Реферат: Помню серый асфальт. Помню лужи у ног, а на них пузыри затяжного дождя

Скачано с www.dreamsinbooks.narod.ru


Автор-Lorette


Свои отзывы вы можете оставить здесь http://dreamsinbooks.0bb.ru/index.php?showtopic=232&st=0


КОГДА НЕВИННОСТЬ УМИРАЕТ

Пролог


Помню серый асфальт. Помню лужи у ног,
А на них пузыри затяжного дождя.
Помню строчки письма и тревожный звонок.
Одного в этот день я не помню – тебя.

Помню лица людей, равнодушный пейзаж.
Помню птиц, что кружили, о чем-то галдя.
Помню свет из окна. Он внезапно погас.
Одного в этот день я не помню – тебя.

Помню злость на грозу и сломавшийся зонт.
Чью-то фразу о том, что все хорошо.
И свой взгляд в никуда, на пустой горизонт.
Я не помню… не помню, как ты ушел.

Это легкий обман, это счастье взаймы,
Светлый дар помнить то, что спасает губя.
Помнить листьев пожар. Помнить сладкое: МЫ.
Одного в этот день не упомнить - тебя.


Lady Fiona


Тот вечер навсегда врезался в память Юлии расплывчатым мутным пятном, влажным и соленым от беспрестанно льющегося дождя и ее первых взрослых слез. Будто только вчера она повернула голову на звук открывающейся двери, безо всякого желания потянулась, чуть приоткрыв затуманененные воспаленные глаза. Натолкнувшись на безразличный взгляд, мама неодобрительно поджала тонкие губы и исчезла в дверном проеме. Как сквозь толщу воды, до Юлии донеслось недовольное бормотание, мол, начался новый симестр, дел по горло, и нечего валяться на диване, не известно почему делая вид, что мир рухнул. Юлия вновь закрыла глаза и провалилась в окружающие ее ощущения. Сквозняк с улицы кое-как умудрился просочиться сквозь оконные щели и теперь легонько теребил длинные шторы. Неприятная дрожь, что тебе слизкая холодная гусеница, скользнула вверх по позвоночнику и исчезла где-то в застенках неотвязных мыслей. Юлия устало передернула плечами, поглубже закуталась в старую спортивную куртку и повернулась, подпирая рукой голову, которая, казалось, вот-вот лопнет от боли. По стене плясали изогнутые тени, причудливо переплитаясь с выцвевшим рисунком старых, знакомых с детства обоев. Юлия так и не позволила их переклеить - никогда не любила перемен в своем маленьком мирке. Здесь, дома, хотя бы относительно тепло и уютно, а снаружи такое светопредставление… Небеса за окном дико скалились крутыми изгибами бледно-желтых вспышек молний и жалостливо изливали свою скорбь по уплывающей мечте холодными крупными слезами октябрьского дождя. Ничего не хотелось, жалеть себя – и то не было сил. Только на ум снова и снова приходили строчки заежженой до скрипа в ушах и уже давно не модной песни:

Пустой вогон метро, последний поезд…
Как быстро все прошло у нас с тобою…

Память мелочно закряхтела, заерзала в глубинах сознания, словно мифическая химера, по любимому определению профессора N, короткими рывками выталкивая наружу самые болезненные воспоминания, а вовсе не те, которые хотелось…
Чистые, как небо, как слеза, глаза, такие серо-синие, что им нельзя не поверить. Такие коварные в своей невинности, завлекающие чистотой, что от них нельзя отвернутся.
Золотисто-красный лист на ладони, чуть слышный вдох, шальная улыбка.
Поцелуй на выдох и резко брошенное слово, которое обрывает очарование момента.

Мой печальный мальчик!
Я все еще вижу твое лицо, по-детски широко распахнутые серые глаза и растрепаные волосы, я слышу твой ироничный смех и ощущаю легкие прикосновения. Ты соткан из противоречий, как маленькая вселенная с миллиардами ярких сверкающих звезд и зияющими пустотами черных дыр. Не человек, а изваяние из темного острого камня, ветра, песка, холода и слепящего света. В тебе, мой любимый ненавистный мальчишка - и благородный потеряный Артур, и еще Ланселот, который переносил меня на руках через лужи, и Мортред, который не задумываясь совершил подлость, ударив исподтишка – и по самому больному. Предательство… Или необходимость? И обязательно злость на себя. …Я сама виновата!

Как быстро все прошло у нас с тобою…

До этого дня Юлия никогда не плакала. Рожденная под знаком Льва, Юлия считала себя сильной и презирала слезы. А в тот вечер природа плакала вместе со ней. Оплакивала ее, неразумную Юлию, которая раскрыла и поняла свое сердце слишком поздно. Бешеный страх потерять себя, добровольно и без остатка раствориться в другом человеке прочно заковал сердце в ледяной панцырь, который было не под силу растопит даже теплому дыханию зарождающегося чувства. Юлии не простить себя за то, что не хотела любить как все, Юлии не простить его за то, что он так легко с этим согласился. Первая любовь, даже влюбленность, если хотите – все таки самое жестокое чувство на свете. Особенно если сама её разрушаешь. Сама ли? Всегда проще перенести вину за разрушенное в необдуманном порыве на другого человека. Или наоборот, легче молча страдать, украдкой смахивая злые слезы, проклинать себя на чем свет стоит, поминутно обзывать дурой и не искать ответов на трудные вопросы?

Юлия не знала. Слишком мало она еще прожила на свете, слишком егоистично принимала подарки судьбы, слишком щедро дарила ему чувства и мысли, поцелуи и упреки. Всего в ее первой и короткой любовной истории было слишком!
Когда-то в очередной дещевой книженке pocket-формата Юлии бросилась в глаза строчка о том, что молодые сердца от боли не разбиваются, они лишь становятся крепче. Что нас не убивает, то делает сильнее. Как это ни печально, но даже в подобном насквозь фальшивом пафосе можно найти крупицу грустных и горьких простых истин! Конечно, в реальной жизни растоптаное сердце вовсе не орошает гулкую пустоту дребежжащим скрежетом хрустальных осколков, а в груди не зияет кровавая рана от невидимого, всегда нежданного, предательского острия случайной измены, но так ли это важно, если гадюка ненависти и презрения к себе уже прочно сплела гнездо под сердцем. Она шипит, извивается, пускает яд в кровь, заставляя в бессилии кусать губы и впиваться ногтями в ладони. В одном книжки определенно правы: это больно. Юлии еще никогда не было так больно. То есть, конечно было, но то была другая, режущая боль, рвущая на части, кромсающая и хлесткая, как удар бича, а эта – тупая, тугая, сплетеннная из черной нитки сомнительных заблуждений, красной ленты любви-ненависти и синей – одиночества.

Синей, как его глаза.
Красной – как мои губы, зацелованные им до сладкой дрожи, до небытья, до стыда и воскрешения в этом стыде.
Нет и не было черной нити. Она не материальна, она не существует, только отбрасывает тень в моем воображении.
Дорога в ад вымощена благими намереньями. Красками и звуками последних сентябрьских дней протоптана ухабистая тропа в мой персональный ад без дна, без солнца, без конца и края, без него. Что поделаешь, иногда ничто так не отображает реальность, как набор литературных банальностей.
Если долго смотреть в бездну, бездна посмотрит тебе в глаза... а у моей бездны чистые синие глаза. Светлые, как туман, первый поцелуй, робкий солнечный луч на стене и сказка со счастливым концом. Но у нас уже не будет счасливого конца.

Глаза закрываются, искусно пряча за завесой густых ресниц то, чего уже не выразить словами. Народная мудрость гласит, що слова – это серебро, а молчание – золото; день за днем мы щедро проливаем друг на друга потоки удущающей тишины, наполненной непонятными импульсами, тревожными двусмысленностями, покорно подставляем головы под этот огненно-кровавый дождь золотых стрел с отравленными наконечниками, купаемся в нем и мучаем друг друга неизвестностью, скупясь лишний раз одарить душу дорогого человека серебристым звоном искреннего признания. Мы заостряем внимание на глупостях и пустяках, не щадя пируем и злобствуем над мелкими недостатками близких, любимых, возможно, единственных, намеренно пропуская мимо ушей самые важные вопросы. Надеясь, что именно эта связь случайна, временна, а та самая, решающая встреча все еще впереди, мы тратим драгоценное время попусту, так и не решаясь дать своему теперешнему избраннику честный, идущий от сердца, а не от разума ответ и произнести вслух три самых простых, самых главных слова, способных изменить нашу жизнь. Подчас мы так и не находим в себе смелости рискнуть, броситься с головой в незнакомый омут и, пока не поздно, швырнуть насмешку в лицо этому несправедливому, циничному миру, сделав шаг навстречу своей судьбе, не оглядываясь назад, на прошлые победы, ошибки, промахи и неудачи, не сравнивая и не ища подвоха. Вот так и теряется последний шанс вычеркнуть из сердца и памяти, выдернуть с корнем, завязать мертвым узлом и до тла выжечь черную нитку сомнений, пока она не поглатила весь хрупкий узор отношений.

Холод в доме, холод на душе. Молчание в трубке, молчание в сердце.

Только дождь за окном не молчит. Он знает: когда-нибудь Судьба соеденит и снова разведет нас двоих, что расстались так внезапно под бурную симфонию природы, меня и тебя, на случайном перекрестке, бросит в волны житейского моря, завертит, закрутит, обнулит юношеские страсти и принесет новые, а потом, на очередном пике вынесет к одному островку –нашему островку воспоминаний с печальным названием. К памятнику тому, чего не было, но могло бы быть, где-то и как-то поведи мы себя иначе. И тогда останется лишь строить догадки о том, какого это – вновь заглянуть в единственно любимое лицо, прочесть на нем немую мольбу, наконец откликнуться на нее, улыбнуться одними глазами и повернуть жизнь вспять, вернув туманной вечности впустую прожитые дни без своей избранной свыше половинки. Но будет уже слишком поздно. Время – не только лучший лекарь, но и неумолимый страж, оно заставляет своих пленников вновь и вновь передвигаться по замкнутому кругу угрызений совести, пока они не признают свои ошибки, и прежде всего – перед собой. Но даже тогда, когда кажется, что путь к счастью отрезан неверными нелепыми решениями, а любимый человек навсегда потерян, нужно жить, любить и надеятся. Надежда не умирает! Она парит высоко в небе, там, где перекрещиваются миллионы путей во Вселенной, где рождаются звезды. Где рождается будущее! А еще – надежда всегда в сердце. У надежды необъятные крылья и большие прозрачные глаза. Сине-серые глаза…

В конце концов, выпрыгивая в окно, уже не стоит закрывать его за собой, потому что всегда есть кто-то, кто в последний момент схватит тебя за руку.


Глава 1 На острие Судьбы чужой

Делись со мною тем, что знаешь,
И благодарен буду я.
Но ты мне душу предлагаешь;
На кой мне чёрт душа твоя!..

М.Ю. Лермонтов

Невинность умирает ежеминутно, ежесекундно, с каждым новым вздохом, необдуманным словом или поступком, с каждой новой насмешкой, которая достигла цели. Нежеланный поцелуй, случайный взгляд, летящий шорох шагов, переплетение рук – это разрозненные осколки нашего жизненного пути, лестница в небо, а может быть в ад. Невинность и чистота души, этот бесценный дар уходящего детства, гибнет от соприкосновения с другими душами, пропитывается чернью порока, завистью, лицемерием – и безнадежностью. Когда невинность умирает, в сердце не остается надежды, только пустота, полое вместилище для сильных страстей, которые так похожи на ветры в пустыне – жаркие, зыбкие, неистовые, далекие от созидания и жадные до разрушения. Когда-то я слепо наслаждалась призрачным счастьем первой любви, в глубине души верила в счастливую сказку о Спящей красавице, хоть и убеждала себя в обратном. Но чем выше и дольше мы парим в розовых небесах мечты, тем больнее падать камнем в холодные воды реальности. В семнадцать лет, когда еще не знаешь горя настоящей потери, все кажется трагедией, кажется, что от этой боли уже никогда не избавиться…никогда… Ведь она – как проклятье. Но я была настолько слепа и жестока в своей боли, что наградила этим проклятьем еще одного человека, убив невинность и свет его чистой, прекрасной души.
Иногда душными безлунными киевскими ночами мне все еще снится то шалое лето, когда волны небрежной лаской обволакивали крутые изломы скал, а глубокая южная ночь так и сочилась искушающей тьмой, влагой, хороводами звезд в вышине и вязким запахом поздней акации. На губах – соленый привкус моря и взрослой любви. Для меня это ново, непривычно, приятно и немного страшно. Я прислушиваюсь к себе, лениво отгоняя грустные мысли. Стас нежно обнимает меня, сухие губы касаются моей макушки, а сердца бъются в унисон. Пологий, обманчиво песчаный берег тих и безлюден, только его и мое затрудненное дыхание разрезает молчаливые краски полуночи. Я слепо вглядываюсь во тьму, словно надеюсь открыть некие невидимые глазу горизонты, которые можно ощутить лишь дав волю инстинктам, тем мыслям и желанием, которым нет места при свете дня. Легкий ветер доносит с гор ароматы сухих терпких трав, опутывает таким желанным дурманом вседозволенности, свободной от годами взлелеянных принципов и глупых предрассудков. Нет больше ни правил, ни строгости воспитания, нет ни завтра, ни вчера, только ночь и песок, маленький уголок посреди большого мира, где чувства свободно дарят и свободно принимают. Где-то там, на западе, упругой дугой въются древние холмы, волной перетекающие в горную кряду, где в изъеденных временем скалах искрятся мерцающие осколки гранита и розового кварца. А совсем рядом, стоит лишь протянуть руку, плещется тихое море – ледяное и теплое, бескрайнее и бездонное, отливающее глубокой манящей синевой, тревожной зеленью и серебром. Синевой и серебром…
Внезапно накатывает острое чувство неправильности происходящего, кровь молотом отдается в висках. То самое пресловутое “вчера” все-таки находит лазейку в моем одурманенном сознании, отравленной стрелой проникает в мозг, сразу и больно разрушая нечаянный обман сердца. Куда-то проваливается, пропадает вся внешняя красота мира, теперь я ощущаю только узловатую шероховатость вязаного покрывала и удушающую тяжесть чужих объятий. Чуть приподняв голову, я смотрю на парня рядом со мной, на его легкие светлые волосы, которые сливаются с ночной чернотой и не чувствую ничего, кроме усталого удовлетворения. Нет больше ни нежности, ни умиротворения, только злость на себя и острое желание вернутся в пансионат. Я резко поднимаюсь, рывками собираю свою одежду. Стас встрепенулся, неуверенно протянул:
- Солнышко, чего же ты?
Я отворачиваюсь, спиной чувствуя его потерянный взгляд, полный наивной укоризны. Зачем?.. У каждого из нас свое чистилище и мы ступаем по нему, кто-то – бережно и осторожно, кто-то - рывком, бегом, стремглавь, оставляя в собственном сердце и чужой судьбе ожег затаенной боли. Как объяснить этому доброму, нежному, ранимому мальчику-мужчине, что будь его темно-синие, цвета грозового неба глаза чуть светлее, полные такой для меня родной, такой ненавистной серебристой серости и весенней синевы одновременно, я бы обернулась и раскрыла ему объятия?.. И губы в губы, рука в руке мы бы снова упали в этот влажный песок, оставляя на нем глубокие борозды взаимных восторгов, когда соль на коже не смешивается с солью непролитых слез. Но не сейчас, не теперь, не с ним. Не с моим случайным возлюбленным, который, сам того не зная, занял чужое место. Не важно… Все неважно! Пока не важно...
Стас быстрым движением поднялся на ноги и, нежно, но твердо сжав мои плечи, развернул к себе.
-Не бойся, любимая моя, моя девочка! Я люблю тебя… и всегда буду любить…
Бывают моменты, когда сияющий розовыми парусами корабль любви кажется Титаником, гордо плывущим в ледяное сердце Арктики на встречу своей гибели. Я едва справилась с желанием вырваться из кольца его рук. Слушать ласковый шепот было невыносимо. Стас, воплощенная искренность, с легкими светлыми волосами и наивными голубыми глазами, стал оказывать мне знаки внимания, как только узнал, что я “свободна”. Давние знакомцы по университету, да еще и студенты одного потока, мы достаточно тесно общались, я чувствовала к нему определенную симпатию, поэтому и не возражала против его ухаживаний. После внезапного и болезненного разрыва с Вадимом, когда стало ясно, что он не вернется, всякого рода амуры были мне глубоко противны, но Стас выглядел таким милым, таким безобидным и понимающим. Он никогда не навязывался, но всегда был как бы при мне, и это льстило. А потом наш профсоюз расщедрился и выдал дюжине активистов путевки в какой-то лагерь на ЮБК. Я не хотела ехать, но мама настояла, мол, ты, доченька, так перенервничала, устала за этот год, тебе надо отвлечься. Эх, мама, мамочка, знала бы ты, как я развлекалась… Эти невеселые мысли вызвали у меня мрачную ухмылку, но спасительный звездный свет разгладил, распрямил, смягчил острые углы, и Стасу эта горькая гримаса показалась робкой улыбкой, вызванной его неуклюжими попытками успокоить. Стас облегченно вздохнул и привлек меня к себе. Я больше не сопротивлялась. Что ж, люди склонны выдавать желаемое за действительное, каждый видит только то, что хочет видеть, словно в глаза и сердце проникает осколок зачарованного зеркала, как в сказке о Снежной Королеве. Вот только сказочное зеркало искривляло и уродовало, а зеркало души Стаса облагораживало настолько, что хотелось заметаться, завыть, закричать: “Присмотрись! Я не такая!!!”. Стас ведь думал, что соблазнил меня, а я позволили ему это по неопытности. Он относился к любви во всех ее проявлениях так серьезно и по-джентельменски, он, чудной, чувствовал свою ответственность за эти несколько часов. Но этот светлый парнишка ошибался. Я вполне осознавала, что делаю, без лишних красивостей и глупых заверений в вечной любви. Поэтому, когда Стас вдруг начал нести романтический бред, на мой взгляд, совершенно излишний и несуразный, я едва удержалась, чтобы не послать к черту и его самого, и его наверняка фальшивые откровения. Однажды я уже слышала все это, поверила не глядя и обожглась. Мне просто расхотелось любить снова. В конце концов, не всем дано слушать музыку любви, кто-то умело заменяет ее инстинктивной симфонией желания. Вот и я решила примкнуть к этой симфонии, успешно поставив последнюю “галочку” в своем “взрослом образовании”. Стас был мне приятен, но не более. Если не ОН, то какая разница, кто… А я так устала мучиться! Я прикрыла глаза и прижалась щекой к влажной щеке Стаса. Нам с Судьбой не надо спорить, нам ее не переспорить… Не замедлить! Не ускорить?!


Дни шли за днями, водными кругами гарцуя по стремительно меняющемуся рисунку поверхности жизненного потока. Как ни странно, с каждым новым днем мои терзания теряли голос, а вместе с ним – и власть. Их смыло, затопило, с невиданной, недюжинной силой потянуло на дно души огромной, как Медведь-гора, горячей, как головешка, волной нежности, который окружил меня Стас. Я не возражала, я словно провалилась в блаженное бесчувствие. Хотя, нет, пожалуй, бесчувствием мое состояние назвать нельзя. Кровь начинала кипеть от удовольствия, когда, прогуливаясь со Стасом по пляжу рука об руку, или сидя обнявшись в столовой, или в шумной компании однокурсников, я ловила завистливые взгляды девченок. Еще бы, мне было чем гордится, Стас не только и не столько отличник и любимец преподавателей, он - очень видный парень, и многие хотели бы оказаться на моем месте! Особенно – Анька Семихватова, которая полностью оправдывала свою фамилию по части наук, отчаянно отставая только в одной – в исскувстве общения с противоположным полом. Это девченка меня ужасно раздражала, и про себя я даже дала ей кличку – Мышара. Приземистая, тощая, одетая добротно, но невпопад, с бесцветными волосами, завязанными в неизменный хиленький хвостик, и мутными светло-синими глазами, Анька и впрямь напоминала мышь. Ее наградили путевкой за победу в очередной олимпиаде, и нахалка не упускала возможности показаться Стасу на глаза, даже когда стало очевидно, что мы стали парой. Но ей определенно ничего не светило, потому что тогда Стас был мой – и только мой. Мне доставляло огромное удовольствие дразнить Аньку, теснее прижиматься к Стасу и влюбленно заглядывать в его глаза, когда я была уверена, что она на нас смотрит. Стас как будто ничего не замечал, все его внимание и время поглащалось мной, пахло мной, было мной. Он подарил мне тихую надежную любовь и покой, в которых я так нуждалась, а когда не лучшая часть моей натуры просыпалась от летаргического сна и мне становилась скучно в этом сахарном раю, я находила средства себя развлечь – и Мышара, само собой, была не последней в списке.
Через неделю мы со Стасом вернулись в Киев и обнародовали свои отношения. Его друзья вполне искренне улыбались и желали нам счастья, мои подруги вопросительно переглядывались и в легком недоумении пожимали плечами. Только Карина, моя ближайшая подруга, набралась смелости открыто заявить: “Что за глупость ты делаешь, это же совершенно не твой тип! Тем более после Вадима…” Теперь была моя очередь неопределенно пожимать плечами. И почему я вечно должна кому-то что-то объяснять? Это моя жизнь, что хочу, то и делаю! И родители впервые за долго время не нудят, довольны, что я встречаюсь не с каким-то, как они выразились, рисковым баламутом, а с “приличным” парнем. Эти и не только аргументы, помноженные на вполне непрозрачный намек не совать свой нос куда не следует я и выдала Карине. Она закусила губу и промолчала. А потом наша дружба как-то сама собой сошла на “нет”, ограничиваясь сухими приветствиями при встрече и редкими телефонными звонками…
Сентябрь засеребрился первыми осенними дождями, покрыв мерцающей влагой ржавые крыши домов, затертый гранит бульваров и мраморные ступеньки Университета. Веселая мозаичная чехарда студенческих будней поглотила меня без остатка, вытравив грустные мысли. Среди друзей и едва знакомых, среди кучи неважных дел и веселых тусовок я чувствовала себя прекрасно, я заряжалась чужой енергией и дарила свою. Все было какбы внове: медвежьи тиски дружеских объятий Андрюхи Гнатова и пошлые шуточки Димки Тарасова, от которых веяло легким флером сигарет его высоченной крашеной блондинки Татьяны, обаятельная улыбка Насти Германовой, скрывающая планы покорения очередного доверчивого сердца, сдержанное здравомыслие Карины, а среди всей этой кутерьмы – синие-синие, полные нежности глаза Стаса… Даже нудных профессоров и приторно-назойливых одногрупниц, которые обычно не вызывали во мне ничего, кроме раздражения, было приятно увидеть, услышать, так как ни одна картина не может быть технически правильно выполненной без тени и черных мазков. Я даже готова была броситься на шею Аньке – Мышаре, увидев ее в соседней аудитории, но вовремя осадила себя, представив, как это может выглядеть со стороны. Приятно все-таки, когда все возвращается на круги своя. Я вновь почувствовала себя нужной, невозможно активной и трудоспособной до безобразия. Я стала собой!
…Время легко струилось сквозь пальцы, постепенно унося с собой эйфорию от повторного узнавания моей собственной жизни. Словно бы сговорившись с унылой серостью за окном, учеба потянулась муторной чередой, правда, щедро разбавляемой пропущенными парами и коллективными отработками тварей - “хвостатых”. Мы учились, прогуливали, устраивали вечеринки и страдали от приступов похмелья. В таком давно заведенном порядке и проходила моя студенческая жизнь. Конечно, полностью забыться мне удавалось не всегда, ведь универ – большая деревня, где самые нежелательные встречи происходят как по заказу, а слухи рождаются и передаются с поразительной скоростью. Время от времени до меня доходили новости о новых увлечениях Вадима, но это были маленькие уколы, которым я не позволяла просочиться сквозь защитный кокон вечной занятости. А еще у меня был стальной щит, и этим щитом был Стас. Я оборачивалась им, как одеялом, как ласковым шелковым морем. Мы стали не просто хорошими друзьями, казалось, нет на свете людей ближе. Мы ходили в кино на пошлые комедии и модные ужастики, громко смеясь в самых страшных местах и удивляя друг друга напускной серьезностью в самых пикантных. Мы вместе писали контрольные и давали преподавателям опасные своей искрометной дерзостью клички, ловко подмечая малейшее отклонение от образа “ученого монстра” (ну или “монстрика”, зависело от индивидуальных качеств объекта). Мы объедались дешевым фаст-фудом в ближайших пищевых источниках, пугали нахохлившихся голубей на Контрактовой площади и с поразительной настойчивостью лазили по недостроенным этажам высоток, намеренно игнорируя кричащие указатели “Посторонним вход воспрещен”. В туманную погоду мы бороздили седой от вековой изморози Днепр на маленьком частном катерке и любовались золотой короной куполов на Правом берегу. И все это было замечательно, интересно, уютно, но… не волнующе. Хотя весь универ, нет, больше, вся моя семья и сам Стас были уверенны, что мы встречаемся, но только мне была известна печальная правда. Мы встречались в буквальном смысле этого слова, но были скорее друзьями, чем безумно влюбленными, не было искр от простых прикосновений пальцев, страстной пылкости во взглядах и еще чего-то. Не хватало авантюры! Ибо под высокопарным местоимением “мы” обреченно угадывалось всегдашнее доминирующее “я”. Идеи всех наших развлечений, проделок и похождений принадлежали мне, и только мне. Это я, изумляя прохожих, с диким воплем “Марс атакует” пугала голубей и вечерами тащила Стаса любоваться закатами со строек, это я не стыдясь дрожала сердцем от прельстительных, завораживающих красот родного города и осмеливалась колко нарекать преподавателей! Стас был вторым в нашем дуэте, пассивным началом, он просто соглашался со мной, не спорил и не перечил, лишь монотонно предостерегал, если мне в голову приходило что-нибудь совсем уж дикое. Сейчас я думаю, что нуждалась в ком-то, чья воля была бы сильнее моей, чия страстность могла бы поджечь мир, чей азарт – заставить мою гордость танцевать на углях этого безимянного пожарища. Стас же оказался спокойным, благожелательным и невероятно, просто до безумия предсказуемым! Ему были чужды такие качества, как склонность к интриге и нарушению правил, опасный огонь в глазах и безуминка в поступках. И еще – с той ночи мы больше не были близки. Стас не настаивал, проявив свою знаменитую джентельменскую выдержку, а я… Я просто ждала. Если бы хоть раз, вместо того чтобы просто идти рядом, робко держа меня за руку, Стас забыл обо всем, схватил меня посреди улицы, закружил в приступе отчаянного веселья и зацеловал до одури, до боли в губах, возможно, что-то бы изменилось в моем отношении к нему, и ветхое, пустословное, хотя и вполне дружеское “мы” приобрело бы другую, более трепетную окраску. Но в наш прогрессивный век Стас был либо недостаточно решителен, либо слишком старомодно воспитан для столь открытого проявления чувств. В ту далекую летнюю ночь доносившееся с моря лихой ветер и татарские народные песни, подхваченные местными жителями, бисеринки винных капель на губах и мои отчаянно зовующие глаза что-то освободили в нем, и мне на миг показалось, что, отняв оригинал, Судьба позаботилась отдать мне зеркальное отражение желанного до невозможности образа. Тогда я действительно верила, что смогу войти в одну реку дважды. Но, увы, парнишка с мечтательными глазами влюбленного поета, светочем надежды в сердце и немного разбойничей манерой, так похожий на мою светлоглазую мечту, принадлежал душистому крымскому берегу, да там и остался, растаял в пахнущей акацией и кипарисами сочной южной ночи. В Киев вернулся другой человек, такой привычный всем Стас, приветливый, дружелюбный и надежный, как скала, но закованный, как в железный панцырь, в правила приличия. А может, потому и надежный, что закованный, как знать… Ибо на собственном горьком опыте я знаю, что нет крепче цепей крепче, чем те, которые мы выковываем себе сами!

…Новый Год прошел как-то смазанно, компания мне совсем не понравилась – общажные заученные тосты, непонятные ужимки и хмельные улыбки гостей вызывали стойкое отвращение и желанье убраться подальше. Стас со мной не было, он уехал в свой родной город к матери и обещал вернуться только к екзаменам. Это меня чертовски разозлило, ибо самый яркий праздник в году он должен был провести со мной, своей любимой девушкой! Стас, конечно, тысячу раз извинялся и предлагал мне ехать с ним, но эта была скорее дань приличиям, чем искреннее предложение, и я гордо отказалась, сославшись на то, что по отношению к его маме “это неудобно”. Согласись я, такая поездка могла бы быть расценена как официальный намек на что-то серьезное, поэтому в коем веке я решила не рисковать. Скучно мне не было – сессия с мрачной неизбежностью ближущегося конца света затемнила мой горизонт. Но я, как ни странно, была этому даже рада – подготовка освобождала меня от обязанности здесь и сейчас распутывать тугой клубок, в который как-то незаметно превратилась моя жизнь. Окружив себя книгами и стараясь не думать ни о чем постороннем, я чувствовала себя вполне защищенной от тонких сложностей наших отношений – этих подводных камней, которых становилось все больше. Тесты здорово подпортили мне нервы, и, хотя бой за зачетку я выдерживала с честью, пообыкновению срывала зло на близких людях. Любой пустяк мог вывести меня из себя, я все время злилась и раздражалась, разве что не рычала на окружающих, но в основном, конечно, от приступов моего дурного настроения доставалось Стасу. Он терпел, выжидал, принимал на себя жалящие удары всей язвительности, на которую я только была способна. О близости физической не могло быть и речи, ибо я хорошо постаралась, намереваясь разрушить нашу и без того хрупкую духовную гармонию. Зная, что мне все сойдет с рук, я совсем разошлась, вела себя, как избалованный ребенок, капризничала и пакостила напропалую. В дождь я посылала Стаса за белым шоколадом, и еще ныла, если мне не нравилась упаковка (где Стас умудрялся покупать белый шоколад с зарисовками советских времен, я так и не узнала). Я куда-то засовывала его учебники, пачкала конспекты и грубила его бабушке, когда Стас не подходил к домашнему телефону. В три часа ночи я слала ему глупые, лишенные смысла СМС-ки, прекрасная зная, что в отличии от меня, урожденной “совы”, он был “жаворонком” и наверняка спал. Стас храбро сносил все мои издевательства. Он не забирал у меня свои книги, не кричал и не топал ногами, и даже отвечал на мои ночные послания, причем вполне трезво и обстоятельно. Но от этого я злилась еще больше! Стас оказался таким замечательным, добрым и чутким, а я – злой, испорченной девченкой, и я чувствовала какую-то странную, дикую потребность хоть раз вывести его из себя, свести к нулю его знаменитое терпение и показать свою истинную природу, тем самым уровняв нас в слепой злобе и бессилии по отношению друг к другу. Мне даже в голову не приходило, что Стас не претворялся : его истинное лицо все время было передо мной, а то, что я пыталась вызвать в нем – только отражение моего собственного безрассудства… К тому же, если раньше Стас занимался исключительно мной, моими желаниями и потребностями, то теперь его сильно отвлекал какой-то проект по специализации, да еще и с клушей Семихватовой в роли ассистентки! Это взбесило меня окончательно! Я понимала, что в этом не было его вины, только “легкая рука” преподавателя, но я так сильно искала, к чему бы придраться, что не разбирала правых и виноватых. Я бесновалась, Стас молчал…
Так и получилось, что мы стали отдаляться друг от друга. Я, которая большую часть своего времени в универе проводила в паре со Стасом, теперь вообще постаралась поменять круг общения. Я – не тот человек, который может долго находиться в одиночестве, а день за днем проводить в компании, где все знают или догадываются о наших разногласиях... Короче говоря, так уж вышло, что особенно я сдружилась с Милой Солнцевой, старостой соседней группы и активисткой нашего парламента, которую я знала уже не первый год. Милка, с ее миниатюрностью, шальной зеленью глаз в цветастой раме огромных очков, огненно-рыжими вихрями кудряшек и неизменными веснушками на остреньком носике и впрямь напоминала маленькое проказливое солнышко, а ее уникальная способность отвечать анекдотом на любую жизненную ситуацию очень удачно развеивала мою хандру. Мила обожала быть в центре внимания, жизнь вокруг нее цвела и кипела, а это очень импонировала моему собственному характеру. У нас с Милой была куча общих знакомых и воспоминаний, что как-то само собой вылилось в приятную девичью дружбу. Мы стали много свободного времени проводить вместе, точнее говоря, втроем – я, Мила и Маша. Среди Милиных знакомых было много ярких интересных личностей, поэтому меня всегда удивляло, почему именно Машу Шелестову она считала своей лучшей подругой. Маша - невысокая изящная шатенка с пустыми голубыми глазами и немного инфантильным выражением лица, явно не одна из тех, в след кому с треском поварачиваются мужские головы, но достаточно миловидная. Но, как известно, не во внешности дело. Не было в Маши особенной остроты ума или ангельской доброжелательности - никакой изюминки, того, за что Милкин близорукий, но очень проницательный глаз выделил бы ее из толпы. Спрашивать мне было неудобно, поэтому, иной раз потягивая молочный коктейль в буфете и разговаривая с девченками о вечном, т.е. о парнях, я продолжала теряться в догадках. Так получилось, что ни у Миллы, ни у Маши не было постоянного кавалера. Милка, как она весело отшучивалась, была “слишком шумная для одного и слишком маленькая для многих или наоборот”, а Маша, как и многие мои ровесницы, находилось в поиске. Иногда в жизни моих приятельниц мелькали ухажеры, что являлось непременным предметом обсуждения, но все это было несерьезно. Меня, учитывая срок отношений со Стасом, считали почти что “мужниной женой” и шутя намекали, что мне, наверное, не интересно, у кого, что и как, но ничто женское было мне не чуждо и я с удовольствием поддерживала эти разговоры.
Как-то само собой получилось, что каждую пятницу после пар мы проводили несколько часов в маленьком ресторанчике через два квартала от универа, и беспечно болтали о том о сем, или, точнее говоря, о тех, о сех. Иногда к нашей компании присоединялась Лера – тощая, как жердь, с мелко обгрызанными ногтями, а главное - первая сплетница. Эту личность я терпеть не могла, ибо всем было известно, что с подобной грымзой лучше не связываться, если, конечно, не желаешь на следующий день узнать о себе свежую новость, причем из третьих рук и отнюдь не приятную. Я ни в коей мере не боялась ее злобного языка, но Мила как-то шепнула мне, что держит ее возле себя для того, чтобы знать все новости. Не желая портить Милке удовольствие, я мужественно терпела ее бестолковые замечания и грубые шуточки, которыми она на удивление быстро “заразила” и Миллу, и Машу. Однажды Лера даже заикнулась было, как у нас со Стасом в сфере интимной жизни, но я так посмотрела на нее, что нахалка быстро замолчала. Как-то незаметно постоянные разговоры о диете, моде, парнях, парнях и парнях начали навивать на меня скуку. Если быть абсолютно честной, все чаще ко мне возвращались воспоминания о шумной пестрой компании, где каждый был яркой личностью сам по себе, а вместе мы составляли и того более потрясающее в буквальном смысле зрелище. Ребята не понимали моего поведения и объявили молчаливый бойкот. Но самым мучительным оказалось не это! Душу странно будоражили мысли о наших со Стасом походах в точки общепита, о том, как я уплетала пиццу за обе щеки, не подсчитывая калории, а он молча улыбался и просто держал меня за руку, пуская по венам живительное тепло. Стас никогда не портил мне аппетит глупой трескотней, это я знала абсолютно точно. И это была только верхушка айсберга… Часто рука сама тянулась набрать его номер и назначить свидание, но моя гордость злобно шипела, что Стасу его научные изыски дороже меня и нужно подождать, пока объявится сам; мобильник так и оставался на дне сумки.

В конце января случилось непредвиденное – я свалилась с тяжелейшим гриппом и на три недели выпала из жизни. Первое время девченки, конечно, звонили, участливо вздыхали в трубку, но быстро сбивались с нужной тональности и начинали путано излагать все университетские новости, захлебываясь от восторгаГлава 2. ВЗРОСЛАЯ ОШИБКА


Лестница в небо,
А, может быть в ад.
Запах весны и шумящее море.
Лестница в прошлое.
Ввысь и назад.
А если паденье?
Ну, что ж. ЭТО стоит.


Lady Fiona

Хрупкая длинноволосая блондинка в розовом вельвете мягко откинулась на спинку удобного кожаного кресл