проблему. Если на Западе радикальным считалось нововведение, которое существенным образом меняло потребительское поведение, то у нас радикальным было то, что упиралось в организационные препоны на пути реализации и требовало организационной трансформации. Существенно, что организационная перестройка могла затеваться не только под отдельное новшество, но открывать возможность для осуществления дальнейших нововведений, и в этом смысле имела воспроизводственное значение.

Благодаря этому у советского исследователя предмет «инновации в производственной сфере» нераздельно переплетался с предметом «организационное развитие». На Западе эти два предмета исследования были разведены, хотя влияние инновационной политики фирм на их организацию и поведение в среде несомненно – именно в русле этой политики сформировалась система Industrial Research и все те грандиозные перестройки, которые проходят под маркой маркетинга. И сегодня организационные изменения в hi-tech фирмах происходят прежде всего ради повышения инновационной активности на рынках. Тем не менее, на Западе теория маркетинга и тория инноваций были разведены как разные, и анализ жизненных циклов новшеств в собственно производственно-экономической подсистеме инновационно ориентированной фирмой идет параллельно исследованию инновационной политики фирмы на рынке5. В советской экономической системе не могла появится теория маркетинга, а имеющая отношение к реальной практике теория инноваций неизбежно становилась частью теории организационного развития. (Экономические же теории научно-технического прогресса в социалистическом обществе оказывались пустой схоластикой.)

Думаю, что такое вынужденное «неклассическое» расширение инновационной теории, в которой на первое место выходят организационные проблемы и антропоморфный субъект, имеет свои преимущества и может быть сохранено в том или ином виде. Прежде всего потому, что развитые в инновационной теории понятия и походы могут использоваться применительно к неклассическим ситуациям, в частности, к инновациям во внепроизводственной, общественной сфере.

Дело в том, что инновационная перестройка сферы производства потянула за собой и всю общественную сферу, которая вынуждена принять новые правила игры – частично по мировоззренческим мотивам, частично подстраиваясь под изменяемый производством мир. При этом, по крайней мере для России справедливо, что проблемы так называемого «субъектного фактора» теперь уже в этой сфере занимают ключевое место. Причем прежде всего именно в виде проблемы. На поверхности лежит факт, что существует масса претендентов на самые разные, в том числе радикальные общественные инновации, которые общество отвергает вместе с инноваторами (не замечая, объявляя городскими сумасшедшими, преследуя особенно настырных радикалов), или же поддается им с непредсказуемыми последствиями (Великий Октябрь). Объясняют это в первом случае тем, что общество по необходимости консервативная система, ограничивающая «произвольное» (вопрос о критериях!) экспериментирование, а во втором – затмением умов и действием сил зла в обход обществу в случае печального исхода. Однако проблема, как мне кажется, находится в ином, а именно, подавляющее большинство участников публичной сферы не являются ее субъектами и, будучи втянутыми в процессы общественных трансформаций и инноваций в качестве «материала» и даже исполнителей, не могут в принципе влиять на эти процессы. Проблема, следовательно, не в том, что какие-то (публичные) субъекты не в силах реализовать имеющие общественную значимость инновации, а в том, что очень трудно стать публичным субъектом наряду с теми, кто по каким-то причинам получил этот статус. При этом не факт, что обладающие им действительно способны и стремятся выразить общественный интерес, в том числе проявить интересы тех, кто такого статуса не имеет, хотя и живет в этом обществе (проблема манипулирования).

^ 1.4. Социальные субъекты развития в общественной сфере.

Анализ инновационных процессов в производственно-экономических системах показал, что в них достаточно естественно появляется антропоморфный субъект развития как особая позиция участника деятельности – его рефлексивного выхода над процессами кооперированной деятельности (в структуре которой он служит ролевым элементом и чьей институциональной функцией является развитие) с тем, чтобы менять ее в интересах как собственных, так и кооперированной деятельности в целом.

Но так вырисовывающаяся модель субъекта инновационной деятельности может быть распространена на многие другие организации процессов деятельности. Далее я постараюсь показать, что постановка и решение проблемы субъективации деятельности становятся неизбежными и для общественной, отличной от производственно-экономической сферы деятельности – если общественная сфера начинает жить по законам развития, реципиированным из построенной по инновационными принципам экономики. В этом случае мы будем говорить о субъектах развития в общественной сфере.

Поясним значение и остроту проблемы субъективации деятельности на материале процессов управления развитием общественной сферы в городах (шире, процессов территориального управления). В принципе, здесь можно найти случаи, проблемно идентичные тем, что имели и имеют место в производственной сфере, тем более, что развитие территории вполне может быть рассмотрено в качестве одного из производственных процессов. Действительно, за развитие территории отвечает, в частности, такая профессионально организованная область деятельности, как градостроительство, в которой развивающие функции возложены на архитекторов, проектировщиков, инженеров-конструкторов и тому подобное. Каждый из них может оказаться в ситуации, когда его творчество выходит за рамки институциональных обязанностей и перед ним встанет дилемма либо отказаться от идеи, либо начать подстраивать градостроительный институт под себя. (В свое время я оказался в таком положении и столкнулся со многими его коллизиями, плохо представляя себе институциональные механизмы своей сферы и способы субъектной деятельности6.)

Тем не менее, более интересной представляется несколько иная постановка проблемы субъекта территориального развития, хотя, казалось бы, и менее органичная. Суть ее в том, что сегодня, когда в территориальном управлении появляются механизмы управления именно развитием, помимо территориальной власти субъектами развития могут, и как мне представляется, должны стать те, кто населяет территорию, но до сих пор не имел и имеет отношения не только к такой новации как процессы управления развитием, но вообще не вступал в какие-либо отношения с территорией как целым, т.е. в управленческое отношение. До сих пор население имеет весьма косвенное, если так можно сказать, отношение к собственной территории – лишь в рамках тотального потребительского отношения, господствующего на территории. «Население» как собирательный термин, под которым мы будем иметь ввиду и жителей, и различные коммерческие и некоммерческие организации, потребляет здания, технические и социальные инфраструктуры, земли, воздух, которые им предоставляет (в том числе передав в частную собственность) территориальная власть. Потребительские отношения характерны и между составляющими внутри населения: для каждой отдельной организаций жители и другие организации являются кадровым и обеспечивающим исходные материалы и спрос на готовую продукцию средством-ресурсом, а для жителей организации являются ресурсом жизнедеятельности7. И то же самое отношение к этому населению и среде его обитания имеет власть (вертикально интегрированная структура территориальная администрация), рассматривая их как налогооблагаемую базу, ресурс для легального, полулегального и вовсе нелегального решения публичных и личных задач, ресурс своего властного веса среди другой власти. (Верховная Советская власть рассматривала страну в целом в качестве своего ресурса при решении глобальных задач, начиная от мировой революции и заканчивая мировым господством, как ресурс политического влияния на мировой арене.) Потребительско-ресурсное отношение является вполне нормальным, особенно если «объекты потребления», о которых мы говорим, обладают собственной активностью, наделены достаточными правами по отношению к тем, кто их потребляет, и способны использовать остальных в качестве своего средства. Однако природная среда и в той или иной мере отдельные составляющие населения далеко не всегда в силах противостоять тотальной потребительской экспансии, и это должна, в принципе, отслеживать территориальная власть.

Задача сохранять и приумножать среду обитания и населения, соблюдать баланс интересов потребителей в ходе современной истории досталась территориальной власти в виде ее прав и ответственности8. Не рассматривая крайне интересных перипетий становления этой власти зафиксируем лишь, что в поле ее ответственности попали как уходящие во временную перспективу территориальные процессы, которые связаны прежде всего с проблемами распределения и перераспределения земельных ресурсов, так и не решаемыми одномоментно, точнее, имеющие перманентный характер процессы удовлетворения социальной справедливости. В этой мере задачи территориального управления (которые в принципе отличаются от задач потребительского плана, подобно тому как стрижка овцы о
Далее изложена серия экспериментальных работ, в которых задача сделать население субъектом территории и сформировать полисубъектные механизмы управления территориальным развитием решается за счет попыток соединить ОДИ с технологией создания партнерств «власть – население». (Речь пойдет в основном о территориальных, а не каких-то иных партнерствах и субъектах, поскольку заказ на консультационную работу шел, за единственным исключением, со стороны территориальных администраций.) Экспериментальность работ имеет специфический оттенок. Для заказчика это было всегда экспериментом или инновацией вне зависимости от того, появлялось ли решение ег