Реферат: руководитель художественной самодеятельности, Он же – комиссар третьего ранга товарищ Домовой

Андрей Озолин Пушкин и все, все, все…

Действующие лица


Памятник Анне Андреевне Ахматовой,

Он же – товарищ Птицын,

Он же – Птица


Памятник Александру Александровичу Блоку,

Он же – товарищ Князев,

Он же – князь Петр Андреевич Вяземский


Памятник Сергею Александровичу Есенину,

Он же – товарищ Крестьянинов,

Он же – крестьянин


Памятник Владимиру Владимировичу Маяковскому,

Он же – товарищ Нянин,

Он же – няня Арина Родионовна


Памятник Александру Сергеевичу Нерукотворному,

Он же – Абрам Соломонович Кукушкин,

Он же – Александр Сергеевич Пушкин


Третий – руководитель художественной самодеятельности,

Он же – комиссар третьего ранга товарищ Домовой


Первый – первый помощник руководителя художественной самодеятельности,

Он же – комиссар первого ранга товарищ Анчуткин


Второй – второй помощник руководителя художественной самодеятельности,

Он же – комиссар второго ранга товарищ Михрюткин


Действие первое


(По центру, в глубине сцены воздвигнут огромный постамент. Постамент внутри полый. Фронтальная его часть снабжена раздвигающимся занавесом так, что, когда занавес раздвинут, пространство под постаментом превращается в подобие небольшой эстрады. Занавес выполнен в виде лицевой стороны пачки папирос «Беломорканал» в бледных тонах. Наверху постамента установлен длинный стол, как будто для президиума. Фронтальная часть стола закрыта так, что не видно ног, сидящих, за столом. На фронтальной же части стола во всю его длину лозунг: «Вначале было слово». Слева на постамент ведет лестница с перилами. Занавес под постаментом закрыт. Мрак. По центру занавеса вспыхивает луч прожектора. Он хаотично шарит по занавесу, затем заползает наверх, высвечивая Первого и Второго. Они сидят за столом: Первый – по центру, Второй – справа. На них надеты фраки и цилиндры, на руках – белые перчатки. Луч прожектора замирает на них, они оба закрываются от света руками.)

Второй: Свет! Яркий свет!

Первый: Пожалуйста, поскорей!

(Помедлив секунду, луч скатывается вниз, тут же погаснув. Над постаментом набирается немного света, тускло освещая Первого и Второго. Сам постамент остается окутан мраком)

Первый: Итак, на чем мы остановились, коллега?

Второй: На истории. Вы отрицали тогда историю. Вы утверждали тогда, что истории вовсе нет.

Первый: Нет.

Второй: То есть, совсем-совсем нет?

Первый: Абсолютно.

Второй: Ну, а что же тогда, по-вашему, есть?

Первый: Только память.

Второй: Ей богу, словоблудием занимаетесь, коллега: память и история – суть одно и то же!

Первый: Ни в коем случае, коллега, не рекомендую смешивать два столь разных понятия! Память, пожалуй, именно то самое слово, которое, хоть, как-то приближает нас к пониманию прекраснейшего из миров. И чтобы слово «память» никогда более не путалось у вас со словом «история», хотелось бы кое-что объяснить.

Второй: Объясняйте!

Первый: Видите ли, коллега, поколения и поколения людей вновь и вновь пытаются запечатлеть всепроникающую текучесть этого прекраснейшего из миров. Разливают данную текучесть по формам всевозможных историй. И каждая попытка новоявленных историков заставляет их вновь и вновь надеяться на то, что, вот, именно эта история и тождественна вечности… Но…

Второй: Что «но»?

Первый: Уже через двадцать лет все истории, обдуваемые ветрами времени, начинают блекнуть. Через двести лет забвение съедает штрихи и черточки. Через две тысячи лет история теряет добрую половину своих очертаний. А через двадцать тысяч лет любая история, коллега, улетучивается к чертовой бабушке. Не способна, оказывается, история, ошибочно названная вами памятью, удержать в себе всепроникающую текучесть этого прекраснейшего из миров. – Не способна! Поэтому я и отрицаю всякие истории. Нет мне дела до каких-то историй, которые умудряются уже затеряться на ничтожном, в общем-то, отрезке в двадцать тысяч лет. – Нет, я говорю о памяти! О памяти, при которой, если, начать вспоминать, то можно черт знает до чего и черт знает до кого довспоминаться. Пожалуй, можно было бы назвать её личной памятью души…

(Слышен грохот. По центру занавеса изнутри вспыхивает световой круг. Снизу в этом кругу поднимается тень памятника Анне Андреевне Ахматовой в своем виде. Ловя равновесие, тень устанавливается и декламирует. В дальнейшем голоса теней усилены микрофонами)

Голос Тени памятника Анне Андреевне Ахматовой:

Так вот когда мы вздумали родиться,

И безошибочно отмерив время,

Чтоб ничего не пропустить из зрелищ,

Невиданных простились с небытиём.

(Тень кренится, пытается поймать равновесие)

Голос Тени памятника Анне Андреевне Ахматовой: Нет, нет, нет…

(Поймав равновесие, тень опять декламирует)

Радостно и ясно

Завтра будет утро.

Эта жизнь прекрасна,

Сердце будь же мудро.

Ты совсем устало,

Бьёшься тише, глуше…

Знаешь, я читала,

Что бессмертны души.

(Тень опять теряет равновесие, кренится, машет руками)

Голос Тени памятника Анне Андреевне Ахматовой: Нет, нет… А-а-а-а!!!

(Тень вываливается из светового круга. Грохот.)

Первый: Кто это?

Второй: Как кто? – Анна Андреевна Ахматова в шиншилловом пальто – вспоминает.

(В световом кругу опять снизу поднимается Тень памятнику Анне Андреевне Ахматовой. Она балансирует, наконец, ловит равновесие, декламирует)

Голос Тени памятника Анне Андреевне Ахматовой:

И с каждым мигом нам страшней,

Как вышедшие из тюрьмы:

Мы что-то знаем друг о друге

Ужасное. Мы в адском круге.

А, может, это и не мы.

(Тень опять теряет равновесие и с возгласом: «А-а-а-а!» вываливается из светового круга. Слышен грохот.)

Голос Третьего: Анна Андреевна, прекратите падать! – Сейчас же на репетицию.

(В световой круг вступает Тень памятника Владимиру Владимировичу Маяковскому в своем виде, смотрит в ту сторону, в которую вывалилась Тень памятника Анне Андреевне Ахматовой.)

Голос Тени памятника Владимиру Владимировичу Маяковскому: Ну, что, опять упала, лошадь?

(смеется)

Допрыгала? Доскакалась?


(Слышен плач Памятника Анне Андреевне Ахматовой. Тень памятника Владимиру Владимировичу Маяковскому декламирует)

Лошадь! Упала лошадь!

Подошел и вижу глаза лошадиные…

Подошел и вижу: за каплей каплища

По морде катится, прячется в шерсти.

Лошадь, не надо, лошадь, слушайте –

Чего вы думаете, что вы нас плоше?

Деточка, Анна Андреевна,

Все мы немного лошади,

Каждый из нас по-своему лошадь…

(Тень памятника Владимиру Владимировичу Маяковскому ржет, как лошадь, и ускакивает из светового круга. Слышен цокот копыт)

Первый: А это кто?

Второй: Известно кто: Владимир Владимирович Маяковский в крокодиловом пальто – выступает.

(Тень памятника Владимиру Владимировичу Маяковскому опять заскакивает в световой круг)

Голос Тени памятника Владимиру Владимировичу Маяковскому: Послушайте, лошадь, а давайте будем жить вместе? А?!

(Второй смеется)

Голос Третьего: Вы что сдурели, Владимир Владимирович? – Предупреждаю, хулиганства буду выжигать каленым железом! На корню! – Быстро на репетицию.

(Тень памятника Владимиру Владимировичу Маяковскому уходит из светового круга. Тут же в световой круг вступает Тень Третьего. По тени видно, что на Третьем, так же, как на Первом и Втором, надет фрак и цилиндр, в руке – бутылка)

Голос Тени Третьего: Все меняем, коллеги!

Второй: Но почему? – Ей богу, коллега, так весело все начиналось…

(Тень Третьего смотрит наверх)

Голос Тени Третьего: Память опять отшибло.

Второй: У всех?

Голос Тени Третьего: У всех – одни обрывки. А там еще репетировать и репетировать. Уверен, что без древней цыганской поэзии теперь никак не обойтись. Так что, готовьте перевод с древнецыганского, коллега.

Второй: Что же мне опять всю древнюю цыганщину переводить?

Голос Тени Третьего: Всю – не всю, а центральную ее тему, кольцо существования, перевести придется. Думаю, отрывок из древней цыганской поэзии нашего выступления не испортит – Александр Александрович не кристаллизовался?

Второй: Нет

Голос Тени Третьего: Как только кристаллизуется – сразу ко мне!

(Тень Третьего пьет из бутылки, на Второго сверху проливается струйка жидкости. Тень Третьего уходит. Второй отряхивает фрак)

Второй: Попал, таки, черт…

(Второй с руки пробует капли жидкости на вкус, нюхает их)

Второй: Свинец! – Вот и пойми его теперь: опять все меняем…Лично я держался бы подальше от всех этих колец существования. Ей богу, коллега, там же сам черт ногу сломит!

Первый: Художественный руководитель знает, что делает.

(В световой круг вступает Тень памятника Александру Александровичу Блоку в своем виде)


Голос Тени памятника Александру Александровичу Блоку:

(декламирует)

О, глупое сердце,

Смеющийся мальчик,

Когда перестанешь ты биться?

Второй: Когда? – Замечательный вопрос!

Голос Тени памятника Александру Александровичу Блоку:

(декламирует)

Кольцо существования тесно.

Как все пути приводят в Рим,

Так нам заранее известно,

Что все мы рабски повторим.

Очнусь ли я в другой отчизне –

Не в этой сумрачной стране.

И памятью об этой жизни

Вздохну ль когда-нибудь во сне?

Кто даст мне жизнь? Потомок дожа,

Купец, рыбак иль иерей

В грядущем мраке делит ложе

С грядущей матерью моей?

Второй: Обратите внимание, коллега: художественный руководитель сказал, что память у всех отшибло, а Александр Александрович Блок в песцовом пальто, не успел еще толком кристаллизоваться, и уже без всякой цыганской поэзии и другого дополнительного литья такого тут навспоминал, что, аж, ей богу, дух захватывает!

Первый: Александр Александрович, вас, между прочим, художественный руководитель на репетицию приглашает.

Голос Тени памятника Александру Александровичу Блоку:

Мы ли пляшущие тени?

Или мы бросаем тень?

Снов, обманов и видений

Догоревший полон день.

(Тень памятника Александру Александровичу Блоку покидает световой круг. В световой круг с бутылкой в руке вступает Тень Третьего)

Голос Третьего: Перевели?

Второй: Перевел. Но я вам честно скажу, коллега… - Сказать честно?

Голос Третьего: Говорите.

Второй: Мы с христианской церковью в данный момент вообще не верим в эти бесконечные перерождения, перевоплощения и прочие древнецыганские штучки.

Голос Третьего: Почему?

Второй: А куда царствие боже подевали? – Лишенцы – А?!

(Тень третьего пьет из бутылки, на Второго сверху проливается струйка жидкости. Тень Третьего уходит из светового круга. Второй отряхивает фрак)

Второй: Прямо, зверь какой-то: все льет и льет… - И чего, спрашивается, он там такое отливает?

Первый: Как всегда: пули льет и другую разную бижутерию. Сами прекрасно знаете, коллега: работа – прежде всего.

Второй: Работа, работа… С этой работой, ей богу, свету белого не увидишь. Работа, коллега, - не Пизанская башня. Работа еще тысячу лет простоять может. - Давайте лучше о женщинах, что ли, поговорим? – В соседнее отделение, как ни придешь, там только о женщинах и разговаривают.

(В световой круг вступает Тень памятника Владимиру Владимировичу Маяковскому в своем виде. Тень декламирует)

Голос Тени памятника Владимиру Владимировичу Маяковскому:

(декламирует)

Вам ли, любящим баб да блюда

Жизнь отдавать в угоду?

Я лучше в баре блядям буду

Подавать ананасную воду.

Голос Третьего: Владимир Владимирович, вернитесь! - Я еще никого не отпускал.

Голос Тени памятника Владимиру Владимировичу Маяковскому: Простите…

(Тень памятника Владимиру Владимировичу Маяковскому уходит из светового круга)

Второй: Слыхали, какие наш художественный руководитель им пули отливает? – Абсурд.

(В световом кругу появляется Тень Третьего. Тень пьет из бутылки, на второго сверху проливается струйка жидкости. Тень Третьего уходит из светового круга. Второй отряхивает фрак)

Второй: Ах, что делает! Что делает, бродяга?! - Разве можно, коллега, работать в таких условиях? А? – Весь фрак пятнами засадил. А где я ему, спрашивается, другой возьму? – Во всем отделении фраков больше нет!

(Второй встает, пересаживается слева от Первого)

И, ведь, между прочим, не только на фрак, но, извините за выражение, на рыло тоже попадает.

Первый: Да, не мельтешите вы, коллега! – Свою порцию свинца вы непременно получите. - Или, по-старинке, все еще сомневаетесь?

Второй: Вы - отрицаете, я – сомневаюсь… Знаете, коллега, всегда есть вероятность, что пронесет – по опыту знаю.

(В световой круг вступает Тень Третьего с бутылкой в руке. Второй прикладывает палец к губам, встает, очень осторожно крадется на свое прежнее место справа от Первого, садится. Тень Третьего пьет из бутылки, на Второго сверху проливается струйка жидкости. Тень Третьего уходит из светового круга)

Второй: Ей богу, я лучше в соседнее отделение переведусь!

Первый: Кому-то о женщинах трепаться, а кому-то поэзией заниматься. Раз, выслужили поэзию, коллега, так и служите. Вас насильно писать стихи никто не заставлял. Когда коллеги из соседних отделений пытались, к примеру, в женские бани пробраться, или, допустим, скромно заглянуть в женскую же раздевалку, вы отлынивали.

Второй: Я не отлынивал.

Первый: Отлынивали. Строчками своими прикрывались, как там:

Я – поэт, я очень чистый.

Меня не заманишь сиськой мясистой!

- Так кажется у вас?

Второй: А я попрошу не обобщать! Если каждый раз выдергивать из контекста, так, это, ей богу, черт знает, что получится.

Первый: Все в этом прекраснейшем из миров, коллега, выдернуто из контекста – пора бы уже и привыкнуть. Поэтому, если, уж, назвались клизмой… То есть, я хотел сказать – груздем, так, и полезайте в этот самый кузов.

Второй: Я вас умоляю, коллега! - О чем вы говорите? Разве вы не видите, что я уже давно в кузове? – Бог ты мой, в каких только кузовах я ни бывал – лучше не вспоминать! Нашему художественному руководителю такое, даже, в самом страшном сне не привидится.

(В световой круг с бутылкой в руке вступает Тень Третьего. Второй смотрит наверх, кричит туда)

Второй: Впрочем, не ропщу! Нет, не ропщу! А, даже, как бы, радуюсь… Радуюсь за те бесценные мгновения поэтических откровений, ради которых мы – поэты готовы сидеть в любых кузовах и терпеть, терпеть, терпеть…

(Тень Третьего пьет из бутылки, на Второго сверху проливается струйка жидкости. Тень Третьего уходит из светового круга)

Второй: Как я рад, как я рад…

Первый: Вам не кажется, коллега, что в этом есть что-то такое…

Второй: А как же! – Очень даже кажется. А вы как хотели, коллега? – Это же страсть! Пожар! Озноб! Затмение! Заболевание! Это же – черт знает, что такое! Бывало, так заворожишься сочинительством, что все постигнуть готов – насквозь! Не поверите, коллега: расширялся и сжимался вместе со звездами – дышал, как они. Иногда такое загнешь! – Самому страшно становится: и куда же эта силища заведет? – Из моего раннего:

(Второй встает и, стоя, декламирует)

Королевы, ваш ход!

Они любят свой цвет.

И держателям мод

Заявляют его много лет.

В белом шлейфе одной

Растворяется мрак.

А в вуали другой –

Яркий блеск дальних звезд.

В окруженьи пажей

И высоких особ.

Под ногами, как лак:

Черный мрамор и лед.

И, как вихрь, летает

Строгих пар хоровод:

Черный фрак обнимает

Прозрачный обвод.

И на мрамор ступила

Хрусталь башмачка.

А по льду заскользила

Вороная нога…

- А вы говорите: женские бани, коллега!

(Второй садится на свое место)

Первый: Как вы сказали, коллега? Вороная нога?

Второй: Она самая – вороная.

Первый: И что же, действительно, заскользила?

Второй: А куда она, родимая, денется? – На то она и нога, чтобы скользить. Я, между прочим, с этим стихотворением в единственный в мире литературный институт поступал, чтобы на поэта учиться.

Первый: Поступили?

Второй: У них, разве, поступишь? – Тоже, ведь, цензура! Меня, коллега, тогдашний ректор лично не принял – из-за вороной ноги и не взял. Да-с! Я, говорит, не совсем понял, какую мысль вы хотите своею ногою в наше искусство протащить: то ли вороная нога, как птичья лапа по форме; то ли нога цвета, как у ворона крыло? – Нет, нет, говорит, вас с вашей ногою ждут сталелитейные заводы…

(На Второго сверху проливается струйка жидкости. Второй отряхивает фрак и цилиндр)

Второй: Накаркал - предсказатель чертов… Ну, а чего тут, спрашивается, непонятного? - Я же пишу, как есть!

(Второй выкладывает ноги на стол. Ноги у него в виде птичьих лап черного цвета. Первый их внимательно разглядывает, трогает рукой)

Первый: Скажите, пожалуйста, коллега… А я почему-то был уверен, что они не скользят.

Второй: Что вы?! – Еще как скользят: только в путь.

Первый: И все же, коллега, Сергею Есину, как некогда ректору единственного в мире литературного института, в котором денно и нощно выковывались, выковываются и еще, черт знает сколько, будут выковываться писатели, поэты и прочая, я бы палец в рот не положил. Сергей Есин – крепкий профессионал, досконально знает свое дело… Нет! Сергей Есин – это Сергей Есин.

(В световой круг вступает Тень памятника Сергею Александровичу Есенину в своем виде)

Голос Тени памятника Сергею Александровичу Есенину: Чего вызываете, дьяволы?

Второй: Ой!

(Второй прячет ноги под стол)

Это кто еще там?

Голос Тени памятника Сергею Александровичу Есенину: Как это кто? – Я, Сергей Александрович Есенин, в бобровом пальто – сами же сейчас вызывали.

(декламирует)

Не устрашуся гибели,

Ни копий, ни стрел дождей –

Так говорит по Библии

Пророк Есенин Сергей

Второй: Ах, это вы, Сергей Александрович! – Как вы меня напугали: прямо, ей богу, сердце в шпоры ушло. Ведь я грешным делом подумал, что художественный руководитель, по-ошибке, нам опять бывшего ректора единственного в мире литературного института Сергея Николаевича Есина без пальто отлил. И мне снова в этот самый институт поступать придется.

(Второй смеется)

Не про вас речь, дорогой вы наш Сергей Александровеч! – Какой вы, право, мнительный. Думаете, если, на вашу фамилию похоже, так, это уже и вы? – Идите-ка лучше репетируйте.

Голос Тени памятника Сергею Александровичу Есенину:

Ах, увял головы моей куст.

Засосал меня песенный плен.

Осужден я на каторге чувств

Вертеть жернова поэм.

Но не бойся, бездумный ветер.

Плюй спокойно листвой по лугам.

Не сотрет меня кличка «поэт».

Я и в песнях, как ты, хулиган.

(Тень памятника Сергею Александровичу Есенину уходит из светового круга)


Второй: Ой, хулиган! - Глохнут поэты. Прямо, и не знаю: что с ними делать? – Мы про бывшего ректора Сергея Николаевича Есина без пальто разговариваем, а они прут и прут…

Первый: Позвольте, коллега, а почему это бывший ректор единственного в мире литературного института и, вдруг, без… пальто? – Немного дико.

Второй: Ой, дико! – Как все теперь ужасно дико. Ему же это пальто ситцевое сто раз пытались отлить. И каждый раз, все одно, гроб получается – цинковый. Так, художественный руководитель подумал и решил: а пускай он лучше без пальто, но с ученой степенью ходит – пускай! Ногу, видите ли, мою не прочувствовал! Зато, вместо меня принял одного поэта: ни ног у него в стихотворении не было, ни рук… А все какие-то дрожащие тени, которые колебались при свечах; какие-то загадочные гении, которые расплескались в небесах…

Первый: Что же за стихотворение такое: без рук, без ног? Как, хоть, называлось?

Второй: «Писька»

Первый: «Писька», «Писька»…- Расплывчатое название. И позвольте узнать, коллега: как вам эта «Писька»?

Второй: А я откуда знаю? – Не читал. Да, это и не важно! Важен же результат: я со своими ногами здесь сижу, а этому поэту с его «Писькой» сейчас памятник в Абакане отливают.

Первый: А почему в Абакане? Он, что, из Абакана?

Второй: Нет. Просто, наш художественный руководитель по алфавиту пошел – Абакан в списке первым стоит.

Первый: Бедные абаканцы! – Что же с ними станет, если, все по алфавиту работать начнут?

Второй: Ой, и не говорите, коллега! Мы же, алфавитных дел мастера, чего только с этим алфавитом не вытворяем – лучше не вспоминать. Давеча в нашем отделении поинтересовался: кто как стихи пишет? – Так, Нерукотворный и говорит…

Первый: Кто?

Второй: Ну, кто, кто? – Александр Сергеевич Нерукотворный в леопёрдовом пальто. Так, вот, он и говорит: я, говорит, беру разные буквы, перемешиваю их и потом: бац, на стол! - И готово.

Первый: И много букв берет?

Второй: А черт его знает! – Он же все в секрете держит.

(Второй повышает голос, зовет)

Александр Сергеевич!


(В световой круг вступает Тень памятника Александру Сергеевичу Нерукотворному в своем виде. Тень декламирует)

Голос Тени памятника Александру Сергеевичу Нерукотворному:

Что в имени тебе моем?

Оно умрет, как шум печальный,

Волны, плеснувшей в берег дальный,

Как звук ночной в лесу глухом.

Второй: Я чего спросить хотел, Александр Сергеевич: много букв-то берете?

Голос Тени памятника Александру Сергеевичу Нерукотворному: Обычно примерно тридцать три штуки. А, вообще, как карта ляжет. Только вы никому не говорите. Это – секрет… Большой секрет!

Первый: Надо бы поосторожней с алфавитом, Александр Сергеевич. На карту понадеетесь, а потом репетировать замучитесь.

Второй: Ой, замучитесь, Александр Сергеевич! – Ладно, идите на репетицию, а то художественный руководитель, поди, заждался.

Голос Тени памятника Александру Сергеевичу Нерукотворному:

Дар напрасный, дар случайный.

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

(Тень памятника Александру Сергеевичу Нерукотворному уходит из светового круга )

Первый: А знаете, коллега, вашу строку про ногу…

Второй: Про эту?

(Второй опять выкладывает ноги на стол)

Первый: Да... Я бы иначе завершил. Вороная нога, тут я с бывшим ректором без пальто из литературного института совершенно согласен: как ни крути – двусмысленная штука. На вашем месте я закончил бы… Ну, хотя бы, костяной ногой.

(Первый тоже выкладывает свои ноги на стол. Ноги у него в виде раздвоенных копыт)

Первый: От топота копыт пыль по полю летит – никакой двусмысленности, коллега! И скользит, между прочим, лучше.

(В световой круг впрыгивает Тень Третьего. Тень, высоко поднимая ноги, что-то с них стряхивает, словно кошка, наступившая в воду. Видно, что ноги у тени в виде ласт)

Голос Тени Третьего: Внимание, коллеги, приготовились!

(Тень Третьего, высоко поднимая ноги, убегает из светового круга)

Первый: Откровенно говоря, коллега, ластяная нога вашего стихотворения тоже бы не испортила: скользит – будь здоров!

Второй: А я и говорю: любую ногу ставь – все хорошо! Кстати, коллега, а где это наш художественный руководитель себе такие дивные ножки отхватил?

Первый: Видите ли, коллега, ласты – древнейший мистический знак всех режиссеров и художественных руководителей. И обозначает этот знак двенадцатую минуту.

Второй: Двенадцатую минуту?

Первый: У режиссеров есть такое правило двенадцатой минуты, которое гласит, что, если, зрителю на двенадцатой минуте после начала представления не интересно, то зритель обязательно расходится.

Второй: Да что вы говорите, коллега?!

Первый: А какой самый волнующий интерес в жизни, коллега?

Второй: А черт его знает, коллега!

Первый: А самый волнующий интерес в жизни, коллега – это смерть.

Второй: Ой!

Первый: Поэтому режиссеры и придумали себе беспроигрышный ход: кому-нибудь на двенадцатой минуте обязательно жизнь вынуть. Или, допуская режиссерскую терминологию, ласты приделать – очень интригует! От этого жизнь остальных протекает значительно приятней и веселее. Вот и наш художественный руководитель, будьте уверены, расстарается: кому-нибудь на двенадцатой минуте обязательно ласты приорганизует. Что вы, коллега! – Режиссеры без ласт теперь ни ногой…

(Слышен грохот. Световой круг на занавесе гаснет. Из-за постамента на середину сцены выбегает Третий. Он так же во фраке и при цилиндре, на руках – белые перчатки. Ноги у него выполнены в виде ласт)

Третий: Двенадцатая минута!

(Звучит удар гонга. Третий поворачивается к Первому и Второму)


Третий: А вы чего расселись, коллеги? – Начинаем!

Первый: Ах, извините, коллега, заболтались.

(Первый и Второй убирают ноги под стол, встают. Третий забегает по лестнице наверх, занимает свободное место слева от Первого. Теперь все трое стоят за столом)

Первый: Итак, для вступительного слова на нашу, так сказать, импровизированную трибуну приглашается художественный руководитель нашей самодеятельности. Прошу!

Второй: Просим! Просим!

(Все трое хлопают в ладоши. Затем Третий поднимает руку, призывая к спокойствию. Второй и Первый садятся. Третий говорит, стоя)

Третий: Ну, что ж, коллеги, спасибо за приглашение… Что я хотел сказать… Вот опять, уже по сложившейся традиции, и не успела наступить двенадцатая минута.

Второй: Браво!

(Первый и Второй хлопают в ладоши, Третий полукланяется)

Третий: Не скрою, все с волнением ждали этого момента и, как всегда, не дождались.

(Первый и Второй громко смеются)

Третий: Ах, сколько было у меня этих самых минут! – Не пересчитать. А все равно: каждая новая двенадцатая минута не успевает наступить по-своему. Вот они где эти двенадцатые минуты у меня!

(Третий показывает кулак, Первый и Второй хлопают в ладоши)

Второй: Браво! Браво, маэстро! Бис!

(Третий полукланяется)

Третий: Но не об этом я хотел сказать – да! Двенадцатая минута – лишь, символ. Я бы, даже, сказал преддверие того, к чему все мы – вы и мы, все наши артисты готовимся. А готовимся мы к смотру нашей художественной самодеятельности. И, вот, наш смотр, как бы, уже и начался…

(Набирается яркий свет, Первый и Второй хлопают в ладоши)

Третий: Поэтому, прежде всего, разрешите представить на ваш суд наш небольшой, но сплоченный коллектив.

(Первый и Второй хлопают в ладоши)

Третий: И еще… Будьте к нам снисходительны и не судите нас строго. Мы, ведь, по-своему тоже старалась.

Второй: Не будем! Ей богу, не будем!

Третий: Прошу!

(Третий садится, Первый встает, объявляет)

Первый: Выступает бессменный лауреат наших смотров, знаменитый во многих местах, выездной, сводный хор памятников в обновленном составе!

(Звучит туш, трое хлопают. Занавес под постаментом открывается, там в своем виде слева направо стоят памятники Александру Сергеевичу Нерукотворному, Владимиру Владимировичу Маяковскому, Сергею Александровичу Есенину, Анне Андреевне Ахматовой и Александру Александровичу Блоку.)

Первый: И, опять же, по традиции разрешите представить обновленных участников нашей самодеятельности с их приветственным словом.

Второй: Разрешаем! Даешь приветствие!

(Все, включая памятники, кто как может, хлопают)

Первый: Солист – Александр Сергеевич Нерукотворный!

Второй: Искупаем солиста в овациях!


(Звучит туш, все, как могут, хлопают. Памятник Александру Сергеевичу Нерукотворному выходит на передний план.)

Первый: Памятник выполнен в классической манере в виде поэта в леопердовом пальто…

(Памятник Александру Сергеевичу Нерукотворному, как на показе мод, демонстрирует себя)

Первый: На правом боку поэта находится кобура. В кобуре – пистолетик… Александр Сергеевич, покажите пистолетик!

(Памятник Александру Сергеевичу Нерукотворному достает из кобуры гротесково-большой пистолет, демонстрирует его)

Первый: На пистолетике выгравирована надпись: «Александру Сергеевичу Нерукотворному от поручика кавалергардского полка Жоржа дАнтеса на долгую, долгую память».

(Нерукотворный демонстрирует надпись, убирает пистолет в кобуру)

Первый: Памятник выполнен из неизвестного материала и, что самое интересное, памятник выполнен без помощи рук!

Все памятники: (хором) Ни фига себе!

(Нерукотворный кланяется)

Второй: Александр Сергеевич, четыре строчки! – Общественность просит. - Просим!

(Все, как могут, хлопают)

Памятник Александру Сергеевичу Нерукотворному:

Когда б писать ты начал сдуру,

Тогда б, наверно, ты пролез

Сквозь эту тесную цензуру

И въехал б в царствие небес.

Второй: Так держать, Александр Сергеевич! – Въехал бы, если бы, да кабы.

Все памятники: (хором) Да кабы!

(Памятник Александру Сергеевичу Нерукотворному кланяется, все, как могут, хлопают. Он встает на свое место)

Первый: Бэк-вокал! - Владимир Владимирович Маяковский.

(Звучит туш, все, как могут, хлопают. Памятник Владимиру Владимировичу Маяковскому выходит на передний план)

Первый: Памятник выполнен в виде поэта в крокодиловом пальто, перекрещенном пулеметными лентами.

(Памятник Владимиру Владимировичу Маяковскому демонстрирует себя)

Первый: В одной руке поэт держит символ крестьянства – серп, в другой символ рабочих – молот. Материал памятника – бронза!

Все памятники: А-а-а-ах!

Второй: Выдайте чего-нибудь на-гора, Владимир Владимирович!

Памятник Владимиру Владимировичу Маяковскому:

Знамя вздымай,

Над миром скрестя,

Молот рабочих

И серп крестьян.

(Памятник Владимиру Владимировичу Маяковскому поднимает руки вверх, скрещивает серп и молот над головой)

Второй: Халтурите, Владимир Владимирович! – Про серпы с молотками мы и сами мастаки. Ещё!

Все памятники: (хором) Ещё!

Памятник Владимиру Владимировичу Маяковскому:


Я сшил себе черные штаны

Из бархата голоса моего.

Желтую кофту из трёх аршин заката.

Женщины, любящие моё мясо, и эта…

(Памятник Владимиру Владимировичу Маяковскому обращается к Памятнику Анне Андреевне Ахматовой)

Де-вуш-ка, смотрящая на меня, как на брата.

Закидайте улыбками меня поэта –

Я цветами нашью их мне на кофту фата.

(Памятник Владимиру Владимировичу Маяковскому кланяется. Все хлопают)

Второй: А вот это – другое дело, Владимир Владимирович! Браво! – Вам потом художественный руководитель накидает своей бижутерии на вашу кофту фата.

Все памятники: (хором) Накидает!

(Памятник Владимиру Владимировичу Маяковскому возвращается на свое место)

Первый: Александр Александрович Блок!

(Звучит туш. Памятник Александру Александровичу Блоку выходит на передний план)

Первый: Памятник выполнен в виде поэта, как бы, распятого на кресте в песцовом пальто.

(Памятник Александру Александровичу Блоку демонстрирует себя. Через рукава у него продета палка, поэтому он не может свести руки вместе или опустить их вниз)

Первый: На спине поэта висит ключик… Александр Александрович, покажите ключик!

(Памятник Александру Александровичу Блоку поворачивается спиной к зрителю – ключ во всю спину)

Первый: Ключик от неизвестного сокровища. Причем, ключик расположен так, что поэту никогда до него не добраться… Александр Александрович, попробуйте достать ключик!

(Памятник Александру Александровичу Блоку пытается как-то достать ключ)

Первый: Не может! – Памятник изготовлен из чугуна.

Все памятники: (хором) У-у-у-ух!

Второй: Александр Александрович, не подкачайте!

Памятник Александру Александровичу Блоку:

Как тяжко мертвому среди людей

Живым и страстным притворяться.

Но надо, надо в общество втираться,

Скрывая для карьеры лязг костей.

Второй: Окститесь или остограмтесь, Александр Александрович. – Где вы тут людей увидели? А? – Давайте по-существу.

Все памятники: (хором) По-существу!

Памятник Александру Александровичу Блоку:

Когда в листве сырой и ржавой

Рябины заалеет гроздь.

Когда палач рукой костлявой

Вобьет в ладонь последний гвоздь.

Когда над рябью рек свинцовой

В сырой и серой высоте

Пред ликом родины суровой

Я закачаюсь на кресте.

(Памятник Александру Александровичу Блоку кланяется)

Второй: Браво! Браво, Александр Александрович! – За язык никто не тянул.

Все памятники: (хором) Никто!

(Все, как могут, хлопают. Памятник Александру Александровичу Блоку встает на место.)

Первый: Сергей Александрович Есенин!

(Звучит туш. Все хлопают. Памятник Сергею Александровичу Есенину выходит на передний план.)

Первый: Памятник выполнен в виде поэта – деревенского мечтателя в бобровом пальто, прислонившегося спиной к березе…

(Памятник Сергею Александровичу Есенину демонстрирует себя. За спиной у него, действительно, небольшая лесина, раскинувшаяся аккуратной кроной над головой поэта)

Первый: В руках у мечтателя рыболовные снасти. Ибо, какой деревенский мечтатель и не рыбак? Материал памятника – алюминий!

Все памятники: (хором) Е-е-е-ех!

Первый: Лёгкий, серебристый металл подчеркивает воздушность и хрупкость композиции.

Второй: Сергей Александрович, просим!

(Все, как могут, хлопают)

Памятник Сергею Александровичу Есенину:

Жить нужно легче, жить нужно проще,

Всё принимая, что есть на свете.

Вот почему, обалдев над рощей,

Свищет ветер, серебр
^ Второй: Ах, личную память души! – Браво! Браво!

(Все хлопают, памятники кланяются. Первый встаёт)

Первый: Да, законы жанра нашей художественной самодеятельности неумолимы - они требуют памяти. Памяти, лавиной несущейся по прекраснейшему из миров. И память уже, казалось бы, навеки изъятая из нашего обращения, опять возвращается. Но возвращается во всей своей невыносимости.

Все памятники: (хором) Невыносимости!

Первый: Поэтому сейчас в исполнении наших чтецов-декламаторов прозвучит небольшой отрывок из древней цыганской поэзии, немного приоткрывающий тяжёлые завесы памяти. Пожалуйста, коллега.

(Первый садится. Второй достаёт из-под стола оборванную и измятую газету, ещё дополнительно её заминает и затирает, затем разворачивает и смотрит в газету)

Второй: И вот что нам об этом заливает газета «Правда»…

Третий: Не «Правда»!

Второй: Простите, коллега?

Третий: Я говорю: газета – не «Правда».

(Второй со всех сторон рассматривает газету)

Второй: Действительно, не «Правда»… Да это, вообще, чёрт знает, что такое! – Хотя, это и не имеет абсолютно никакого значения. Отрывок, как вы уже, наверное, догадались, называется «Кольцо существования». Перевод с древнецыганского осуществлён мною. Согласен, что перевод достаточно приблизительный и краткий. А чего с нас брать? – Мы в литературных институтах не обучались.

Все памятники: (хором) Не обучались!

Второй: Александр Сергеевич, раздайте, пожалуйста, реплики.

(Второй комкает газету, бросает её вниз. Памятник Александру Сергеевичу Нерукотворному подбирает газету, разрывает её на произвольные части и клочки раздаёт остальным памятникам. Себе так же оставляет часть, встаёт на место)

Второй: Поехали, Александр Сергеевич!

Памятник Александру Сергеевичу Нерукотворному: (декламирует по клочку)

Задумав как-то мир создать чудесный,

Творец прибегнул к мудрости нездешней.

Он взял и отделил одним движеньем

Сиянья свет от бесконечной тьмы.

Памятник Владимиру Владимировичу Маяковскому: (декламирует по клочку)

С тех самых пор в кольце существованья

Вращаем все мы колесо перерождений.

То, погружаясь в ночь, то, освещаясь солнцем,

Стремим