Реферат: Раннее государство, его альтернативы и аналоги

Раннее государство, его альтернативы и аналоги
/ под ред. Л. Е. Гринина, Д. М. Бондаренко, Н. Н. Крадина, А. В. Коротаева. – Волгоград: Учитель. 2006. С. 85–163.

5
Раннее государство и его аналоги



Л. Е. Гринин

Волгоградский центр социальных исследований

Достаточно общепризнано, что догосударственное общество для своего превращения в государство должно обладать определенной численностью населения, необходимой социокультурной сложностью и возможностью производить значительное количество прибавочного продукта. Однако бывает, что социумы существенно переходят указанный уровень сложности и объемов, но не образуют государства. Известно немало таких исторических и этнографических негосударственных обществ, не уступавших раннегосударственным по размерам территории, численности населения, социокультурной и/или политической сложности. Как же классифицировать подобные общества? Ведь в сравнении с бесспорно догосударственными социумами (такими как, например, простые вождества) они не только намного крупнее, но и намного сложнее. В определенном смысле их можно считать находящимися на одном уровне социокультурного развития с раннегосударственными обществами. И поскольку и в тех и в других обществах решались аналогичные проблемы и задачи, указанные сложные негосударственные общества объединены мной понятием аналоги раннего государства. Настоящая статья посвящена анализу таких аналогов и их сравнению с ранними государствами.

введение

Едва ли ошибусь, если скажу, что среди исследователей проблем генезиса государства (и шире – политогенеза в целом) взгляд на государство как на единственно возможный и потому безальтернативный итог развития догосударственных политий преобладает. Такой однолинейный подход, несомненно, усиливает методологические трудности, с которыми столкнулись многие политические антропологи при исследовании сложных негосударственных обществ (см., например: Белков 1993: 1995; Попов 1995а; 1995б; McIntosh 1999a; 2000; Possehl 1998; Vansina 1999). Нередко даже говорят, что исследования политогенеза вообще зашли в тупик (см., например: Bondarenko 2000a: 213; Бондаренко 2000: 198). Однако из этого методологического тупика будет легче выбраться, если отказаться от идеи, что государство было единственной и универсальной возможностью развития для усложнившихся позднепервобытных обществ, и признать, что были и иные, альтернативные пути для развития подобных обществ, помимо превращения в раннее государство (Bondarenko 2000a; Гринин 2001–2005; 2006а; Grinin 2003; 2004c). По счастью, сегодня мысль, что негосударственные общества не обязательно менее сложные, менее эффективные, конкурентные и успешные, чем государственные, выглядит уже не такой крамольной, как несколько лет назад (Bondarenko, Grinin, Korotayev 2002; 2004; см. также: Claessen 2002: 101; Классен 2006; Crumley 1995; 2001)1. Достаточно успешно разрабатываются идеи альтернативных государству моделей политогенеза (см., например: Kradin, Lynsha 1995; Kradin et al. 2000; Kradin, Bondarenko, Barfield 2003; Bondarenko, Korotayev 2000a; Grinin et al. 2004; Бондаренко, Коротаев 2002; Крадин, Лынша 1995; Крадин, Бондаренко 2002).

Известно множество исторических и этнографических примеров политий, которые по политическому устройству, структуре власти и управления существенно отличаются от раннего государства, но аналогичны ему по размерам и сложности (Alexeev et al. 2004; Beliaev et al. 2002; Bondarenko 1995; 2000a; 2000b; Bondarenko, Grinin, Korotayev 2002; 2004; Bondarenko, Korotayev 2000a; Bondarenko, Sledzevski 2000; Crumley 1995; 2001; Grinin 2000; 2002a; 2002b; 2003; 2004c; Grinin et al. 2004; Korotayev 1995; Kradin et al. 2000; Kradin, Bondarenko, Barfield 2003; Kradin, Lynsha 1995; McIntoch 1999b; Possehl 1998; Schaedel 1995; Бондаренко 2001; Бондаренко, Коротаев 2002; Гиренко 1993; Гринин 1997; 2000a; 2001–2005; 2006а; Коротаев 2000а; 2000б; Крадин, Лынша 1995; Крадин, Бондаренко 2002; Попов 1995a; 1995б; 2000).

Наличие таких политий связано с тем, что, достигая определенных размеров и социокультурной сложности, с которых переход к государству, в принципе, уже возможен, общество может продолжать развиваться, но при этом долго не создавать раннегосударственную политическую форму. В частности, в социуме может быть очень высоким уровень социальной стратификации (примеры приводятся далее), но отсутствовать государственность. Эти альтернативные раннему государству формы названы мной аналогами раннего государства (см., например: Гринин 2001–2005). Их анализу и сравнению с ранними государствами посвящена данная работа. Но прежде необходимо указать, что в этой статье понимается под ранним государством.

^ Раннее государство – это категория, с помощью которой описывается особая форма политической организации достаточно крупного и сложного аграрно-ремесленного общества (группы обществ, территорий), определяющая его внешнюю политику и частично социальный и общественный порядок; эта политическая форма есть в то же время отделенная от населения организация власти:
а) обладающая верховностью и суверенностью; б) способная принуждать к выполнению своих требований; менять важные отношения и вводить новые, перераспределять ресурсы; в) построенная
(в основном или в большой части) не на принципе родства.

Следовательно, важно подчеркнуть, что в данной работе везде ран-нее государство рассматривается не как особый тип общества (социума в целом), а, прежде всего, как особая политическая организация общества (система политических и административных институтов), возникающая – но не всегда, а лишь при определенных условиях – в обществе, которое достигло необходимого уровня развития, и, в частности, имеет определенный уровень социокультурной и политической сложности, объем прибавочного продукта и богатства, размер территории, численности населения2. Важно также указать, что, если подходить к пониманию раннего государства, прежде всего, как к продукту непримиримости социальных противоречий (например: Энгельс 1961; Fried 1967; 1978; Krader 1978; и др.), тогда многие описываемые далее явления трудно поддаются объяснению3.

^ РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ. АНАЛОГИ РАННЕГО ГОСУДАРСТВА

1. Аналоги раннего государства: предварительные пояснения

Достаточно общепризнано, что для образования государства догосударственное общество должно обладать определенными минимальными характеристиками: по территории, населению, сложности, социальному неравенству и возможности аккумулировать прибавочный продукт (см., например: Claessen 1978a; 2000; 2002). Однако, как уже сказано, социумы могут существенно перерасти уровень таких показателей, но не образовывать государства. Как классифицировать такие общества? Как все еще догосударственные или как-то иначе?

Решение проблемы заключается в том, что – как я доказываю в целом ряде своих работ – раннее государство вовсе не являлось единственной формой политической организации усложнившихся позднепервобытных обществ. Были и иные типы политий. Причем длительное время они составляли достаточную альтернативу раннему государству. Такие общества я назвал аналогами раннего государства (Гринин 1997; 2000; 2001–2005; 2003а; 2003б; 2006а; Grinin 2000; 2002a; 2002b; 2003; 2004a; 2004b; 2004c; Bondarenko, Grinin, Korotayev 2002; 2004). Ведь, с одной стороны, по сравнению с бесспорно догосударственными, такими, как, например, коллективы во главе с бигменами, простые вождества, небольшие племена и другие, они не только более крупные, но и гораздо более сложные. А с другой стороны, они имели сравнимые с ранними государствами размеры и уровень сложности, а также решали сравнимые по масштабам и целям задачи. Потому в определенном смысле их можно считать находящимися на одном уровне социокультурного и/или политического развития с раннегосударственными обществами.

Последние, разумеется, существенно отличаются от аналогов, однако не столько уровнем развития, сколько, прежде всего, неко-торыми особенностями политического устройства и «техникой» управления (о которых см. дальше). Но, несмотря на различия в механизмах регулирования социально-политической жизни, и в тех и в других обществах реализовывались аналогичные функции, а именно:

– создание минимального политического и идеологического единства и сплоченности в разросшемся обществе (группе близких обществ) для решения общих задач;

– обеспечение внешней безопасности или условий для экспансии;

– обеспечение социального порядка и перераспределения прибавочного продукта в условиях социальной стратификации и усложнившихся задач;

– обеспечение минимального уровня управления обществом, включая законотворчество и суд, а также выполнение населением необходимых повинностей (военной, имущественной, трудовой);

– создание условий для воспроизводства хозяйства (особенно там, где требовалась координация общих усилий).

Ниже я даю некоторые примеры таких аналогов. Но предварительно требуются пояснения.

^ 2. Альтернативные раннему государству пути эволюции

Раннее государство возникает лишь в обществе определенной сложности, которое достигло необходимого уровня развития. И чтобы стать государством, необходимы определенные критерии4:

1. Общества не могут быть меньше определенного размера и сложности (самое меньшее несколько тысяч жителей). Хотя чаще требуется больший размер, а по мере развития государства его объемы, как правило, возрастают до многих тысяч (часто до десятков и сотен тысяч и даже миллионов человек).

2. В обществе должен иметься определенный производственный базис в виде сельского хозяйства, ремесла и торговли (два последних в отдельных случаях заменяет военно-данническая эксплуатация соседей).

3. В обществе должна быть заметная социальная стратификация.

4. Необходим определенный уровень политической и структурно-управленческой сложности, по крайней мере, должно быть не меньше трех уровней управления, а чаще – больше (см., например: Carneiro 2000: 186), что при археологических раскопках нередко выражается
в трех-, четырехуровневой иерархии поселений (Wright, Johnson 1975; Джонсон 1986).

После обретения обществом таких объективных условий оно уже может стать государством. Но для такой трансформации, помимо указанных объективных параметров, требуются еще фактические (конкретно-исторические) возможности и способность стать государством. Особенности географического положения, производственная база, принципы организации общества, историческая ситуация, отсутствие нужного толчка и прочее могли препятствовать такой трансформации в государство, хотя и не останавливали развитие. Следовательно, при одних и тех же объективных данных: размере, численности населения, уровне социокультурной и/или политической сложности – в одних ситуациях при наличии конкретных благоприятных условий уже возникает возможность начать трансформацию в государство, а в других – нет5. В статье Х. М. Классена (2006) приводятся интересные примеры таких причин, которые он называет «спусковым крючком» для начала образования государств. Он также приводит примеры обществ, которые имели объективные условия для формирования государств, но не смогли стать государствами.

что же случается, если у политии есть объективные условия для формирования государства, но недостаточно конкретно-историче-ских? Одни из них могут топтаться на месте. Но другие продолжают развиваться, и нередко достаточно успешно и интенсивно. Но только они двигаются своими особыми путями, в большей или меньшей степени отличными от формирования государства. Таким образом, ретроспективно все многообразие политогенетических путей развития обществ, я считаю, необходимо разделить на два главных:

1) непосредственное преобразование в раннее государство;

2) трансформация в аналог государства.

В свою очередь, пути развития аналогов также различны. Одни оказываются вовсе не способными стать государством, как по самой своей природе, так и из-за того, что их политогенез был насильственно прерван (в нижеприведенных примерах это ирокезы, туареги, хунну, галлы и другие). Другие аналоги превращаются в государство. Однако такой переход осуществляется по достижении уже весьма высокого уровня развития и сложности, вполне сравнимого с уровнем многих государственных обществ. Причем уровень, с которого разные аналоги превращаются в государство, сильно варьирует. Одни аналоги трансформируются в государство, имея население в 10–15 тыс. человек, другие – уже много десятков тысяч, а третьи – сотни тысяч.

Все это значит, что переход к государству в разных обществах осуществляется не с одного и того же, как обычно полагают, а с очень разных уровней социокультурной и политической сложности.

Исходя из того, что переход к раннему государству осуществляется от обществ разной сложности и размера, я предложил (Гринин 2001–2005; 2006а; Grinin 2003; 2004с) разделить все догосударственные общества на две группы: стадиально (принципиально) догосударственные и стадиально равные раннему государству. Первые – при наличном уровне сложности и размеров не могут образовать раннее государство. Вторые – объективно уже способны образовать государство. Они и есть аналоги раннего государства.

Но тут надо сделать два важных пояснения.

Первое. Стадиальное равенство означает только нахождение в объеме одной стадии развития. Но оно не означает равенства и по всем остальным параметрам. Одни социальные организмы и явления в рамках стадии выступают более развитыми, прогрессивными, универсальными, и в длительной перспективе более «проходными», чем другие. Именно так и обстоит дело в отношении ранних государств и аналогов. Иначе раньше или позже аналоги не стали бы трансформироваться в государства. Это подтверждает, что структурно-функцио-нально ранние государства отличаются от аналогов не столько уровнем развития, сколько, прежде всего, некоторыми особенностями политического устройства и «техникой» управления, а исторически – тем, что первые имели определенное, удачное для образования именно государства сочетание особых условий, а вторые не имели их.

Второе. Нахождение на одной стадии развития может совмещаться с тем, что исторически одна форма будет перерастать в другую. Поэтому, поскольку многие аналоги позже стали государствами, в этом смысле их можно рассматривать и как догосударственные политии. И это, на первый взгляд, означает как бы противоречие в моей теории аналогов раннего государства. В самом деле, как аналоги могут одновременно быть и догосударственными, и равными государству по уровню развития политиями? Однако никакого противоречия тут нет. Дело в том, что можно вести речь о стадиально догосударственных и исторически догосударственных обществах. А это большая разница. Аналоги выступают только как исторически догосударственные, но не как стадиально догосударственные.

Для лучшего понимания такого разграничения можно провести следующую аналогию. Скотоводство может исторически предшествовать земледелию, но стадиально – это равные виды производства. Можно провести и более близкую россиянам аналогию. Если считать капитализмом господство негосударственного капитала в экономике, то сегодня Россию в этом смысле уже можно назвать капиталистическим обществом. Но тогда социализм неожиданно оказывается докапиталистическим строем. Однако очевидно, что он не равен докапиталистическому феодальному строю. Феодализм был и стадиально, и исторически докапиталистическим, а социализм был индустриальным обществом и выступал как аналог капиталистического индустриального хозяйства.

Из сказанного вытекают важные выводы, позволяющие более адекватно представить ход политогенеза и формирования собственно государства в его рамках.

1. Хотя любое общество, которое исторически предшествует образованию раннего государства, является исторически догосударственным, однако оно может предшествовать не обязательно малому государству, а сразу среднему или крупному. При этом чем крупнее и сложнее «догосударственное» общество, тем вероятнее, что оно сразу перейдет и к более крупному государству, минуя этапы малого и среднего. В самом деле, правомерным ли будет считать, что сложное вождество на о. Гавайи (самом большом на Гавайском архипелаге) численностью до ста тысяч человек (Johnson, Earle 2000: 285) стояло по уровню развития и сложности ниже упомянутых Классеном мельчайших таитянских государств или «номового» государства Ур, указанного выше? Совершенно очевидно, что нет. И, действительно, с приходом европейцев на Гавайском архипелаге образовалось уже государство среднего размера, то есть численностью в 160–300 тысяч человек или несколько больше, если опираться на оценку численности населения до контактов (Seaton 1978: 270; Johnson, Earle 2000: 284; Earle 1997; Ёрл 2002).

2. Таким образом, я пришел к выводу, что общество может трансформироваться в раннее государство:

1) как с уровня стадиально догосударственного, например, путем синойкизма небольших общин. Такой путь отмечает Х. Дж. М. Классен со ссылкой на Коттака для бецилео на Мадагаскаре в начале XVII в. (Kottak 1980; Claessen 2000; Claessen 2004); такой способ был характерен также для греческих обществ (Кошеленко 1983: 36; также: Фролов 1986: 44), для Междуречья конца IV и III тыс. до н. э. (Дьяконов 1983: 110);

2) так и с уровней аналогов малого государства (например, именно на таком уровне начиналась великая монгольская империя Чингисхана [Kradin 1995: 137]);

3) с уровней аналогов среднего государства (Гавайи);

4) и даже аналогов крупного государства (скифы в начале IV в.
до н. э.). Известны и обратные метаморфозы от раннего государства к аналогу, хотя и более редкие (Коротаев 2000а; 2000б; Trepavlov 1995).

Все это значит, как уже сказано, что переход к государству в разных обществах осуществлялся не с одинакового, а с разных уровней социокультурной и политической сложности; и общество, достигая размеров и сложности, с которых переход к государству, в принципе, уже возможен, может продолжать развиваться, но при этом долго не создавать раннегосударственную политическую форму. Такие подходы позволяют полнее увидеть эволюционные альтернативы в политогенезе раннему государству как на любом уровне сложности и развитости государства, так и в плане соответствия его размерам.

Таким образом, раннее государство являлось лишь одной из многих форм организации сложных обществ, которая стала типичной и ведущей только в ходе длительного эволюционного отбора. Но очень важно не упустить и другое, что в конце концов именно государство оказалось ведущей политической формой организации обществ. Все же остальные, длительное время альтернативные ему,
в конце концов либо преобразовались в государство, либо исчезли, либо превратились в боковые или тупиковые виды6.

^ 3. Аналоги раннего государства: классификация

3.1. Основная классификация

Следует учитывать, что приведенные ниже в примерах аналоги сильно отличаются друг от друга по развитости и размерам. Однако во всех случаях речь идет либо об унитарных политиях, либо об относительно прочных политических союзах с институционализированными механизмами объединения. Последние имели какие-то общие верховные органы и механизмы, поддерживающие политическую устойчивость, и представляли, по крайней мере с точки зрения иных обществ, некое постоянное единство. Народы, имеющие только культурное единство, а политически способные объединяться лишь кратковременно для определенных действий, вроде нуэров (см.: Рэдклиф-Браун 1985) или берберов7, нельзя считать аналогами раннего государства.

Все приведенные ниже примеры – это общества, население которых достигает по крайней мере нескольких тысяч человек. Однако население ряда описанных ниже аналогов составляет десятки, сотни тысяч и даже миллионы человек.

Все аналоги отличаются от ранних государств особенностями политического устройства и управления. Однако в каждом типе аналогов это проявляется по-разному. Например, в самоуправляющихся общинах недостаточно прослеживается отделение власти от населения; в конфедерациях налицо слабость централизации власти и т. п. Поэтому я старался классифицировать аналоги по особенностям их политической формы, хотя полностью провести этот принцип достаточно трудно. Можно выделить следующие типы и подтипы аналогов.

Во-первых, некоторые самоуправляющиеся общины и территории:

А) городские и полисные.

Примерами таких самоуправляющихся городских общин являются города этрусков (о них еще будет сказано далее) и некоторые (но именно некоторые, а не все) греческие полисы8; гражданско-храмовые общины древней Южной Аравии (cм.: Korotayev et al. 2000: 23; Коротаев 1997: 136–137; 2000б: 266). Одной из таких храмово-гражданских общин древней Южной Аравии можно считать Райбун (I тыс. до н. э.), который включал в себя комплекс храмов и сельскую территорию в обширном оазисе на площади до 15 кв. км (Frantsouzoff 2000: 259). Райбун обладал сакральным статусом также и в глазах своих соседей (там же: 264). Ведущую роль в делах общины имело жречество, среди которого было много женщин. По мнению С. Французова, в случае Райбуна мы имеем дело с альтернативой государственной системе, с развитием, которое вело к возникновению высокоорганизованной культуры, но без формирования политических институтов, отделенных от общества. Однако, что очень интересно, он считает, что такой тип социальной организации мог существовать только в сравнительной изоляции от окружающих государств, и неумение вести войну и предопределило его падение в первом же серьезном конфликте с ними (Frantsouzoff 2000; Французов 2000). И этот момент влияния отсутствия войн на формирование особых политических форм прослеживается также и в некоторых других аналогах – в частности в Исландии.

Б) достаточно крупные самоуправляющиеся переселенческие тер-ритории (вроде Исландии X–XIII вв.).

Исландия также дает нам интересный пример превращения малого аналога в более крупный, а также того, как рост объема и сложности общества постепенно все же переводит развитие аналогов к государственному пути. В конце XI века в Исландии насчитывалось примерно 4500 сельскохозяйственных дворов (Филатов 1965: 342), а население, вероятно, составляло где-то 20–30 тыс. человек. Оно затем сильно увеличилось и в XIII в. достигло 70–80 тыс. человек (Филатов 1965: 343)9. Соответственно изменилась и социальная структура общества. В начале XI в. было принято решение о разделе крупных земельных хозяйств знати (хавдингов) между фермерами (бондами), который завершился в середине XI столетия (Ольгейрссон 1957: 179–191). Таким образом, Исландия превратилась в общество фермеров-середня-ков. Однако через некоторое время вследствие роста населения число арендаторов («держателей») земли вновь стало увеличиваться, и в конце концов они начали составлять большинство населения. В результате уже в XII столетии имущественное и социальное неравенство вновь так усилилось, что стало влиять на трансформацию основных институтов исландского общества (Гуревич 1972: 8, 9; см. также: Хьяульмарссон 2003: 53–55). Усилению неравенства и изменению структуры общества в обществе также способствовало введение в самом конце XI века церковной десятины (Хьяульмарссон 2003: 50).

Необычайно ожесточились и кровавые раздоры, хотя ранее военные действия не были ни столь жестокими, ни столь массовыми
(см., например: Стеблин-Каменский 1971: 78). В столкновениях подчас принимали участие не единицы или десятки людей, а сотни и даже тысячи. Причиной междоусобиц среди хавдингов все чаще была жажда добычи и власти (Гуревич 1972: 9). Таким образом, необходимый для формирования государства элемент социально-политического насилия, прежде в Исландии почти отсутствовавший, стал усиливаться, что, несомненно, способствовало движению общества именно к государственности.

В) территории, на которых жили крупные группы различного рода изгоев, имеющие свои органы самоуправления и представляющие собой организованную и грозную военную силу, например донские и запорожские казаки10 и, если Гумилев прав, возможно, жужани11.

Во-вторых, это некоторые большие племенные союзы, с достаточно сильной властью верховного вождя («короля», хана и т. п.):

А) Более или менее устойчивые союзы племен, этнически однородные или имеющие крепкое моноэтническое ядро.

Примером могут служить некоторые германские племенные объ-
единения периода великого переселения народов (бургунды, салические франки, вестготы, остготы, вандалы и другие), которые насчитывали 80–150 тыс. населения (см., например: Бессмертный 1972: 40;
Ле Гофф 1992: 33; Неусыхин 1968; Удальцова 1967: 654); союзы племен некоторых галльских народов, в частности в Бельгике и Аквитании (см.: Шкунаев 1989: 140).

Б) Очень крупные политии, возникшие в результате успешных войн (вроде гуннского союза Аттилы V в. н. э. [см.: Корсунский, Гюнтер 1984: 105–116], аварского каганата хана Баяна второй половины
VI в. н. э.), но непрочные и этнически разнородные.

Близким к такому типу был союз во главе с готским вождем Германарихом в Северном Причерноморье в IV в. н. э., который состоял из многих разноязычных, чуждых друг другу племен, в том числе кочевых и земледельческих (Смирнов 1966б: 324). Даже среди самих готских племен не было достаточного единства и прочных внутренних связей (Буданова 1990: 133–136), в том числе из-за своеволия аристократии (Тиханова 1958). Но готы достигли более высокого уровня социальной стратификации и культуры, чем гунны и авары (Тиханова 1958), и они, как считает Зиньковская, стояли «между варварством и цивилизацией» (Zin’kovskaya 2004).

В) Промежуточным типом между аналогами, описанными в п. А и Б, могут служить союзы племен под руководством того или иного выдающегося лидера, состоящие из этнически близких народов, но не очень прочные, обычно распадающиеся после смерти лидера или даже при его жизни (как это случилось с союзом Маробода). В I в. до н. э. – II в. н. э., например, у германцев возникали крупные союзы: свевский союз Ариовиста, союз херусков Арминия, маркоманский союз Ма-
робода, батавский союз Цивилиса и другие (см. о них: Неусыхин 1968: 601–602; Oosten 1996).

О масштабах некоторых образований можно судить по союзу Маробода (конец I в. до н. э. – начало I в. н. э.). Маробод объединил маркоманов с лугиями, мугилонами, готами и другими германскими народами и создал крупную армию по римскому образцу, насчитывающую 70 тыс. человек пехоты и 4 тыс. человек конницы (СИЭ 1966: 123). Маробод был разбит вождем херусского союза Арминием12. Другими примерами подобных аналогов являются гето-дакский союз Буребисты I в. до н. э. (см. о нем: Федоров, Полевой 1984) и объединение славянских племен Богемии и Моравии VII в. н. э., так называемое государство Само (см.: Lozny 1995: 86–87). Весьма интересно, что его глава Само, по свидетельству хроники Фредегара и по мнению ряда ученых, был не славянином, а франкским купцом (СИЭ 1969в: 512–513. См. также: Ванчура 1991: 23–26).

К подобному типу следует отнести и различные (средних размеров) объединения кочевников под руководством одного лидера, иногда не переживающие смерти вождя, иногда имеющие короткие династии. Таким был, например, восточный (донской) союз половцев под руководством хана Кончака и его сына Юрия Кончаковича (см.: Плетнева 1966: 457–462)13.

Г) Крупные образования, которые удерживались в единстве в основном силой авторитета вождей, а не силой принуждения.

Например, доинкское вождество Лупака (XV в.) в Перу имело население более 150 тыс. человек и им управляли два верховных вождя без института принудительной силы, а специализированный и принудительный труд имел место, по сути, на основе взаимного согласия (Schaedel 1995: 52).

В-третьих, большие племенные союзы и конфедерации, в которых королевская власть отсутствовала:

А) Примерами таких племенных союзов без королевской власти могут служить саксы в Саксонии; эдуи, арверны, гельветы в Галлии. Причем необходимо особо подчеркнуть, что процессы социального и имущественного расслоения у них (особенно у галлов) зашли весьма далеко и опережали политическое развитие.

У саксов (в Саксонии) до их завоевания Карлом Великим королевская власть отсутствовала, но во главе племенных подразделений стояли герцоги. Общее военное командование осуществлял герцог, избранный по жребию (Колесницкий 1963:186). Политическая организация всей территории осуществлялась в форме своеобразной федерации отдельных областей. Общие дела решались на собрании представителей областей в Маркло на Везере (Колесницкий 1963). Саксы
(за исключением рабов) делились на три социальных слоя: родовую знать (эделингов-нобилей), свободных (фрилингов-liberi) и полусвободных литов. При этом существовали резкие различия в правовом статусе между нобилями и фрилингами (Неусыхин 1968: 608; СИЭ 1969а: 479), что было юридически закреплено в Саксонской правде.
В первых двадцати статьях этого кодекса нобили выступают единственными носителями правовых норм (СИЭ 1969б: 475).

Галлия времен завоевания Юлием Цезарем была очень богатой территорией с огромным населением, по разным подсчетам, от 5 до 10 и более млн человек (Бродель 1995: 61–62), с большим количеством городов, развитыми торговлей и ремеслами. В Галлии в целом насчитывалось до тысячи «подлинных городов», население некоторых из них достигало десятков тысяч человек (Шкунаев 1989: 134, 143). Размеры некоторых городов достигали 100 и более га, и они были укреплены мощными стенами (см.: Филипп 1961: 116–129; Монгайт 1974: 248–253).

Социальное расслоение было велико (Clark, Piggott 1970: 310–328). По свидетельству Цезаря, простой народ был лишен политических прав, жил на положении рабов, а многие, страдая от долгов и обид, добровольно отдавались в рабство знатным (Галльская война VI, 13). В то же время знатные галлы имели по несколько сот, а самые знатные по несколько (до десяти) тысяч клиентов и зависимых людей, из которых они формировали конное войско, заменявшее всеобщее ополчение и, тем самым, противостоящее основной массе галлов (Бессмертный 1972: 17; Цезарь, Галльская война I, 4). Власть вождей слабела и переходила к выборным или назначенным магистратам (Chadwick 1987: 58). В аристократических без королевской власти civitas (так римляне называли галльские политии по аналогии с названием своей собственной) имелось вполне четкое военное единство, а механизмы принятия политических и иных решений реализовывались через посредство одного или нескольких выборных магистратов – вергобретов (Шкунаев 1989: 139, 140, 144). Однако привилегии аристократии были столь сильны, что она старалась свести политическую централизацию к нулю (см., например: Леру 2000: 123–127) и боялась возможности появления монархии, к которой тяготел народ. Страх перед монархией (поскольку кандидаты на престол во время войны обозначились) у аристократии отдельных народов галльских политий (например эдуев) был столь велик, что аристократы шли на сговор с римлянами (см. об этом: Штаерман 1951)14.

Численность отдельных племенных союзов и конфедераций была очень большой. Например, число гельветов, которые пытались в 58 г. до н. э. переселиться в Западную Галлию, по разным данным составляло от 250 тыс. до 400 тыс. (см., например: Шкунаев 1988: 503). Кроме того, среди крупных объединений выделялись своего рода гегемоны, от которых зависело много других племен. Как сообщает Цезарь (Галльская война VI, 11–12; см. также I, 31), одним из самых сильных народов в период перед вторжением римлян были эдуи, которые, победив своих соперников за влияние в Галлии секванов, приобрели гегемонию в Галлии и брали заложников у других племен для обеспечения их лояльности. Тем не менее во всех галльских общинах были сторонники как эдуев, так и секванов. Это несколько напоминает ситуацию в греческих полисах, жители которых делились на сторонников Афин и Спарты.

Б) конфедерации различных по форме обществ, порой образующие весьма устойчивые и сильные с военной точки зрения политические образования. Например, конфедерации племен вроде ирокезов (см.: Морган 1983; Фентон 1978: Vorobyov 2000), туарегов (см.: Першиц 1968; см. также: Гринин 1997: 28), печенегов (см.: Marey 2000; а также: Васютин 2002: 95). Правда, тут уместно процитировать Хазанова, что большинство «федераций» и «конфедераций» (по крайней мере у кочевников) создавалось отнюдь не на добровольной основе (Хазанов 2002: 48).

В) конфедерации городов, подобные этрусским конфедерациям. Сами этрусские города, в которых было олигархическое правление военно-служивой и жреческой знати (Неронова 1989: 376; Залесский 1959), скорее всего, не являлись государствами (насколько можно судить по скудным данным), а представляли собой аналоги малого государства. А их федерация представляла собой аналог уже среднего государства15. Можно сравнить по эволюционному динамизму греческие и этрусские города. Первые смогли быстро создать военно-полити-ческий союз против Персии, а после победы над ней политическая жизнь Эллады вращалась вокруг борьбы двух крупных военно-политических объединений: Афинского морского и Пелопоннесского союзов. Этрусские же города, хотя и имели федерацию, но она была «преимущественно религиозным союзом» (см.: Неронова 1989: 379). И даже при римской угрозе этот союз не стал военно-политическим, что и явилось важнейшей причиной потери Этрурией независимости.

В известной мере аналогом среднего государства выступал и союз немецких городов – Ганза в XIII–XVI вв. Этот союз в период своего расцвета объединял около 160 городов (Подаляк 2000: 125) и был способен выигрывать войны у Дании (см., например: Возгрин 1990).

Г) Автономные сельские территории, представляющие собой федерацию (или конфедерацию) сельских политически независимых общин, например, у горцев (см.: Korotayev 1995)16. При этом низовые члены такого союза могут быть как в форме вождеств, так и безвождеских самоуправляемых общин, либо в иных формах.

Ярким примером такой конфедерации может служить Нагорный Дагестан (см.: Агларов 1988). Общины (джамааты), входившие в федерацию (так называемое «вольное общество»), иногда и сами по себе представляли весьма крупные поселения. Некоторые общины насчитывали до 1500 и более домов (см.: Агларов 1988), то есть были размером в небольшой полис, и имели многоуровневую (до пяти уровней) систему самоуправления (см.: Агларов 1988: 186). А федерация, иногда объединявшая по 13 и более сел, представляла собой политическую единицу в десятки тысяч человек, с еще более сложной организацией. Между семейными группами (тухумами) существовало социальное неравенство и различие в рангах (см.: Агларов 1988: 186). Другим примером служат группы деревень (village groups) в юго-восточной Нигерии, объединяющие нередко десятки деревень с общим населением в десятки (до 75) тысяч человек. Каждая такая группа деревень имеет собственное название, внутреннюю организацию и центральный рынок (McIntosh 1999а: 9).

Такие общества являются, по классификации Крамли (Crumley 1995; 2001; 2005), типичными гетерархиями. Она развивает в своих работах мысль о том, что помимо иерархически устроенных обществ можно говорить и о гетерархических, то есть таких, в которых решения принимаются иным способом: консенсусом, либо делегированием полномочий, либо сложными согласительными процедурами, либо организацией по определенным интересам и т. п., а структурные единицы обществ находятся между собой не в строгом подчинении, а в состоянии сотрудничества, союза и т. п. Так происходит в конфедерациях и федерациях, в объединениях общин и коммун. Гетерархиями она и некоторые другие авторы называют сложные общества, в которых нет единого центра и иерархической структуры, которая бы делала их более управляемыми и монолитными, в структуре которых взаимоотношение элементов не ранжировано, или они потенциально могут быть ранжированы различными способами (Ehrenreich, Crumley, Levy 1995: 3). Связи в гетерархиях в основном горизонтальные, решения принимаются на основе согласования между крупными единицами (общинами, различными корпорациями, союзами, профессиональными или религиозными объединениями и т. п.), на основе учета интересов, сложившихся традиций и механизмов и т. п. «Такие гетерархические общества могут быть достаточно сложными, и их можно обнаружить по всему миру», включая азиатские общества, такие, как сообщества качинов в Мьянме (Бирме) и многие африканские общества (Claessen 2004: 79; о гетерархиях см. также статью Д. М. Бондаренко в настоящем томе).

В-четвертых, это очень крупные и сильные в военном отношении объединения кочевников, «кочевые империи», внешне напоминавшие большие государства. Н. Н. Крадин определяет их как суперсложные вождества. Я считаю, что их можно рассматривать как аналоги раннего государства. «Кочевые империи» внутренней Азии, по мнению Крадина, имели население