Реферат: Xxi век литературно-художественный журнал Главный редактор

ВОЛГА—XXI ВЕК

Литературно-художественный журнал


Главный редактор

Елизавета Данилова


РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ:

Михаил Лубоцкий

Михаил Муллин

Владимир Вардугин Евгений Грачёв

Галина Муренина

Юлия Бульина


Саратов

2009

9

2009


СОДЕРЖАНИЕ


ПОЭТОГРАД

Валерий КРЕМЕР. Вспомнить неба родной мотив 3


ОТРАЖЕНИЯ

Виталий КОВАЛЁВ. Любовь, любовь, любовь 9

останется мой голос

Александр МУРАХОВСКИЙ. Переплетенье времени и боли 45

отражения

Татьяна БРЫКСИНА. Трава под снегом (Продолжение) 55


ПОЭТОГРАД

Евгения ДОБРОВА. Вырезать ромбик из мамина платья 75


^ НА ВОЛНЕ ПАМЯТИ

Наталья ЛЕВАНИHА. Израильские арабески 80


ПОЭТОГРАД

Сергей БЕЛОРУСЕЦ. Заколдованные числа 126

в садах лицея

Оганес МАРТИРОСЯН. Дни, согретые тобою 129

Илья ВАСИЛБЕВ, Наталия ТРУЗГИНА, Зинаида СИЛКИНА. Осенняя песня ………………….. 131


^ КАМЕРА АБСУРДА

Владимир САВИЧ. Встреча 134


ЛИТЕРАТУРНОЕ СЕГОДНЯ

Михаил ЦАРТ. Две жизни, две дороги, две печали 143

Золотые ромашки ……………………………. 147


^ ДЕСЯТАЯ ПЛАНЕТА

Нина КОРОВКИНА. Каиново семя 150


КОНКУРС

Александра ВОЩИНИНА. Силуэты далёкого прошлого 191

ПОЭТОГРАД



Валерий

КРЕМЕР


^ ВСПОМНИТЬ НЕБА
РОДНОЙ МОТИВ...

***

Трепет утра. Колокол. Свет издалека.

Розовое облако.

Синяя река.

Круговерти спицы. Расставаний близь. Росчерк крыльев птицы И воронка – высь...

***

У реки, как небо, синей,

В двух шагах от зимней стыни Вновь стоишь, не зная, чей.

Что тебе опять приснится – Полукамню, полуптице, Сгустку тысячи лучей?

Выплеск воли, счастья случай, Ты твердишь себе, что лучше Присмиреть, умерить прыть, Говоришь: «Умолкнуть мне бы, Реять птицей, падать снегом, Как река и небо плыть.

Но струной любви и боли

По безмерной певчей воле

Мне звенеть и не смолкать. Душу, словно сеть, раскинуть, Чтобы всё, что мне покинуть,

В миг прощания обнять».


• Валерий Кремер родился в 1954 году в Саратове. Окончил филологический факультет СГУ. Служил в армии. Работал учителем в сельской школе, корре­спондентом и редактором в различных газетах Саратова. В настоящее время – заместитель главного редактора областной «Деловой газеты». Публикуется в периодической печати с 1973 года. Автор поэтических сборников «Путь» (1990), «Время Вдоха» (2000), «Путешествие к Центру Вихря» (2005), «Свидетельство о жизни» (2007). Публиковался в журналах «Волга», «Волга — XXI век», в альманахе «Саратов литературный». Член Союза писателей России.



СОН

Когда сомкнётся холода кольцо

И завьюжит — не выйти на крыльцо,

Уснут земля в снегу, вода в оковах.

Когда сомкнётся холода кольцо,

Я буду вспоминать твоё лицо,

Волос траву и голос родниковый.

Ты мне не дашь застыть, окостенеть,

Ты будешь так в душе моей звенеть,

Что станет жарко и утихнет вьюга.

Пусть мы на разных берегах реки,

Солжёт, кто скажет: «Как они близки!»

Мы не близки — мы проросли друг в друга.

Здесь, на далёком мёртвом берегу,

Я от безумств усердно берегу

И лёгкие, и печень, и аорту.

Вокруг обманно-мёртвые слова

И рифмы, как пароль: трава — мертва,

Чтоб знали: я — как все, такой же мёртвый.

Но ты толкнёшься вдруг, и я смогу,

Смеясь, остановиться на бегу

И ощутить: растёт в гортани слово.

Я оживу на несколько минут,

И все меня с опаской обойдут,

Издалека почувствовав живого.


***

Осенний день с нависшей тучей,

Как неудачей неминучей.

Рассветный город мокр и хмур.

И ты бредёшь среди прохожих,

Плащами модными похожих,

Как среди шахматных фигур.

Играя в жизнь, спешат на службу Изображать горенье, дружбу,

Ума пытливость и т.п.,

Неразличимые в толпе.

Быть схожим — лёгкая наука,

Но, Боже мой, какая скука

Твердить казённое ля-ля,

Хваля ферзя и короля!

А в голове при этом жуть —

Не съел бы завтра кто-нибудь!

Внутри пульсирует: «Могу!»

Но тяжесть долга гнёт в дугу.

Чуть дрогнут крылья за спиной —

И снова страх встаёт стеной.

Что ж, твой черёд, мели, Емеля,

Про дивный свет в конце туннеля,

Усердней собирай свой пазл,

Пока не сдавит душу спазм.

Что наша жизнь? — Игра и случай,

Уколы проволоки злючей,

Путь преграждающей к Себе.

Но вспыхнет Тайной взгляд в Судьбе,

Перевернёт песок в часах,

И вмиг — всё на своих местах.

Вот он — твой мир, цветной, родной,

За нарисованной стеной.


ВИРАЖ

Разбивалось время о стекло

Лобовое. Мчались мы куда-то.

Нас к черте невидимой влекло,

За которой брат вставал на брата.

Каплями стекали наши дни,

Вместе с ними убывала сила.

Жизнь звалась «А ну-ка, отними!»,

Корчилась, горбатого лепила.

И у края стало ясно вдруг,

Что неслись не мы, а наши тени.

Все дороги мира — только круг

По стене. По сбитой наспех сцене. Если ты — не ты и та — не та,

слова летящие чужие,

То овраг кричит, что высота,

В слепнущие стёкла лобовые.


^ В СТИЛЕ РОК

Дело не в том: перо или карандаш.

Дело не в том: тысяча или нож.

Дело не в том, за что ты себя продашь.

Дело в том, что ты себя продаёшь.

Ты сам выбираешь, петь тебе или выть,

Или молчать, подняв воротник пальто,

Здесь, где каждый сам выбирает: быть

Или уйти в никуда, никогда, ничто...

***

Ты напомни тот сон, напой мне.

Пел и плакал, да позабыл.

Опустела моя обойма.

В пыль состарился прежний пыл.

А казалось, что не взорвётся

Та стальная и чуткая тишь.

Только он ведь всегда найдётся

В обороне, мальчиш-плохиш. Надоело кричать речёвки,

Жить примстилось на авеню.

Не тяни к чужому ручонки:

Всё запродано на корню.

Ни на что нет надежды, кроме — Вспомнить неба родной мотив. Буржуинство тогда не сломит — Просто выплюнет, надкусив.

***

Взгляни вокруг — кому ты свой? Себя окликни — кто ответит?

На этом бутафорском свете

Ты Настоящему чужой.

На этом чёрно-белом свете По-настоящему живой

Не нужен ты ни тем, ни этим,

А только музыке одной.

***

Пять минут ещё есть. И душа налегке.

Свет втекает рекой сквозь ресницы.

Время сжатое бьётся в моём кулаке,

Словно сердце испуганной птицы.

Я средь ночи проснулся, боясь опоздать,

И смотрел, сонным стрелкам не веря,

На часы, и, уснув, продолжал их сжимать,

Как блестящий овал силомера.

Ты прости меня, утро, и небо, прости,

Что в привычном порыве бесплодном

Я присвоить хочу, зажимая в горсти

То, что было и будет свободным.

Чем сильнее сжимаешь свой век, — до строки,

До сомкнувшихся кольцами истин,

Тем упрямей разбег молчаливой реки,

Тем больней отчуждение листьев.

Я подсыплю секунд в каждый будущий день

И построю высокие дни.

Но песок торопливый стечёт между стен,

И испуганно дрогнут они.

Потому что, когда очень хочется петь,

Нужно петь, обо всём позабыв.

Так деревья не властны листвой не шуметь.

Что мы выстроим, песню убив?

Если что-то и нужно успеть — лишь понять:

Кто мы этому свету зари?

Пять минут ещё есть на раздумья. Лишь пять.

Нет. Уже только три, только три.

***

Кто мы? Что мы? — Лишь касанья

Тайных струн в тумане дней,

Одинокие скитанья по окраине своей.

Чтоб, со временем стихая,

Вдруг взглянуть глаза в глаза,

Выдыхая и вдыхая

Найденные небеса.

***

Замираем у порога

Близости и медлим чуть:

Пусть продлится хоть немного

Время вслушиванья в суть,

Пусть найдёт на дне мгновений

Первые свои слова

Нежность до прикосновений —

Грезящая тетива...

***

Счастье жить — не вычерпать до донца,

Каждый день благодаря Творца,

Как листва, просвеченная солнцем,

Дышащая нежно у лица.

Счастье любованья и покоя —

Вечностью протянутая нить,

Чтобы свет живой впитав душою,

В толкотне мертвящей сохранить.


***

Бессонной комариной ночью

Пригрезится, что Бог незряч,

А мир лишь крови, крови хочет

И каждый — жертва иль палач.

Но есть рассвет. И, слава Богу,

Он неизменен. И тогда

Виднее из окна дорогу,

Что бесконечна и тверда.

И что бы ни напела тьма,

Мир слеплен из любви и праха,

Но каземат возвёл из страха

И сходит в нём теперь с ума.

Когда ж, хотя бы на мгновенье,

Свой страх он сможет побороть — Светящаяся мощь Творенья

Вольётся в алчущую плоть.

***

Слетают прямо в душу с неба

Снежинки первые, искрясь.

А ты ещё Собою не был,

Жил, только чуть приотворясь.

Тебе и сладостно, и колко

Шептать, как в детстве: «Здравствуй, снег!

Прости за то, что слишком долго

Вынашиваю свой побег».

Нам не дано искриться снегом,

Мы для другого родились:

Успеть единственным побегом

Взойти, толкая душу ввысь.

ОТРАЖЕНИЯ



Виталий

КОВАЛЁВ

любовь, любовь,

любовь...



В кукольном спектакле «Необыкновенный концерт» Сер­гея Образцова есть такая сцена. После французской песни появляется конферансье и произносит: «Да... любовь, любовь, любовь! Эти три понятия...» Мне эта фраза всегда очень нравилась. Хочу предложить несколько набросков на эту тему.


учитель

В детстве я не подозревал о существовании латышей, и один из приходивших в наш дом гостей заинтересовал меня тем, что говорил на непонятном языке. Одно слово он про­износил особенно часто — paldies (по-латышски «спаси­бо»), вот так — дядя Paldies — я и стал его звать. Он охот­но откликался. Он был единственным из гостей, кто меня замечал, играл со мной. А ещё он рисовал в моём альбо­ме то, что я просил. Иногда он брал мою руку, держащую фломастер, и начинал рисовать моей рукой. Так мы рисо­вали вместе. При встрече этот удивительный человек про­тягивал мне руку для пожатия. Мне это нравилось. Рука была у него большая, тёплая и сильная.

Так случилось, что много лет мы не виделись. За это время я поступил в художественную школу, и, когда был в 9-м классе, мой отец решил, что мне не помешает допол­нительно поучиться у мастера. Он дал мне адрес мастер­ской своего друга, и я отправился в мастерскую профессо­ра Академии художеств. Да, это был именно он, мой друг из детства. Я с удивлением обнаружил, что он такой же старый, высокий, с прямой спиной и пристальным взглядом из-под белых бровей.

Он посмотрел мои рисунки, помрачнел и процедил: «Ты не умеешь рисовать! Посмотри, как ты рисуешь глаз! Глаз — это шар, его обтягивают веки, у глаза есть два угол­ка, надо знать, как они устроены. Посмотри, как ты рису ешь нос! Нос строится из плоскостей, где они? А губы! Где плоскос­ти? В общем, приходи ко мне через каждые два дня и... держись!»


• Виталий Ковалёв родился в 1957 году. Закончил Латвийскую Академию худо­жеств. В Латвии публиковался в журнале EVA@ADAM http://www.eva-adam. lu/main.http. Печатался в калифорнийском русскоязычном издании West — East http://www.Westeast.us, которое распространяется по всей территории США и Канады, в журнале «Волга — XXI век» (Россия, Саратов).

Начались занятия, он заставлял меня рисовать отдельные части лица, ухо, руки. Он кричал, чертыхался, срывал лист с моего моль­берта, садился на моё место и показывал, как надо это делать, потом снова сажал меня и давал задание. У него была манера отмечать конец занятия хлопком в ладоши. Причём хлопал он за моей спиной и всег­да так неожиданно, что я подскакивал и едва не ронял карандаш. Это он? Тот самый человек? Я его не узнавал. Уходя от него, я скрипел зубами от злости. От урока к уроку я ненавидел учителя всё больше. Однако вскоре с удивлением обнаружил, что стал рисовать лучше и впервые получил пятёрку по рисованию за полугодие.

«Семь потов я с тебя согнал», — говорил он потом довольно.

В Академии он преподавал мне целых шесть лет, и был он самым строгим из всех учителей.

После Академии наши пути то пересекались, то расходились. И вот они пересеклись в последний раз. Однажды я узнал, что у него инсульт и что он безнадёжен. Вечером поехал в больницу. Когда вошёл в палату номер 13, то сразу понял, что надежды нет. Здесь лежали умирающие, причём и мужчины, и женщины в одной пала­те. Все они были без сознания, неподвижны. Он лежал без сознания на кровати у окна, тело его онемело, за исключением правой руки. Она была поднята и совершала быстрые круговые движения в возду­хе. Его рука рисовала! Это было так ужасно! Я подошёл и взял его за руку. Наши руки совершали круговые движения в воздухе, мы рисова­ли последнюю страшную картину. Безжизненное лицо на миг оживи­лось, он как будто во что-то вглядывался в своём, уже далёком мире. В том мире кто-то коснулся его, и он успокоился. Рука его опусти­лась на кровать.

Я шёл по улице, снег хлестал меня по лицу. Было горько оттого, что я ему так и не успел сказать, что я его люблю.


море ночью

Однажды я оказался у моря около двенадцати часов ночи. Дул сильный ветер, волны с грохотом разбивались о берег и далеко зали­вали пляж. Мне казалось, что я совершенно один, но в темноте у воды я увидел лавку, на ней сидел человек. Чуть поодаль, судя по силуэтам, стояла девушка с огромным догом.

— Фас! Взять его! — закричала она собаке, указав на меня рукой. Собака бросилась с лаем ко мне, лаяла прямо у руки, но не при­ближалась.

Её спутник продолжал сидеть неподвижно, только уголёк сигареты в темноте то зажигался, то гас.

Собака перестала лаять и отошла, я повернулся и пошёл вдоль берега прочь от них. Вскоре я услышал шаги за спиной. Меня догнал тот мужчина.

— Ты не обижайся на неё, — сказал он устало. — Мне это уже всё самому надоело. Понимаешь, у неё рак крови. Она умирает. Её дела совсем плохи, недолго осталось. — И, помолчав немного, добавил раздражённо: — Сколько это может продолжаться! Послать бы её к

чёрту!

Он, махнув рукой, резко повернулся и пошёл в темноту. Я стоял и дышал морским ветром.

А ночью здесь действительно было красиво. По бокам залива пере­мигивались маяки, в море светились огни нескольких кораблей. Но я решил идти домой. Приблизившись к тому месту, где натравили на меня собаку, услышал в темноте плач девушки.

— Милый! Хороший! Что же с тобой будет! — говорила она.

Я видел, что она сидит у воды и обнимает собаку. Её спутника не было видно.

Хороший! Хороший! Ты один любишь меня. Она заметила меня и поднялась.

Подожди, — сказала она мне.

Когда она подошла, я в первый раз смог её разглядеть. Девушка была необычайно красива, но какой-то странной красотой. Или это не красота? Совершенно бледная, даже в полумраке это видно, и в глазах... Не знаю, что в них было. Какая-то пропасть была в её гла­зах. Она стояла рядом, лицо её было просто светлым ликом ангела, но при этом вся она была как капля яда, от неё шёл холод.

— Послушай, — сказала девушка, как будто задыхаясь. — Меня выгнали из дома. Мне нужно найти другое жильё. Можно я на день или два оставлю у тебя вещи. Я не могу с ними ходить. Можно? Так получается, что у меня... больше никого и нет, кого я могу попросить об этом. — И она улыбнулась. — Я, когда гуляла с собакой, видела, где ты живёшь.

Конечно, приноси, — ответил я.

Я принесу утром.

А потом она присела и, обняв собаку, посмотрела на меня.

— Это мой друг. Это мой единственный друг! — сказала она с улыб­кой. — Он меня никогда не забудет.


море днём

Тёплый солнечный день. Я еду вдоль моря на велосипеде. На море волны, много загорающих людей, а у воды копошится голопузая ребят­ня. Когда я подхожу к одному из таких карапузов, он на миг отрыва­ется от песочного замка и смотрит на меня большими глазами.

Я захожу в море и плыву, поднимаясь на волнах, и тогда вижу пляж, залитый солнцем, а когда опускаюсь в провалы между волна­ми, тогда не вижу ничего, кроме неба и чаек. Совсем незаметно меня прибивает к мужчине и молодой женщине в воде. Она, закрыв глаза, обнимает его за шею, я сразу вижу, что они, как принято говорить, занимаются любовью. Я стараюсь отплыть от них подальше, но волны снова несут меня к ним.

Чуть позднее на берегу я снова вижу эту парочку выходящей из воды — её, пышнотелую, в голубом купальнике, и его, мускулистого, загорелого «мачо». Они тоже садятся на велосипеды и едут впере­ди меня. Но вот женщина увеличивает скорость и далеко отрывается от своего спутника. Минут через пять она подъезжает к полноватому мужчине, который её тепло целует, а она, наклонившись над детской коляской, что-то там поправляет. Мне становится понятно, что это муж и жена. А вскоре подъезжает и «друг» её мужа, с которым она «купалась» в море, и все они начинают играть в волейбол. Я остав­ляю эту «идиллическую картину» позади и отправляюсь дальше.

Вот на велосипеде едет девушка и разговаривает вслух. Но это не сумасшедшая. Просто она говорит по телефону, который прикреплён к её уху под волосами. Её майка вся в искусной имитации разрывов, кажется, что девушка только что вырвалась из рук маньяка.

Проезжает мимо на велосипедах группа иностранцев. На всех велосипедные защитные шлемы, налокотники, наколенники, велоси­педные перчатки и очки. Я, лишённый всей этой амуниции, в своей майке и шортах, похож на местного туземца, проезжающего мимо приезжих белых людей. Но мой велосипед с воздушным амортизато­ром в сто раз лучше, чем их велосипеды.

Атлетически сложенные парни совершают пробежку вдоль моря. Глядя на них, не столь атлетически сложенные мужчины расправляют плечи и подтягивают животы. Но они быстро забывают об осанке и приобретают прежние очертания. Их и так любят.

А вот прямо в воде стоит лавка, на её спинке, поставив ноги на сиденье, заливаемое волнами, сидит девушка и плачет, глядя в море. А чуть поодаль гурьба малышей занята постройкой замков и тонне­лей. Совершенно голые, только на девочках блестят бусики и серёж­ки. Дети заняты важными делами: носят в ведёрках воду из моря, кидаются мокрым песком, ищут янтарь среди ракушек, «плавают» по мелководью, перебирая руками по дну и шлёпая ногами по воде с отчаянными призывами, чтобы их мамы на них посмотрели с берега. Выпятив загорелые животы, дети сосредоточенно лижут мороженое, кричат, смеются, плачут, отнимают что-то друг у друга и смотрят на меня огромными глазами, когда я проезжаю мимо. Ко мне подбегает голый крошечный мальчуган.

Я не просто так кидаю песок в воду. Я прогоняю чужие кораб­ли! — сообщает он мне доверительно.

Молодец! — говорю я ему серьёзно и еду дальше вдоль моря, что раскинулось как любимая книга, у которой нет конца.


художница

В нашей художественной школе появилась новая ученица — Ната­ша. Только и слышно было, что она, учась в девятом классе, уже пре­восходит лучших учеников 11-го, выпускного класса. Но так получа­лось, что мне ни разу не удавалось её встретить. Наша школа и Ака­демия художеств располагаются в одном старинном здании. Таин­ственные коридоры, лестницы, ведущие под крышу, где находятся мастерские. Сквозь высокие готические окна на всё падает загадочный свет витражей. Проходящие в этом свете окрашиваются в причудли­вые цвета и словно распадаются на кусочки яркой мозаики.

Я встретил её в пустом коридоре, она шла мне навстречу. Светло-русые волосы, длинная коса до пояса, за стёклами очков — вниматель­ные серые глаза, и на губах — лёгкая усмешка. Рубашка на груди рас­стёгнута до опасного предела, потёртые джинсы в краске. Она про­шла мимо, и на меня пахнуло прохладой весенних листьев. Или это ветер влетел через открытое окно, за которым шумели деревья? А ещё я почувствовал запах масляной краски и сигаретного дыма.

Потом мы часто виделись в узких коридорах, переходя из помеще­ния в помещение. И неизменно я замечал чуть насмешливый взгляд, но ни разу не слышал её голоса. Прошло около месяца, и я стал часто встречать Наташу у окна возле нашей мастерской. Я выходил в перерыве в коридор и каждый раз видел её стоящей у стены с книгой. Меня заинтересовало, что же она так увлечённо читает. Ведь книгу-то она держала в руках перевёрнутой «вверх ногами».

— Интересная книжка? — спросил я её, заглядывая в книгу. — На каком языке написано?

Она подняла на меня глаза, сверкнула тонкая золотая оправа её очков.

— Наконец-то ты догадался! — сказала она, смеясь, и сделала дви­жение, как будто хотела стукнуть меня книгой по лбу.

Мы подружились, стали встречаться и... полюбили друг друга. Тёп­лая ранняя весна была в разгаре, в воздухе был разлит аромат клей­ких липовых листьев. Как хорошо дышится, когда впереди лето, а любимые глаза так близко! Мы уезжали в лес, целовались, рисова­ли и возвращались в темноте. Шли по асфальтовой дороге, освещённой фонарями, под звёздами, между двумя тёмными стенами лесного парка. Всё только начиналось!

Но пришёл странный день. Я ждал её в парке и наконец увидел её идущей в самом конце аллеи. Она была очень далеко, но у меня при виде её упало сердце. Походка, взгляд — всё говорило о страшной беде. Я стал допытываться, что случилось. Но она успокаивала меня, говоря, что всё хорошо. Однако лицо её было бледным и несчастным.

— Я хочу подарить тебе блокнот, — сказала она, протягивая мне свёрток.

Я развернул пакет, достал из него небольшой красивый блокнот и, открыв его, прочитал на первой странице:

«Будь счастлив!»

Наконец она успокоилась, посмотрела мне в глаза и, взяв за руку, сказала: «Пошли! Не будем думать ни о чём плохом».

Я был уже студентом Академии художеств, а она продолжала учиться в школе. Мы виделись каждый день после занятий, а летом я приезжал к ней на практику. На целые дни мы уходили в поля, в леса, а возвращались затемно. Но вот пришёл последний день практи­ки, завтра — смотр, а у неё не хватало одной композиции. Было уже темно, мы спускались с покатой вершины холма в низину, залитую, как чаша, туманом. Туман доходил нам до колен, потом до пояса, и вот мы уже шли по грудь в тёплом тумане.

— Давай ляжем и посмотрим, как там, под туманом, — сказала она. Мы легли на траву, смотрели вверх, и ничего уже не видели наши

глаза...

— Ты успеешь? — спросил я её.

— Конечно! Я всё уже придумала. Я могу сделать эту работу с закрытыми глазами.

Она стала рисовать рукой в воздухе, поднимая её всё выше, а рука постепенно таяла в тумане.

Подойдя к школе, мы увидели, что в окнах нет света. Нам сказали, что из-за грозы произошла какая-то авария на линии и света не будет до утра.

Наташа расположилась неподалёку от школы, на лавке под дере­вом. Светила луна, она установила этюдник и поставила на него холст. И тут стало совсем темно: луна ушла за тучи.

Как не повезло! — сказал я ей.

Я всё вижу.

Некоторое время она стояла неподвижно, но вдруг я заметил, что тело её стало дрожать. Она дрожала всё сильнее и сильнее.

— Что с тобой? — забеспокоился я.

Но она не отвечала, словно не слышала моих слов, а потом начала выдавливать масляную краску не на палитру, а на свою ладонь. Она писала сразу маслом без обычного наброска углём. Работала очень быстро, во тьме только поскрипывали металлические ножки этюдни­ка. На холсте проступали серые во тьме, едва различимые для меня пятна...

А утром я увидел чудесную работу! На её холсте был вечер, туман скрывал парня и девушку, идущих по полю. Рядом призрачная купа деревьев тонула в дымке, а в небе светила тонкая полоска месяца.

Через год она поступала в Академию художеств, но перед этим, как и все, пошла на подготовительные курсы. Это было её первое появление на курсах, я решил подождать её в коридоре. На самом верхнем этаже Академии, под крышей, двери мастерских были всегда открыты, так как окон здесь не было. Я прохаживался среди гипсовых скульптур. Рядом со мной застыли на века в своей позе «Дискобол» и «Венера», навсегда потерявшая свои руки, а «Лаокоон» замер в веч­ном напряжении борьбы. В приоткрытую дверь я видел Наташу. Она только начала рисовать портрет, когда появился преподаватель. Это был маститый художник. Он вошёл в мастерскую, окинул всех острым взглядом, прошёл по рядам и, ничего не сказав, вышел из мастерской. Он появился через полчаса, прошёл мимо меня, и я почувствовал, что он выпил. Преподаватель вошёл в мастерскую.

— Начинай всё сначала, — сказал он резко одному из рисовав­ших. — Ты ещё не нарисовал, а уже штриховкой занялся. Бери новый лист.

Глаза не на одном уровне, проверь, — сказал он другому.

Большую голову рисуешь. Лицо не должно быть больше ладони.

Пройдясь по рядам, преподаватель вышел. Через полчаса появил­ся снова. Я заметил, что он ещё «добавил». Войдя в мастерскую, он начал разгром:

Ты можешь идти домой, — сказал он одной девушке. — Тебе ещё надо многому учиться.

Начать сначала! — бушевал он, срывая лист со следующего моль­берта.

Нет рефлексов, что ты чернишь. Начинай сначала!

Неплохо, но проверь пропорции. Губы и подбородок плохо построены.

— Неплохо, но в глазах что-то не так. Присмотрись внимательнее! Наконец он в первый раз подошёл к Наташе. Он посмотрел на

её работу и чуть пошатнулся, ухватившись руками за спинку стула. Некоторое время он смотрел на рисунок, в мастерской наступила тишина, все замерли.

— Иди домой! — сказал он резко. — Ты прекрасно подготовлена к экзаменам! Не теряй здесь время. Как фамилия?

Она вышла из мастерской, по-детски обиженно выпятила нижнюю губу и развела руками. Выгнали!

У неё была особенность — никогда я не слышал от неё критику в адрес чьих-либо работ. Никогда нельзя было понять, что она дума­ет о картинах своих соучеников. Никогда не говорила она и о своих работах, просто делала с лёгкостью изумительную картину и насмеш­ливо улыбалась. И только один раз я услышал от неё слова, которые ни до этого, ни после мне слышать не приходилось.

После первого дня вступительных экзаменов по рисованию, вече­ром, мы гуляли по лесу, вдоль моря. Было совсем тихо. Недавно про­шёл дождь, с листвы падали редкие капли. Рукой она медленно рас­стёгивала рубашку у себя на груди и, поцеловав меня, тихо сказала:

Сегодня я их видела.

Кого? — не понял я.

Своих конкурентов на экзамене.

Ну и как? — спросил я, целуя её глаза.

Она улыбнулась, укусила меня за нос и ответила:

— Я — Эверест, а они все — электроны.

И тут зашумела листва под напором ветра, и на нас ливнем обру­шились крупные холодные капли недавнего дождя.

Она сдала экзамены, поступила в Академию. Мы поженились, исполнилась наша мечта... А через год мы развелись. Мы расстались с ней навсегда, она уехала в другой город. В последнюю ночь перед отъездом Наташа вошла в мою комнату. В комнате было темно, толь­ко по потолку проносились световые полосы от фар проезжающих машин. Она села на кровать.

— Завтра я очень рано уйду, не провожай меня. Давай простимся сейчас.

И она сделала простую вещь, которую не делала никогда: протя­нула мне руку для пожатия. И я пожал её руку.

— Я увидела у тебя на столе тот блокнот, — сказала она, вставая, — и написала тебе записку, но сейчас не читай. Прочитай, когда я уеду. Обещаешь? Прощай! — А подойдя к двери, обернулась: — Можно я возьму твою книгу «Модильяни»?

Пришло утро, светило в окно солнце, и снова была весна. В откры­тое окно вливался аромат свежей листвы. Я открыл блокнот. С тех пор, как она мне его подарила, я не сделал в нём ни одной записи. Теперь на нескольких листах я увидел её стихотворения, а потом шла записка:

«Нам было хорошо вдвоём, но что-то мы сделали не так, как надо. Я очень хочу, чтобы тебе повезло в следующий раз больше, чем со мной. Должен же хоть кто-то из нас быть счастливым! Моё счастье меня никогда не найдёт, у меня слишком странный характер. Я это понимаю и ни на что не надеюсь.

Милый мой человек, почему мне так плохо?! Теперь у меня нет веры, нет смысла жизни, нет ничего святого. В душе одна сплош­ная кровавая рана. Но это не из-за тебя. Что-то ломается во мне, и я перерождаюсь.

Ты очень хороший человек, но... мы совсем разные люди и никог­да не раскрывали души свои друг другу. Зато сколько счастливых воспоминаний останется с нами, ведь нам было хорошо. Помни, если хочешь, но лучше забудь. Так спокойней будет для тебя».

Спустя несколько лет я снова взял в руки тот блокнот, прочитал текст на первой странице, прочитал её стихи, а потом — прощальную записку. Вся жизнь наша уместилась на нескольких листах пустого блокнота. Я пролистывал чистые листы, пропуская их веером, и вдруг мне показалось, что в самом конце что-то мелькнуло. Я вернулся в конец и на предпоследней странице обнаружил текст. Он был написан её рукой, но не в день нашего прощания. С годами её почерк изме­нился, стал мельче, а тут я увидел бледно-голубой текст, написан­ный тем, давним её почерком и той же ручкой, что и на первой стра­нице. То, что я прочитал, меня потрясло! И это она написала мне в тот день, когда подарила блокнот?! Когда всё только начиналось?! На этом предпоследнем листе было написано:

«Дорогой мой человек!

Прошу тебя, не забывай меня. Даже через много-много лет — помни».

И я вспомнил тот день. Вспомнил её, идущую ко мне по аллее парка, совершенно убитую горем. Что же она увидела в тот день? Что за видение из будущего возникло перед ней? Я вспомнил её бледное лицо, вспомнил, как она внимательно наблюдала за тем, как я читаю первую страницу, не подозревая о последней, которая уже написана.

— Спасибо, — сказал я ей тогда, — но что случилось?

Она посмотрела мне в глаза и, взяв за руку, сказала: «Пошли! Не будем думать ни о чём плохом».

дожди

На улице потемнело, распахнулось окно, и с нарастающим шумом дождя в комнату ворвался свежий, пахнущий мокрой листвой и морем ветер. Я сел на подоконник и вскрыл полученное письмо. Несколько капель упало на лист.

«Дорогой мой человек!

Прости, что так редко пишу тебе. Я порядочная, извини, скотина. Прошла целая неделя, как я тебя не видела. Хотела написать вчера, но очень болела голова. Она болит редко, но эффективно. А всё пото­му, что я страшно устала. Ты вот говоришь, что мне надо отдыхать, а я не знаю, как это сделать. Работы у меня очень много. Живу пол­ной жизнью. Только одно мучает меня каждый день, когда я начинаю работу: неуверенность в себе. Ты да я знаем это и будем молчать. Вот увижу тебя, и всё пройдёт. Ты, как врач, умеешь лечить душевные болезни, но умеешь и вызывать их.

Целый день сегодня работала. Ушла из дома в полдень, а верну­лась к ночи. Все эти дни дует очень сильный ветер и идут дожди. Этюдник мой стоит, а меня относит ветром. На море временами сол­нечно и почему-то очень одиноко. Сделала четыре акварели и один рисунок. Над акварелями работала долго. Рисовала, смывала прямо в море и снова рисовала, и снова смывала. Ничего не получалось, пока не стала брать на кисть больше воды. Бумага попалась хорошая, тол­стая, но надо покупать уже новый рулон, слишком много я её порчу. Буду теперь писать маслом, но это такая грязная работа, что я про­пахну вся краской и разбавителем. У тебя теперь точно будет кру­житься от меня голова.

Ту книгу, что ты мне дал, я до сих пор не прочитала. Хотела сде­лать это в поезде, когда возвращалась из Москвы. В купе я положила книгу на столик и засмотрелась в окно. Такая красота за окном: как раз садилось солнце. То едем среди полей, то становится темно от подступившего к поезду леса, а рука просто лежит на книге. Только хочу её раскрыть, а поезд уже гремит по мосту над рекой, а внизу, в искрящейся воде, стоят дети. Сразу пришла в голову идея картины. В воде, в которой отражается небо, стоят дети, я вижу их сверху, и они как бы парят в небе. Как думаешь? И так вот я сидела, пока за окном не наступила тьма с редкими огоньками, я смотрела на своё отраже­ние в окне и думала, а не подстричься ли мне ещё раз? Так я к книге и не притронулась. Но придумала композицию.

Скоро я пойду спать. И во сне увижу, как ты идёшь мне навстре­чу, по воде, по небу. Увижу, как твои руки касаются моих рук, как ты обнимаешь меня. Во снах можно увидеть всё. Как хорошо, что существует этот второй мир, в котором главную роль играет вообра­жение и который никому не подвластен. Люблю анархию! Будь на то моя воля, никому бы не подчинялась, кроме тебя, если бы ты захотел, но я сомневаюсь в этом.

Теперь только во сне и могу смотреть на твои волосы и ерошить их, трогать твой горячий лоб своими руками, пропахшими краской, любоваться твоими глазами, в которых отражается всё: и леса, и поля, и море, и твоё настроение, и я.

Буду ждать нашей встречи всем своим существом. Ведь это пре­красно — ждать! Я жду!

P.S. Вчера я прошла по той дороге, с которой у нас всё началось. Помнишь эту дорогу? Я шла теперь по ней совсем одна».

Эту дорогу я помнил. То было наше первое свидание, и, когда я пришёл, она уже ждала меня, стоя в тени дерева. Я взял её за руку и спросил: «Куда идём?» Она удивлённо подняла на меня глаза и отве­тила, как нечто само собой разумеющееся: «На кладбище».

Это была узкая булыжная дорога пригорода, за заборами высо­кие яблони осыпали белым цветом крыши домов. Мы сделали всего несколько шагов и вдруг услышали громкий плач. Нам навстречу шла женщина и плакала навзрыд. Стало не по себе. Никого больше не было на этой дороге, только мы и эта женщина.

Как это плохо! Как будто о нас плачет, — сказала она тихо.

Просто у неё что-то случилось, — успокоил я.

На старинном, заросшем кладбище было тихо и безлюдно. А когда мы зашли под деревья, высокие кроны каштанов зашумели над нами, как прибой, и на нас обрушился пронизанный светом ливень. Непо­далёку мы заметили старинный склеп с развороченными дверями и, промокшие, забежали в него. Мрак и холод окутали нас, ливень всё усиливался, мы так и стояли, обнявшись, а когда глаза привыкли к темноте, заметили расписанные грязными словами и рисунками стены. Пол был разломан, из чёрного провала торчали доски. Дождь кон­чался, падали только редкие капли, а потом стало тихо. Передо мной сверкали её глаза, а губы её улыбались.

Она посмотрела на надписи за моим плечом и вдруг, протянув руку вперёд, коснулась стены:

— Смотри, как мел и уголь хорошо смотрятся на такой фактуре! Это можно использовать.

Наступила тишина, казалось, будто весь мир пропал. Я не сразу осознал, что эта тишина пронизана странным звуком. Он был похож на гул волны и шум ветра, и ещё казалось, что это звук далёкой сире­ны. Эхо этого звука шло сразу отовсюду. Что-то приближалось к нам наполненное этим тревожным гулом. Слышит ли она это, хотел спро­сить я, но только крепче обнял её.

Звуки жизни случайной меня не тревожат. Жду. Я знаю, что ты меня не покинешь.

^ Ко мне подойдёшь.

Образ твой в молчании я сохраню.

Она прижалась лицом к моему лицу и судорожно обняла меня.

— А всё-таки мы молодцы, мы умеем ждать! — сказала она. — Как хорошо жить и чувствовать, что ты кому-то нужен, просто необхо­дим, что кто-то постоянно думает о тебе и что мне тоже есть о ком думать, о ком мечтать. Помнишь, как мы рисовали вместе? Всё каза­лось преодолимым, и не было ничего недоступного, и работы получа­лись неплохие, без тебя они у меня хуже. Но скоро, скоро мы будем вместе. Самое главное — ждать.

...Через двадцать лет после нашего с ней расставания, поздним вечером я проезжал мимо дома, в котором она когда-то жила. Я не был здесь с тех пор и решил прогуляться, вспомнить эти места. Но главное, я подумал: а вдруг я что-то почувствую...

Я подошёл к дому, увидел окно, из которого она весело мне кри­чала вниз: «Иду!»

Потом мы с ней переходили через дорогу и шли на старинное лес­ное кладбище, которое теперь стало парком. И вот теперь я точно так же, но уже один, перешёл через дорогу и пошёл по дорожке