Реферат: Другая сторона Луны

Другая сторона Луны.


Кошка, утробно мяргнув, прыгнула Антону на живот. Заворочалась на груди, норовя под нос подставить свою шерстяную задницу с пушистым хвостом, непроизвольно он чихнул, скинул с себя этот мохнатый будильник и тяжело поднялся с кровати. Протопал босиком в ванную, зацепив полой халата обшарпанную кошачью табуретку у двери. В ванной из зеркала на него смотрело существо, отдаленно напоминающее его самого, словно на последней из возможных фотографий в паспорте. Грустные красные собачьи глаза из-под набрюзгших век, оттянутые морщинистые щеки, сизый, с прыщом, нос, виновато начинающий выглядывать второй подбородок, больше похожий на гусиный зоб, мешки с песком прожитых дней под глазами и наследственно оттопыренные уши, выглядывающие из-под седых нечесаных куделей. Он явно выглядел не на свои годы. Антон тяжело вздохнул и плеснул в аморфное «это» холодной воды. Прошел на кухню. Капли капкапали на линолеум. Кошка обреченно устроилась на единственном стуле.


Вскоре появилась соседка. На его «Доброе утро» буркнула что-то невнятное, видимо на её языке это означало: «И тебе не сдохнуть, опять наследил, козёл» и полезла в свой холодильник, подозрительно глянув на кошку. Кошка демонстративно зажмурилась и отвернулась.


Соседка Мария Львовна так смешно пьет ежеутренний кефир! Воровато скрипнув дверцей видавшего виды холодильника «Ладога», достает пакет. Ворча что-то неопределенное себе под нос, тупыми ножницами размусоливает уголок пластикового пакета. Дрожащими старческими руками выцеживает его в белую полулитровую химическую кружку с носиком. Синие уставшие вены набухают от напряжения, капли кефира падают на пол, как сперма - влага жизни, которую когда-то, будучи лаборанткой донорского центра, Марья Львовна также сквозь зубы цедила спермозаборным аппаратом из пациентов, менявших миф о вечной жизни на материальные блага. Кефир на усах Марии Львовны оставляет белую пластырную полоску, стекает на морщинистый подбородок. У Марии Львовны нет даже племянников - не то что кошки. Единственные, кто к ней приходят - это молодые ребята из службы социального обеспечения, паренёк с девушкой, приносят продукты и лекарства. Несколько раз они пробовали уговорить Антона разъехаться со Львовной, но Антон отказал. Все-таки Львовна - то немногое, что у него осталось. И кошка ещё. Марию Львовну немного жаль, хотя, конечно, она - склочная и злобная женщина, взятки и подлоги в институте Отто не сделали её счастливой. Но он всё понимал. Жизнь сейчас такая, а какая она была раньше - из нас мало кто помнит.

Антон кормит кошку, она извивается змеей, норовя своим упругим хвостом обойти, обгладить любящие руки, испускающие тепло. Лижет шершавым языком узловатые пальцы. Мурлычет. Антон тяжело присаживается на стул. Закуривает. Во двор опять прилетела пара ворон. Довольно каркая, обновляют старое гнездо. Сосед давно грозится спилить этот клен. Крыша его квадратного Мерседеса с депутатскими номерами постоянно в белых здоровых лепехах, причем на соседних Жигулях – видавшей виды «Шахе» - ни помарочки. Странные эти вороны, есть в этих птицах чувство справедливости.


Надо одеться и выйти на аллейку. Антон надевает на Муркошу ошейник. На себя - драповое полупальто и ортопедические ботинки, шапку «пирожок». Он давно привык и не обижается, что его мало кто замечает, поэтому переходит через перекресток с двойным вниманием. В последнее время у кого глушитель громче, а капот большее да блестючей - тот и прав. Не себя жалко. Муркошу. Хотя она умница. Жмется поближе к ногам не из-за страха - из-за аккуратности. Через мост. Солнце чуть припекает, но еще не так, чтобы началась недавно появившаяся от курения одышка. Кошка, муркая, вспрыгивает на перила моста. Любимое занятие - важно шествовать, помахивая хвостом из стороны в сторону.

Редкостное самообладание. Даже зашедшаяся в истерике собака не выведет её из грациозного равновесия.


Голуби разлетаются с жестким пневматическим хлопаньем крыльев, кошка лишь брезгливо подергивает лапами и прижимает уши. Антон садится на скамейку и достает из кармана аккуратно сложенные рукописные листочки, разворачивает их, начинает читать, близоруко щурясь. Кошка запрыгивает ему на колени, чтобы подремать, топчась, устраивается поудобнее, но при этом норовит подсунуть голову снизу под листок, стремясь оказаться в центре Антонова внимания. Антон машинально проводит пальцами между кошачьих ушей, и непридуманные чужие переживания, подобно сну, мягко приглушают хроническую боль обыденности его существования – несильную, но ноющую…


«^ Ленчик, светлый мой Лён. Каким же образом эти слова всё-таки получили твое позволение проявиться на бумаге?

Мне кажется, они разъедают ее, подобно кислоте, и растекаются превращаясь во что-то неразборчивое, или это мои слезы лишь пытаются обратить всё ранее написанное тобой в злую шутку, столь тебе несвойственную? Скукожившимися буквами слова, осыпаясь, превращаются в пепел.

Как твое сердце могло выпустить эти мысли наружу с тем, чтобы они пробили смертельную брешь в моем? Это какая то чудовищная ошибка и несправедливость. Ты не могла просто так предать наше счастье.

Ведь ты знаешь, некому залатать эту зияющую дыру, кроме тебя, мое сердце жило любовью, а теперь сожжено дотла. Излишек нежности, не успевший перелиться от меня к тебе, обратился в горький яд и отравляет мою душу.

Внутри меня теперь пустота, и я не знаю, как жить дальше. Мне кажется, должно произойти что-то ужасное с тобой, потому что никто не сможет опекать и чувствовать тебя лучше, чем я. И со мной, потому что сердце больше не хочет биться.

А впрочем, все самое страшное уже произошло - мы расстались...Но мы все равно останемся неразлучными. И в этом мире и за его пределами… То, что пришлось вынести нам и чем мы заслужили право быть вместе, не может пройти бесследно и исчезнуть даже тогда, когда нас уже не будет…»


Антон аккуратно сворачивает бумажку, сбрасывает Муркошу с коленей. Потом бережно, как драгоценность, долго и удобно укладывает листочки в кармане и, потянув Муркошу за ошейник, направляется к дому. Распутывает морской узел поводка, которым Муркоша исхитрилась привязаться к кустам, пытаясь проникнуть внутрь школьной ограды, щурится на отражение деревьев в окнах, представляет спрятанных за отражениями учеников…


Геометрия шла вторым уроком второй школьной смены. Николай Аркадьевич, обернувшись через левое плечо, вперился в учеников проницательным взглядом поверх очков. Пальцами правой руки, припудренными мелом, он придерживал уложенную на доску теорему за то самое место, применив к которому свою неокрепшую логическую силу, ученики должны были овладеть методом доказательства «от противного». Учитель мастерски захватил внимание учеников отвлеченным примером о вольных выводах Пифагора.

- Пифагор, всем вам известный греческий математик и философ, блестяще вывел постулат о том, что Земля имеет форму шара. Каким образом? По мнению ученого, идеальной формой среди множества фигур является шар. Ни куб, ни конус не были идеальными и совершенными с точки зрения Пифагора. Насчет эллипсоида были некоторые сомнения, впоследствии оказавшиеся не напрасными и рассмотренные в дальнейшем другими математиками более подробно в теории пределов. Пифагор, как никто другой, разбирался в соотношениях сторон. Достаточно вспомнить его теорему о равнобедренном треугольнике. Потому, если признать, что Земля имеет, скажем, форму куба, то расстояния от центра до точек ее поверхности должны быть различны, следовательно, налицо выводы, которые противоречили всем известным наблюдениям, самое известное из которых гласит: «В любом месте Земли горизонт представляется окруж­ностью, и дальность горизонта всюду одинакова». Революционное для человечества предположение о том, что Земля имеет форму шара, было доказано методом от противного: ни одна из известных фигур не была так идеальна, как совершенная сфера – шар. А раз Земля имеет форму шара, то и Луна, и все соответствующие объекты в небе тоже имеют шаровидную форму. Ни какие-то там гвоздики, прибитые к небосводу, как учила европейская наука, связанная религиозными воззрениями средневековья, не статично привязанные к картине мироздания объекты, ни слоны и черепахи или, того хуже, дырки в холсте Папы Карло. Именно огромные идеальные шары, несущиеся в пространстве по кругу - совершеннейшей фигуре плоскости, были основой Космогонической теории Пифагора, с успехом применяемой в современной астрономии.

А неразгаданной ранее причиной лунных затмений является Земля, которая иногда оказывается находящейся относительно Луны и Солнца в таком же положении, которое при солнечных затмениях занимает между Землею и Солнцем сама Луна.

Так вот, дорогие мои, не будьте «Буратинами», а усвойте внимательно данный материал. В Древней Греции всех ораторов и философов учили геометрии. На дверях школы Аристотеля было написано: «Не геометр да не войдет». Геометрия учит доказывать, а речь человека убедительна только тогда, когда его заключения логически выводятся из приводимых аргументов. Сам метод, который мы с вами сейчас рассмотрели, поможет вам сохранить массу полезного времени в будущем, неважно, чем вы в дальнейшем станете заниматься: хоть наукой, хоть танцами. Даже не столь важно и то, что учение Пифагора о Земле, как о центре Вселенной, было в корне неверно. Важен сам принцип рассуждения методом от противного. В общем, если видишь перед собой свинью, которая кудахчет, бьет крыльями и несёт яйца, не верь глазам своим - это курица. Запомнили?

Класс понимающе оживился, заулыбался столь забавному сравнению. Можно было бы побиться об заклад на что угодно, но метод доказательства от противного ученики седьмого «Б» класса запомнят на всю жизнь. Все, кроме одного …


Николай Аркадьевич помусолил влажную тряпочку, вернулся к учительскому столу и обратился к мальчику, сидевшему за третьей партой в крайнем левом ряду:

- Антон! Приведи свой пример правильно выстроенного рассуждения!


Антон, вертя языком ребристый шарик на серой граненой авторучке, вот уже десять минут созерцал через заляпанное окно странное явление, относящееся больше к физиологии, нежели к основным ошибкам, допускаемым при применении доказательного метода геометров, который пытался вбить в голову стремительно взрослеющим детям Николай Аркадьевич. С черного толстого провода, соединявшего два фонаря, вниз головой свисала ворона. Видимо, провод коротило порывами ветра, и мощные нервные рывки, посредством которых пернатое пыталось вырваться из своей ловушки, входили в клинч с большим количеством беспорядочных импульсов от чуждых ее организму разрядов. В результате этого обидного несоответствия, чем сильнее и судорожнее мельтешила ворона крыльями, тем крепче ее лапы обхватывали смертоносный насест. При соприкосновении проводов искрило, а ворона, распластав крылья в стороны, вытянувшись, замирала в мелкой дрожи и раскачивалась в ловушке, пугая ссылками на египетский знак «жизнь». Когда провода отлипали друг от друга, птица несколько секунд отдыхала и вновь продолжала свои бесплодные попытки освободиться.


Вокруг бедолаги многочисленная стая товарок выписывала путаные фигуры – круги, восьмерки. Странный, беспокойный танец стая сопровождала карканьем в не менее удивительном, изменяющемся ритме, словно бы хотела подсказать неочевидное решение своему собрату. Не дергаться, не сопротивляться, а разомкнуть когти, размякнуть и обманом выскользнуть из припадочной, хаотичной хватки смерти.


- Антон! О чем я только что говорил? - от усердных попыток пробиться в голову ученика Николай Аркадьевич аж испариной покрылся. - Хорошо, мальчик мой. Скажи, о чем ты сейчас думаешь?


- За окном. Видите? Ворона не умрет. Потому что, если она умрет, стая бы давно улетела, а они ее ждут. Не бросают. Значит, она не умрет…

- Эх, Антон, Антон! Сил моих нет! Мало того, что ты разбираешься в геометрии, как тот петух в электричестве! Как же ты будешь позиционировать себя в жизни, если ты даже не можешь грамотно сформулировать противопоставление? Противопоставление от каких слов происходит?

- От слов…от слова… оставлять, - Антон растерянно глядел на подслеповато щурившегося учителя.

- От двух слов: «против» и «ставить»! Это раз. А два - это от отношения или расположения субъекта рассуждения к позиции, которая может быть «противной» истине или лжи, в зависимости от заданных условий задачи, - негодующе произнёс Николай Аркадьевич, а класс шумно грохнул от смеха, но успокоился сразу, как только Николай Аркадьевич призвал к вниманию, подняв вверх сухощавую в белом манжете руку.

- Запишите! Я повторю.

Он повторил, и класс послушно записал за ним все слово в слово. Антон продолжал стоять. Старенького учителя уважали и любили. Другие учителя снисходительно прощали ему многословную чудаковатость. Он никогда никому не делал зла, но сейчас, может быть, единственный раз в своей жизни, сам того не желая, подвёл жирную черту приговора под реноме Антона. Покрывающийся пубертатными перышками класс не простил однокласснику такого «форшмака». После этого случая его долго еще дразнили «Петухом». Антон же с того дня затаил на «греков» - представителей античного мира - особую обиду, одновременно восхищаясь превосходством их мышления и подспудно обвиняя во всех своих мальчиковых бедах.


- Да, и что тут у нас к концу четверти выходит? – Николай Аркадьевич тщательно вытер платком пальцы от мела и полистал журнал, качая головой.

– Та-а-а-ак…совсем беда. Пусть родители зайдут ко мне после уроков. Садись.

Учитель поглядел на часы и вздохнул.

- Ну, а напоследок, в то малое оставшееся до перемены время, дорогие мои, я вот что вам скажу. Учеными, может быть, не все вы станете, но то, что истина — это не только характеристика вашего суждения о реальности, но и совершенное соответствие вашей мысли объективной действительности, вы знать обязаны. Да-да. Вот такие дела, дорогие мои.


Домой Антон шел мимо того места, где ворону так неожиданно накрыло. Опасливо покосился вверх и чуть правее…На фоне неба, решившего смягчить холодную лазурь мягким фиолетом, зловеще чернел толстый провод. Никакой вороны на проводе не было, под ним в раскорячившихся кустах - тоже. От стаи остались только черно-белые плюшечки на сизом асфальте.


- Улетела, - краем вороньего крыла коснулась Антоновой головы легкая догадка.


Над деревьями, разбившими сучковатыми ветвями трещины в краях осеннего неба, поднималась Луна в возрасте и ракурсе «три четверти». Ее правая щечка, по-детски одутловатая, была покрыта нежным пушком – бархатный атмосферный подарок Земли своей незаменимой спутнице. Зажужжали всполохами и, наконец, вспыхнули фонари. Луна поднималась к зениту, постепенно теряя детское выражение своего личика, становясь все холоднее и высокомернее. В сгустившейся синеве вечера, достигши своего самого высокого положения, Луна придала своим чертам скорбное выражение дюреровских гравюр - поднятые брови, полуоткрытый рот - и полностью отрешилась от человеческих и звериных забот. Засветились подрагивающие булавочные холодные проколы звёзд.


Разгоревшись, фонари соревновались с Луной в ярости холодного света, чуть покачиваемые резкими, но краткими порывами ветра. В их кинжальных лучах, в кустах, что напротив, стробоскопами мелькнули два синих огонька – кошка трясла головой, отряхивая с морды приставшие перья. Дождавшись, покуда звук Антоновых подошв отдалится на безопасное расстояние, что-то быстро поскребла и четырьмя точками в два стремительных скачка покинула схрон.


Мать с отцом у Антона разошлись, практически и не сойдясь, - сразу после зачатия. Отец работал коверным в цирке и особыми успехами не блистал. Коверный он был неплохой, но для постановки своего номера ему все время не хватало чего-то. Он преклонялся перед мэтрами клоунского искусства и пытался раскрутить изначально свою, может и неплохую идею, но практически скатывался до полного подражания уже известным номерам. В этом и была его первая проблема. Вторая проблема состояла в следующем: авторитетный Фрейд вычислил, что смеются обычно над тремя вещами - над политикой, сексом, испражнениями и всем, что с этим связано. Смех приводит к анестезии сердца, а юмор - одна из немногих сущностей, отличающих нас от животных - это нечто другое, но ему не место в цирке, где царит смех - злой смех здоровых и сытых свободных граждан, последышей античности, добивающей гладиаторов и скармливающей вероотступников диким зверям. Так вот, отец Антона был абсолютно беззлобным человеком, но почему-то, несмотря на фрейдовы расчеты, оказалось, что над простотой и незлобивостью также легко и удобно смеяться – что из амфитеатра цирка, что из сиюминутного комфорта, случайно подаренного или оброненного жизнью. Отец был белым клоуном от рождения, окружающим легко было именно таким образом опознать и обозвать его амплуа: Юродивый Пьеро, который умудрялся как-то тихо вляпываться в обыденные обстоятельства и в них надолго увязать.


Но для цирка, вернее для успешной цирковой карьеры, этого было недостаточно. «Цирковые» – это особая каста, особая раса «безбашенных», в телах которых скрученная в спираль жизненная энергия, не будучи реализуема в трюках, гэгах и смертельных номерах, может сильно подпортить здоровье не только им самим, но даже их менее темпераментным близким. Чтобы претендовать на роль Бастера Китона – «комика без улыбки», категорически запрещается распускать нюни. Зато весьма полезно научиться прятать избыток адреналина при исполнении головокружительных трюков за непроницаемым и слегка потерянным выражением лица.


Когда Василий – отец Антона - говорил, что в детстве его уронили - понять, произошло это на самом деле или нет, было невозможно, но почему-то никто не мог удержаться от смеха, допуская именно первый вариант, а не ведясь на заезженную шутку.


С мамой Антона они познакомились на какой-то вечеринке, и удивил он её тем, что не пил (пьющих Светлана не переносила). С ним было одновременно просто и смешно, иногда даже просто смешно, иногда даже так смешно, что казалось, что он сумасшедший, но Василий был до такой степени наивным, что Светлана посчитала так: уж коль до тридцати трех дожила одна, то и дальше проживет, и ребёнка вырастит, а Василий будет только помехой. Причем с годами – все менее и менее смешной…


Он был такой нелепый… С широко-открытыми синими глазами, практически без бровей и ресниц, а завершали его портрет толстые губы и смеющийся рот, растягивающийся до оттопыренных ушей.

Светлану он именно этим и покорил: абсолютной своей непохожестью на остальных мужчин и абсолютной внешней непривлекательностью. А еще -детской наивностью, и какой-то сверхдобротой блаженного, переходящей в беспомощность и беззащитность.

Спустя год после рождения Антона ему было позволено свидание, и он последний раз появился у Светланы. Она дала ему взглянуть на сына. Василий взял ребенка на руки, ошарашено и безвольно улыбаясь, приблизил к себе и потерся своим носом-картошкой об его две маленькие сопелочки. Антон весело хрюкнул и схватил отца за оттопыренные уши.

- Ну хватит уже! Иди,- сухо сказала Светлана, до этого стоявшая в стороне со сложенными на груди руками. Василий осторожно положил малыша, повернулся к ней с виноватой улыбкой, и по-клоунски выразительно погрустнел опустившимися уголками голубых глаз.

- Почему так, Света, почему?

- Я так решила. – Светлану вдруг бросила в злобу его мимика, одинаково уместная и в цирке, и в этой ситуации.

- Я могу хоть алименты платить?

- Как хочешь. У ребёнка моя фамилия.


Смешные клоунские алименты приходили регулярно, а на дни рождения сына - открытки. Светлана тут же их выбрасывала и только пару раз выслала на обратный адрес несколько фотографий Антона из телеателье, в морской форме, с виноватой взрослой отцовской улыбкой на детском лице. В руках - огромная ГДРовская обезьяна Джаконя, с похожим по духу выражением плюшевой морды – простым и глуповатым. Выигрышным в этом дуэте был только антураж - морская форма и большой розовый бант.


Но на первый школьный звонок отец всё же пришел. В своём помятом костюмчике, сбитых пыльных ботинках, прическа не оттеняющая, а подчеркивающая проплешины, и обескураживающая белозубая улыбка, перешедшая в наследство к Антону в дополнение к наивному взгляду широко открытых голубых глаз. Отец нелепо подпрыгивал и махал сыну руками, но Антон делал вид, что не замечает его. Такова была мамина установка, и больше они не виделись. Очень долго...


Антон рос щуплым неуклюжим мальчиком. Да и в кого ему было? Светлана сама была похожа на подростка-переростка, а Василий - и вовсе метр с кепкой. Поэтому в играх с дворовыми мальчишками он годился только стоять на воротах да быть на побегушках у товарищей. Друзей отродясь у него не было. В школе тоже он был незаметен и сер, как мышь. Учился с тройки на четверку, следовательно, считался твердым троечником. У доски он робел и покрывался испариной, начинал заикаться и нелепо по-отцовски сучить суетливыми руками. В такие моменты учителям было сложно чего-либо от него добиться. Зато домашние задания и контрольные выходили у него гораздо лучше. Светлана не особенно интересовалась сыном, он был замкнутым - весь в себе, слова лишнего не вытянешь. Когда она в порыве редкой родительской нежности прижимала его к своей чахлой груди - чувствовала, как он напрягается до дрожи, и отпускала его. Он виновато опускал голову, улыбаясь беспомощной отцовской улыбкой, и уходил в свой угол.


Когда Антон пошел во второй класс, в квартиру напротив въехали новые жильцы - это был подполковник Иван Сидорович и его дочь Анжела.


В одно воскресное утро в квартире прорвало кран в ванной. Мама выдернула заспанного Антона из постели, причитая и охая, вручила ему тряпку с ведром, а сама, наскоро одевшись, побежала в жэковскую дежурку. Слава богу, один из «Изгоузовых» был на месте. «Изгоузовыми» были четверо братьев близнецов восточных кровей. Круглые, небольшого роста, с пухлыми ручками, небритые толстячки. Эдакие кавказские карлсоны. «На раёне» поговаривали, что встретить их вместе - к удаче. Один работал сантехником в ЖЭКе, другой там же – электриком, третий кассиром - продавцом в булочной, а четвёртый - содержал обувную будку на площади.


Мать Антона схватила Изгоузова за руку и потащила к себе, по пути уже засовывая смятый червонец в безразмерный звякающий сантехнический карман спецовки и тараторя про беду. Изгоузов сонно хлопал глазами, но, как и все в его роду, был человеком ответственным, и дело своё старался выполнять на совесть. Комиссионные брал, как все Изгоузовы, но умеренно. Не зарывался, опасаясь посрамить фамилию.


В это же утро, хорошо отметивший вчерашнее заселение на новую жилплощадь Иван Сидорович вышел прогуляться. Иван Сидорович никогда не опохмелялся, как бы плохо ему ни было. Он справедливо считал, что лучшее средство от похмелья - это горячий бульон и пешая прогулка с пользой.


Подполковник строевым шагом неуверенно шагнул на улицу по мелким домашним делам. Первым делом, зашел в булочную и купил у Изгоузова свежую булку, потом зашел на площадь и отдал Изгоузову в ремонт ботинки – требовалось сменить набойки, потом встретил праздно шатающегося с пивом Изгоузова около магазина «Электроинструмент» и, наконец, столкнулся с Изгоузовым и с мамой Антона у себя на лестнице.


Иван Сидорович уже начал подумывать, а не нарушить ли ему принцип и налить себе в лечебных целях грамм сто пятьдесят? И пока он молча, в ступоре, помогал делать кран, к его счастию, праздно шатающийся Изгоузов зашел проведать братца и потолковать о чем-то своём. Так все и перезнакомились.


Иван Сидорович довольно быстро подружился со Светланой, и они стали захаживать друг к другу в гости. Антон всегда молча сидел на стуле, вытянувшись в струнку, и внимательно слушал или следил за тем, что делает или что говорит Иван Сидорович. Ему нравились грубые черты его лица. Выдающийся вперёд подбородок утюгом, чуть навыкате глаза, короткий ежик волос. Крупный прямой нос с горбинкой. Он чем-то напоминал римского легионера из иллюстраций к учебнику по истории Древнего Мира.


Иван Сидорович был подполковником внутренних войск. Не курил, употреблял в меру, не считая общепринятых праздников. С утра на балконе, после контрастного душа, баловался гирей. Дочь воспитывал в строгости и любви. Жена погибла в автокатастрофе: штабной водитель, взявшийся подвести ее до дома, нагруженную тяжелыми сумками с покупками к какому-то празднику, выскочил на «встречку». Нелепая смерть жены, сидевшей на заднем сиденье за водителем и лишившейся половины головы от свернувшейся в штопор стойки, напрочь отбила желание видеть смысл в повторной женитьбе. Зато легкий наркотик - адюльтер - оказался тем самым действенным средством, которое использует прекрасный анестезиолог – время, чтобы полностью вылечить душевные раны.


Иван Сидорович своей статью, выправкой, мощным смуглым торсом мог бы покорить и покорял любую, но сейчас предпочел маму Антона, худосочную блондинку с каре на бритой на затылке «ножке», с мальчишеской угловатой фигурой. Было в ней нечто, к чему Ивана Сидоровича безудержно тянуло. В моменты такой «реактивной тяги», когда «точка принятия решения» обозначалась мощным захлопыванием Иваном Сидоровичем двери маминой комнаты и двумя решительными оборотами ключа в замке, Антон уходил в гости к Анжеле, и они вместе готовили уроки или просто бездельничали. С Анжелой у Антона сложились ровные отношения, лишенные случайных всплесков неожиданной веселости или необъяснимых обид, свойственных детству - она была не того склада, чтобы приставать с пустыми девчачьими расспросами. К этой строгости приучил её папа с самого детства, еще во времена кочевой жизни в гарнизонах. И они подолгу сидели с Антоном молча, листая в тишине одну книжку. Сидели рядом, но не касались друг друга.


Такое сосуществование вроде всех устраивало. Даже соседки по двору одобрительно квохтали, когда Иван Сидорович вёз оба семейства на городской праздник или очередной отдых на природе на личном автомобиле ВАЗ 2106 модного темно синего цвета. Классу к третьему Иван Сидорович попробовал Антона в спорте. Но в боксе, на первом же занятии мальчику вывихнули челюсть, в бассейне он чуть не утонул, в футболе подвернул ногу, а в невинном настольном теннисе потянул предплечье. В играх с мячом Антон показывал чудеса дезориентации. Иван Сидорович скрипел зубами, появлялся с утра в дверях по пояс голым, вытаскивал Антона из тёплой кровати, делал с ним водные процедуры, растирания и зарядку. Ничего не помогало. После зарядки Антон ложился досыпать свои полчаса перед школой и так и оставался рахитичным, с впалой грудью ребёнком. Иван Сидорович уже рукой махнул на физическое воспитание Антона и даже какое-то время в профилактических целях не показывался у антоновой мамы. Мама начинала нервничать и выгоняла Антона в очередную секцию, а оттуда неизменно следовал звонок от тренера с извинениями и пространными объяснениями о полнейшей спортивной несостоятельности её сына.


Свои отношения с мамой Иван Сидорович уже не считал нужным скрывать от Антона. Все чаще, обмотав нижнюю часть туловища махровым полотенцем или маминой простыней в меленький голубой цветочек (в зависимости от того, что первое удавалось смахнуть с кровати могучей ручищей), Иван Сидорович свободно выступал широким шагом в сторону ванной, и, не удосуживаясь даже прикрыть за собой дверь, принимал водные процедуры.


Антон глядел на то, как не боится Иван Сидорович холода кафельного пола, стоя на нем босыми ногами, как уверенно пошевеливает пальцами ног, чистя зубы, как напевает приятным баритоном какой-то мотивчик из Анны Герман про какую-то там звезду, оторванную от дома, и вздыхал…


Иван Сидорович повернул голову в сторону двери, и как будто только что заметил внимательно наблюдающего за ним мальчика:

- Эх, Антон, Антон! Совершенными во всех проявлениях могут быть только боги и сильные духом люди. Когда боги дарят талант к одной или даже к нескольким видам и родам деятельности, то всегда требуют от своих одаряемых возврата вложенного в них капитала в виде постоянного труда, непрекращающейся работы над собой и соответствующей благодарности. Просто момент твоего выбора еще не настал. Всё будет в своё время, поверь мне.


В Антоне, пораженном и выдернутом из обычного ровно-унылого настроения серьезностью услышанного, внезапно проснулся аппетит, и он покатился к холодильнику.


Иван Сидорович, краем глаза ощутив отсутствие Антона, достал с полочки маникюрные ножницы и, туманя дыханием туалетное зеркальце, аккуратно подровнял несколько волосинок, выступавших из ноздрей, потом широко открыл рот, запрокинул голову и внимательно изучил состояние золотой коронки на верхней челюсти. Раздался телефонный звонок. Следующие десять минут Иван Сидорович четко, кратко и, если на том конце кому-то было еще что-то непонятно, матерно, давал указания по распределению аванса, пришедшего вчера от заказчика:

- Триста – ООО «Успех», Стопетьдесят – Стройдорсервистрансу…


Иван Сидорович формировал реестр платежей на завтра, чеканя имена избранных подрядчиков, удостоившихся сладкой участи откусывания и лизания чужого денежного пирога. Он всматривался в овал зеркала, но видел в нем не себя, подобного консулу, отвечающему перед квестором и сенатом за расходование средств по статье бюджета «первая маркоманская война», а карту с логистическими маршрутами, денежными и товарными потоками и местами выхода на поверхность откатов в виде недвижимого и движимого имущества:

- Песок: Сорок кубов – на объект. Оцинковка – пятьсот погонных метров – в Стрельниково, Бетон. Таакк…Сто кубов – на объект и 4 миксера завернешь ко мне дачу, в Чулково. Там у меня, кажись, солдатики еще вчера арматуру связали…


Закончив разговор, Иван Сидорович по инерции опять в такт мыслям пошевелил пальцами ног: не забыл ли он чего? Но ровное тиканье арифмометра в его голове было прервано заливистым собачьим лаем. Через оставленную Анжелой (по девчачьей невнимательности) открытой входную дверь в квартиру влетел кобель Изгоузовых – повергающий сознание нормального собаковода в ужас некий метис из дворовой овчарки с крохотным и, наверняка, дорогостоящим изощрением генной инженерии. Быстро вращая влажным пятнистым носом, недоовчарок вдруг приподнял уши, бросился в ванную и в слюнявом ажиотаже принялся лизать босые пятки Ивана Сидорыча. В порыве справедливой беспредельной ярости подполковник уже намеревался мощным броском атлетической конечности убить псину о дверной косяк, но в этот момент прозвучал извиняющийся голос Изгоузова, ищущего «свою собачку»:

- Ой, Иван Сидарыч, а он у вас…какой удача! А то ведь на блядки каждый год бегает, прошлый раз его за три квартала у магазина нашли…от ведь на каком расстоянии суку почуял! Счас, я его счас…- Изогузов утянул за ошейник отчаянно сопротивляющегося пса прочь из квартиры.


Иван Сидорович, не поведя и бровью, перекинул через плечо концы простыни, слегка принижающей величие Древнего Рима своими голубоватыми цветочками, и зашагал на кухню.


Антон искренне восхищался телом Ивана Сидоровича, настоящего борца и атлета. Он частенько просил потрогать литые мускулы, что Иван Сидорович ему охотно разрешал. На очередной день рождения Иван Сидорович и мама подарили Антону фотоаппарат. Антон серьезно увлекся фотографией, но только для того, чтобы фотографировать скульптуры античных атлетов и, конечно же, Ивана Сидоровича в многочисленных позах, подсмотренных в альбомах с древним искусством. Особенно он любил во время этих фотосессий незаметно провести пальцем по потной после занятий спине Ивана Сидоровича и украдкой облизнуть свой палец. Впрочем, ковыряться в носу Антон тоже любил, правда прилюдно делать это стеснялся…


Антон желал чего-то большего в отношениях с вновь появившимся не то отчимом, не то воспитателем, испытывая невнятное смутное томление, но никак не мог понять, отчего. С одной стороны, ему очень хотелось подражать Ивану Сидоровичу и быть таким же прекрасным, как он, но с другой стороны, мальчик понимал, что с его данными это вряд ли удастся. Дело даже не в физической тщедушности, думал Антон - это все поддается тренировке, а именно в некоем моральном стержне, уверенности и убежденности в своей правоте, что напрочь отсутствовало в Антоне, и он, к сожалению, не знал, поддается ли это воспитанию и развитию. Антон постоянно во всем сомневался. Даже в том, стоило ли ему советоваться с кем-то о своих проблемах. Понятное дело, что не с вечно озабоченной, кудахтающей и ничего не слышащей мамой. И если стоило спрашивать о том, что тревожило Антона и мешало ему стать настоящим мужчиной, то конечно, лишь у одного человека. И, конечно, этим человеком мог быть только Иван Сидорович. Иногда Антону казалось, что он так доверяет подполковнику, что сможет даже всецело принадлежать какой либо идее, которую Иван Сидорович обозначит как главную. И даже больше – сможет следовать куда угодно далеко за этой идеей в фанатичной покорности своему поводырю, в которые он уже почти избрал подполковника. Но для начала Антону нужно было (и это он чувствовал какой-то интуицией) понять своего кумира, последовательно реализующего эту идею, довериться ему, научиться от него всему, вобрать в себя весь его опыт и стать лучше своего учителя, если это возможно, а это возможно при соблюдении нескольких простых условий, и Антон уже понимал, каких именно. Покорность, Вера, Твердость. Но все равно чего-то не хватало, какой-то маленькой, но важной части. Непонятно было одно: что же это за мостик, который строится между двумя людьми? Между учителем (воспитателем) и учеником и позволяет им ходить по нему друг к другу, обеспечивая полное естественное и нетрудное взаимопонимание? Антон закрывал глаза и даже представлял себя, стоящим на этом мостике. Мостик был невысоким, переброшенным через мелкую, нежно журчащую речку. Антон брался за деревянные, нагретые то ли солнцем, то ли чьими-то руками перильца, и ему становилось хорошо, тепло и уверенно. Сверху пригревало ласковое светило, Антон непроизвольно жмурился, и от этого смутное томление, теплившееся в нем, начинало его приятно разогревать, но до жара не доходило…

А может быть в его организме просто недоставало какой-то соли?


В конце концов, он выпросил у Ивана Сидоровича книжку про массаж, проштудировал её и напросился к Ивану Сидоровичу на стажировку. Поначалу всё шло очень плохо: худосочный Антон не мог размять бугры мышц дородного подполковника, но тот подарил ему ручной эспандер, и через месяц дело пошло на лад. Антон взбирался на мускулистые ягодицы Ивана Сидоровича, вытирал его полотенцем и делал процедуры, от которых у пациента даже наблюдалась эрекция, но Антон не обращал на это никакого внимания. Он слишком сильно верил в совершенство подполковника и не мог допустить даже возможности, что в Иване Сидоровиче могут присутствовать какие-то неэстетичные мысли и устремления, несвойственные воплощенному в нем и проверенному веками идеалу.


А к следующей осени они с Анжелой записались на бальные танцы. Там Антона не то, чтобы приняли с распростертыми объятиями, оценив его куриную дистрофичность и сутулость, но решили оставить на всякий случай, потому как мальчиков не хватало. Как ни странно, в танцах у Антона стало хорошо получаться, тем более, что он больше времени начал проводить с Анжелой к нескрываемому удовольствию Ивана Сидоровича и внезапной настороженности мамы Антона. Во время репетиций в душном зале, где раз в полчаса приходилось поливать пол водой из лейки, чтобы прибить пыль, Антон смотрел не в глаза Анжеле, и даже не на те части тела, за кот«Доброе утро! Ты, как обычно, читая эти строки, сонно потягиваешься, готовишь свой капучино и смотришь в покрытое морозными витражами окно волооким рассеянным взглядом. Кур