Реферат: Скажи, какой оставишь след

«Скажи, какой оставишь след?»

Я.Смеляков

Мой воспитатель - Владимир Ширяев

(Почему я стал литератором. Заметки о жизни и её поворотах)

Что же случилось со мной в далёкой юности, почему я, бывший слесарь по автомобилям и тракторам Ингузетского леспромхоза, а потом фотограф-парикмахер, стал автором рассказов, повестей, окончил Литературный ин­ститут имени Горького? Вспоминая далёкое давнее, представляю светлово­лосого паренька с полудетскими чертами лица, на котором постоянно от­ражались озабоченность, готовность внимательно слушать, что-то делать важное, нужное, которое невозможно отложить, чем-то заменить. Внешняя моложавость, тянувшая на школьный возраст (кажется, он и не брился то­гда), мигом слетала, если мы начинали говорить о литературе.

Не смогу рассказать только о нём, выдавливая из памяти события на­шей жизни. Придётся писать о себе, о том, как он со мной общался, по­чему дарил много времени, а потом до конца жизни постоянно интере­совался, как живу, что делаю. Он писал о своих начинаниях, присылал посылки с продуктами, когда происходили в стране различные «затме­ния», неоднократно приглашал переехать из деревни в Кемерово. В ка­ких бы изданиях ни работал, публиковал подборки моих стихотворений, а в газете «Заря» в нескольких номерах вышла моя повесть для детей. Полу­чал бандероли с книгами Могутина, Крекова, Конькова и многих других авторов из Кузбасса. У нас не было душевного единства, не было брат­ской любви, никогда не делились сокровенным. Мы ссорились, часто по пустякам, из-за недопонимания, хотя делить нам было нечего. Проходи­ло время, я отправлял письмо, через день или через час приходило письмо от него. Сейчас иногда прихожу на почту. Стою в коридоре, пытаюсь, найти ключ от абонентского ящика, чтобы взять его письмо, но ключа нет. Нет теперь и ящика. Читать его письма было непросто. Мог часами расшифровывать своеобразный почерк, продлевая удовольствие от по­лучения информации.

Казалось, мы ехали в одном поезде. Рано начали жить самостоятельно, понимая, что праздники не могут быть каждый день. Серые будни по­требуют усилий и напряжения мысли - во что одеться, где добыть обед, есть ли деньги на ужин, а может быть, как купить книгу, а ужин отдать лю­бимому врагу.

...Он никогда не планировал расходы, а, получив зарплату, мог отдать её тому, кто очень нуждался в деньгах. Никогда не предлагал «забывчивым» воз­вратить долг. Этим пользовались отдельные коллеги. Он не презирал презрен­ный металл, и не придавал особого значения, каков гонорар начислен, пра­вильно ли рассчитал бухгалтер зарплату. Мы были молоды и беспечны, нам никто не говорил, что нужно думать о будущей пенсии, считали её уделом очень ста­рых людей и верили, что старость нас не нагонит. Он упоминал о маме, ко­торая живёт в Белово. Заочно учился в Томском университете, поступив туда по­сле окончания школы. Однажды на берегу реки, несколько раз прокрутил «колесо», прыгнул в воду, перевернувшись в воздухе. Сказал, что занимался акробатикой.

Если бы мы не встретились, если бы он не приехал в Белый Яр, не ока­зался рядом, что было бы со мной, кем бы мне удалось стать? Это была бы другая жизнь, жизнь пресная и ничем не расцвеченная.

^ Сейчас предполагаю, что таких подопечных, как я, у Владимира было несколько. Он спешил отдать свои знания и тепло души.

В первое время я видел в нём учителя плавания, который бегает по бере­гу и подсказывает плывущему, как правильно вести себя в воде.

Шёл 1968 год.

-Ссстарик, ты не на месте, - однажды сказал, войдя в мою «келью», незнакомый паренёк в курточке. – Читал твои материалы. Фотография – дело нужное, но ты и журналистику не тянешь. Не твоё это. Газета тебя испортит. Надо уходить.

- Куда? – я догадался, что это новенький.

- В Томск. Тут закиснешь. Работать где-то придётся, но учиться надо тебе, ссстарик. Будем готовиться в литинститут.

- Какой институт? Мне нужно здесь освоиться. Учился в вечерней школе. Учился я плохо.

- Ты не на своём месте... Это дело простое, поступить и учиться легко. Главное – творческий конкурс пройти. Не бери в голову, у тебя всё получится. Раз пишешь очерки, а с подклишовкой справишься. Это же такая мелочь. Покажу. Одной левой будешь кропать.

Я постарался избавиться от настырного паренька с усталыми глазами, принимаясь наводить порядок в лаборатории. В моё отсутствие тут не только проявляли, но и кто-то ночевал, судя по папиросным окуркам под столом и пустым консервным банкам в ведре за печью.

Перебирал свой неприкосновенный запас фотогра­фий, которые сдам завтра редактору и утром отправлюсь в командиров­ку. Стремительно вошел новенький, поста­вил на стол стопку книг и что-то завёрнутое в бумагу.

- Чай будем пить, ссстарик? Редактор не ушёл?

- Пойдём в столовку, - предложил я, - чай за дорогу надоел. Четверо су­ток на поезде, а потом теплоходы - до Колпашева от Томска, от Колпашева - опять сутки.

Мы проговорили до часу. Я был восхищён, удивлён эрудицией не­взрачного парнишки. Он тактично раскладывал мои стихи на состав­ляющие молекулы и заботливо раскрашивал в разные цвета. Это была настолько странная критика, которая не назидала, не требовала, не срав­нивала, а открывала глаза, настраивала струны, которые не замечал, не слышал раньше в себе. Был слеп и наивен. Не умел работать над мате­риалом. Чувство меры было, был какой-то вкус, но всё это лежало где-то далеко, в состоянии эмбрионального покоя. Крохотная поэтическая ис­корка, которую раздувал во мне паренёк, так и не стала пламенем. Я по­нял это спустя несколько лет.

Однажды Ширяев остался мной недоволен. Я написал ему, что звонил Александр Романов, заведующий отделом поэзии журнала «Сибирские огни», сказал, что подборка молодых запланирована в очередной номер, но я отказался от публикации: казалось, что стихотворениям не хватает свежести и полёта, а вымучивать строки не хотел. Ширяев ответил, что я совершил непростительную глупость. Публикация в таком издании помогла бы протиснуться, а ты!

- Давай так, - предлагал Володя, - ты – пишешь, я – читаю. В одиннадцать сходимся. Обмениваемся впечатлениями. Понимаешь, ссстарик, на болтовню у нас много времени уходит. Вот тебе книги по программе, а это список. Прочитаешь, вычёркивай. Потом на Кеть сходим, может, искупаемся.

Я всегда отговаривал его лезть в холодную стремительную воду Кети, ведь у обрывистого берега очень мощные подводные токи, закручи­вающие воронки. Он соглашался, что купаться лучше в другом месте.

- Покажешь свои стихи? - просил я, полагая, что такой человек не мо­жет не писать добротных Ширяев как-то ловко от­казывался говорить на эту тему, выходило, что ещё лишь готовит себя к серьёзному делу, потому как писать плохо не стоит. Тогда мне станови­лось неловко за своё неряшество, избитые рифмы. Он начинал расска­зывать о поэзии Владимира Высоцкого, Владимира Маяковского. Спустя много лет, я наткнулся в старой газете того времени на фельетон. Вдруг понял, что первокурсник Томского университета внимательно читал Евангелие. Ширяеву тогда не было и двадцати лет. Когда успел?

Пытался читать и писать каждый день, настраивался на поэтическую волну, но хороших строк можно по пальцам перечесть. Читать ленился, но постепенно список книг рекомендованных Владимиром сокращался. Почти каждое стихотворение «ремонтировалось» при его участии, и некоторые слова, подсказанные им, так и остались. Думаю, что книг у него намного больше, чем вы­шло под его фамилией. Набрал на компьютере и распечатал свои уп­ражнения в поэзии - вспомнилось, как он их читал, что подсказывал. Вот это его слово, а это - его идея, мысль, подаренная щедрым учителем. Когда встречалась оригинальная находка, Владимир не расхваливал, не восторгался, а как-то тепло произносил:

- Ну вот, о бабушке, ссстарик, ничего. Да, ничего. Учись на машинке печатать. Пока маловато... Рассказ пойдёт для газеты, но не твой уро­вень. Нет крепкого сюжета. Некоторые пишут и хуже, сейчас сложно чем-то удивить читателя, а надо. Всё давно писано и переписано, но ищи своё. Возьми в библиотеке Платонова и О. Генри. Учись, но не подражай. Хотя и подражать не вредно хорошему автору. Потом избавишься. Уче­нику художник доверял сначала краски растирать, где-то пейзаж рас­красить. Он невольно подражал мастеру. Была своя школа, направление.

Я невольно был очарован рассказами Платонова, подражал ему.

Иногда Владимир уходил в свои мысли, невзначай ронял слово. Не объясняя, какая связь между стихотворением и фразой: «Пока малова­то». Казалось, что не юноша сидит рядом со мной, а опытный литератор, уже прошедший ступени к мастерству. Как он мог предположить, что я не заброшу этого занятия, почему он был уверен, что графомания так далеко заведёт меня, что станет сопровождать всю жизнь? Для чего мне читать повести Гоголя, Иванова, Серафимовича и других авторов? Зачем он привозил переснятые рассказы Зощенко? Кто я для него? Не мог по­нять! Хотелось его удивить, оправдать трудом то время, которое он тра­тит каждый вечер, читая мои зарисовки, очерки, новеллы. Однажды у меня ро­дился иронический рассказик с запахом юмора. Владимир писал отлич­ные фельетоны - сатирические рассказы на злобу дня. Я невольно пошел за ним. Потянулся, как телёнок тянется за коровой. До­рожил его мнением. Сегодня, собирая всё, что представляет интерес, об­наружил, что подбирается цикл памфлетов, фельетонов, иронических зарисовок, сказок-притч, которые писались в разное время.

Теперь понятно, что Ширяев вёл свою литературную студию, а я был единственным, студийцем. Другой бы мог раз-другой поучить уму разу­му, а потом заниматься самообразованием: ведь заочнику нужно пере­читать за курс пару сотен книг.

Он собирал мои опусы, чтобы отправить на творческий конкурс в ли­тературный институт им. Горького, о котором я имел представление смутное. О поступлении не думал. Мой начальник, заместитель редактора газеты Г.М. Залесов по-доброму советовал вступать в партию, готовиться в уни­верситет, так как работнику прессы нельзя быть беспартийным, нельзя жить без высшего образования.

Решение каких-то бытовых задач для него не всегда оказывались про­стыми. Внимания на них почти не обращал. Помощь не принимал. Скрытным не был, но и не позволял, чтобы кто-то смог проникнуть в его мир. Он уезжал в Томск, приезжал через несколько дней. Об учёбе ниче­го не рассказывал. Привозил мне книги, магнитофонные записи. При­гласил как-то двух девушек Юлю и Лиду. Высоцкий им не понравился, но от ужина они не отказались. Через неделю мы пошли к ним в гости. Володя с девушками был галантен, не позволял вольностей, ни в словах, ни в действии. Они не были его музами. Он просто умел дружить, позво­ляя окружающим находиться рядом. Дружба была без каких либо пер­спектив, без намёка на флирт. Мне казалось, что девушки его не интере­суют ни в каком плане. Мы работали, вечерами учились, иногда выходили на берег. Доверительной дружбы, открытости, повторяю, у нас не было. Володя умел отгораживаться от привязанности, избегал её. Но даже после недомолвок находил время, чтобы как заботливый педагог, проверить мои знания и зафиксировать успехи, разобраться в огрехах. Постоянно он убеждал, что мне необходимо поступить в единственный вуз в Союзе, литинститут им. М. Горького,

Однажды я получил письмо из Москвы. Володя ока­зался рядом. На бланке отписка, которая сообщала, что я не про­шел творческий конкурс. Я понял, что это он, Ширяев отправил в институт мои стихотворения. Возможно, отправлял и свои.

- Не бери в голову, ссстарик. Повесть закончишь, пошли в двух экзем­плярах. Один экземпляр оставляй у себя в архиве. Поступишь. Сюжет нужно потуже затянуть. Хромает на обе ноги. О. Генри прочитал?

- Если на журфак?

- Нет смысла учиться тому, что ты скоро осилишь. Изучай жанры, пи­ши быстро и точно. Газета сушит стиль. Поработаешь года три, уходи. Поедем в Томск. Там Василий Казанцев, Сергей Заплавный, Станислав Федотов. Бывают семинары, совещания молодых.

Он был прав. Не послушался. Не ушел из газеты через три года. Отработал в «Заре Севера» пять лет, в «Колосе» - девять. Газетные штампы впи­лись в мозг, а умения от них уходить не выработал.

Приехал новый редактор Анатолий Иванович Липовка – фронтовик, педагог, удивительной души человек - говорил, что журналист, пришедший утром на работу без идеи, не журналист. Он перевёл меня литсотрудником, потом в старшие. Поставил заведующим отделом культуры и писем трудящихся.

Пишу рассказы, показываю главы будущей повести Владимиру. Опи­сываю работу в пожарном десанте. Ширяев морщится.

- Это же правда! С нами происходило это, - сопротивляюсь.

- Не годится. Всё распадается на отдельные рассказики. Читатель - охотник, должен идти по следу, который ты ему наметь. Давай думать.

Ширяев уехал. Полу­чаю письма и новые списки литературы. Ширяев звонит. Интересуется повестью, которая должна пройти кон­курс. Он работает репортёром в областной молодёжной газете. Обещает приехать, как только повесть будет готова. Торопит. Нужно отправлять в апреле. Ничего не читаю. Пишу на работе. Теперь литсотрудник отдела промышленности. План вытягиваю.

Обживаю рабочее место. Разбираю бумаги прежнего хозяина. Обнару­живаю три подборки стихотворений. Читаю. Автор - Владимир Ширяев. Оказывается «тренер» умеет плавать. Да как!

Владимир прилетает неожиданно. Кончились сорокаградусные моро­зы. Солнечно и радостно. Всю ночь болтаю, не давая ему знакомиться с рукописью. Он не изменился - задумчив и рассеян. У него задание. Беру командировку. Летим в дальний посёлок Степановку. На вокзале читает мои опусы.

Три варианта повести легли на бумагу. Один назывался «Письма Олега Ручьева». Молодого человека отправляют за «мелкую провинность» - ту­неядство - в тайгу на исправление. Читателю предлагаются письма, ад­ресованные девушке. Второй вариант тоже не имеет стержня: описыва­ются приключения выпускника школы, приехавшего из города к тёте в таёжный посёлок. Третий вариант (хранится в архиве института - так нам говорили, но у меня его нет): — тунеядец, спекулянт и форменный стиляга из столицы, получив срок за подделку икон, обретает новые ду­шевные качества, перевоспитываясь, становится отличным парнем. Па­рень он хороший, но его опутали и запутали - почти «Судьба барабан­щика».

Три дня живём в леспромхозовской гостинице. Нам никто не мешает. Ничто не отвлекает. Владимир советует отправить третий вариант повес­ти. Озабочен.

- Нужна большая доработка. Это черновик. Много сора. Выметай.

Записываю, какие статьи о редактировании нужно тщательно изучить. Понимаю, что он ожидал большего, но я не смог справиться с материа­лом, который задавил.

- Смотри на рукопись со стороны. Не старайся списывать точные порт­реты с ребят, с которыми дружил. Этого не стоит делать. Литература - не жизнь, а жизнь - не литература. Характеры должны быть выпуклыми, запоминающимися. Ты же читал много хороших повестей. Ничему не научился. Не призываю списывать. Студент-медик сначала препариру­ет трупы, чтобы знать и уметь.

Там, в гостинице, я предложил Ширяеву попробовать написать повесть вместе. Разработали сюжет. Выбрали круг персонажей. Композиция не нова, но показалось, если будет два автора, два стиля, два подхода - по­лучится интересно. Владимиру идея понравилась. Кажется, загорелся. Пишу все главы, посылаю ему, а он дописывает внутренний мир, переживания. Договорились.

Предполагалось сдать повесть в издательство через три месяца. Посы­лал еженедельно главы, получал в ответ замечания. Началась перепис­ка, растянувшаяся на многие годы.

Из своих глав на лекциях в институте (поступлю со второго захода, в 1974 году) напишу повесть, которая войдёт в первую книжку «Лесной по­жар». Но сначала повесть будет опубликована в альманахе «Алтай», ста­нет дипломной работой, Владимир, вероятно, не собирался писать про­зу, а подталкивал меня, стимулировал мой порыв. Свою часть повести не прислал.

Повести мои заметили. В дальнейшей моей литературной судьбе участвова­ли известные прозаики: Виктор Попов, Евгений Гущин, Иван Кудинов, Владимир Казаков. Получая вызовы на семинары молодых, старался свозить на обсуждения, селян, начинающих писать: Анатолия Мартынова, Ольгу Пархоменко, Екатерину Цывцыну, Татьяну Немову.

Получив от Владимира первый номер журнала «Горицвет», решаю, что нужно сделать подобное издание для провинциальных авторов. Запланировали из­дать номер, посвятив его юбилею А.Пушкина, наполнив материалами о жизни района и работами студийцев. Вышла интересная брошюра. Поя­вился опыт общения с типографией. Журнал назвали «Алей», зарегистрировав как периодическое издание

Когда выходила вторая книга «Что-то не так», Е.Г. Гущин, будучи секретарём алтайского отделения Союза писателей, «выбил» мне квартиру, но вмешались товарищи из системы культуры, где работал, сказали, что в Барнауле много писателей, а в Новоегорьевском тогда не будет ни одного, пусть Марченко работает там.

Докладывал в письмах Владимиру о том, что добился строительства краеведческого музея, что зарегистрировал общину православных хри­стиан, что начато возведение церкви, что оформил учредительные докумен­ты благотворительного фонда помощи детям, что нашел средства на по­купку оборудования для студии телевещания. Не всегда Владимир приветствовал мои начинания, предлагал вплотную заниматься своими повестями и рассказами.


Уяснил, читая стихотворения Ширяева, что нельзя укрываться за своей литературной две­рью, когда рядом бурлит жизнь, нельзя стоять, если кто-то попал в зону упавшего электрического провода.

Владимир Марченко.

Село Новоегорьевское

Алтайского края.