Реферат: Заговор против России

Заговор против России


Сергей Норка


Москва

Вагриус

2004

УДК 882-31-82 ББК 84(2Рос=Рус)6

Н 82


В оформлении книги использована работа художницы Елены Норки

Оформление переплета - В. Драновский Дизайн - К. Гуреев

ЦРУ разрабатывает секретный проект развала СССР, втягивания России в дол­говую спираль и введения внешнего управления страной. Суть проекта стано­вится известной узкой группе советского руководства. Тайная организация пыта­ется переиграть американцев, но ситуация выходит из-под контроля. Спасти превратившуюся в криминальное государство Россию может только Русское подпольное сопротивление...

Охраняется Законом РФ об авторском праве ISBN 5-9560-0224-7

© С. Норка, автор, 2004


^ Гарвардский проект


Пролог


Он в задумчивости шагал по огромному кабинету, сжимая в правой руке незажженную трубку, катализатор его мыслительно­го процесса, обязательный атрибут на всех картинах, отображав­ших вождя в бытовой обстановке. Мягкие кавказские сапоги не­слышно ступали по ковру, слегка поскрипывая. Сталин не любил топота сапог, который напоминал ему то жуткое время, когда он был рядовым пехотного полка царской армии. Бравые унтеры, цвет любой армии, за несколько месяцев превращавшие любого дере­венского лабуха в бравого солдата и защитника Отечества, спасова­ли перед бывшим семинаристом, отказавшись от мысли обучить его строевому искусству и окружив его стеной презрения и насме­шек. Военные не знали этого и в присутствии вождя старались блеснуть выправкой, вытянуться в струнку и как можно громче щелкнуть каблуками. В их понимании это должно было выражать преданность и Советской власти вообще, и лично ему, Сталину. Ге­нералы Красной Армии не догадывались, что вызывают скрытое раздражение генсека в отличие от генералов НКВД, ступавших по паркету мягко и неслышно, словно кошки.

Он ходил взад и вперед, стараясь упорядочить полученную за последнее время информацию о положении дел в стране и в партии, хозяином которых он себя ощущал. В особых папках, доступ к ним имел он один, лежали информационные документы из НКВД, Партконтроля ЦК, СВРА (Советской военной разведки), а также письма старых партийцев, не понимавших, что происходит и за что они в свое время гремели кандалами на царской каторге.

Положение дел не радовало. Страна незаметно оказалась во власти новой криминальной буржуазии, нэпманов, скупивших на корню всю государственную машину, партийный аппарат и уже подобравшихся к святая святых - вооруженному отряду партии, чекистам. То тут, то там проскальзывала информация о связях че­кистских руководителей низшего и среднего звена с финансовыми воротилами и «акулами коммерции». Иностранные концессии фактически превратились в механизм перекачки на Запад россий­ского сырья, а вырученные барыши уверенно оседали на европей­ских счетах «лучших представителей рабочего класса» из Торгсина, Совмина, обкомов и горкомов.

«Золотой телец» оказался сильнее ленинских идей. Новая эконо­мическая политика, которую скрепя сердце ввел основатель партии (идеологами и практиками ее стали примазавшиеся к партии чуждые элементы типа Рыкова и «Коли Балаболкина»), оживила торговлю и ремесло, но начисто исключила индустриализацию. Тот самый хре­бет, на котором должно было вырасти государство нового типа. Вот уже семь лет прошло после окончания гражданской войны, а она фактиче­ски все еще продолжается. Со стрельбой и военнопленными. Террор не прекращается и носит уже не классовый характер. Страна в кольце вра­гов. Не поднимется индустрия, не появится военная промышленность - сомнут. Посадят марионеточных правителей и превратят страну в сырьевой придаток. Где найти людей? Где достать деньги?

Он взял с письменного стола красную папку, развязал тесемки и вынул несколько листков бумаги. Это был список, принесенный несколько часов назад Ягодой. Стал читать:

Каменев - 40 млн. швейцарских франков в «Креди Свисс», 100 млн. Франков в «Париба», 700 млн. марок в «Дойче банк»;

Бухарин - 80 млн. фунтов в «Вестминстер бэнк», 60 млн. франков в «Креди Свисс»;

Рудзутак - 200 млн. марок в «Дойче банк», 30 млн. фунтов в «Вестминстер бэнк»...

Фамилии, цифры. Цифры, фамилии. Список насчитывал не­сколько тысяч фамилий. Перерожденцы. Ворюги.

«Железный Феликс» дважды выезжал в Швейцарию якобы для поправки здоровья. Вот оно, его здоровье! Семьдесят миллионов швейцарских франков! Хитрый лис Менжинский сумел раскопать документы и представить генсеку. Жесткий разговор вызвал сердеч­ный приступ у «солдата революции». Валялся в ногах, обещал все вер­нуть. А накануне съезда взял и помер. Уплыли денежки, а «светлый образ» накрепко поселился на Лубянке. Нет, так действовать нельзя.

Внутри кипела ярость. Он схватил тяжелую бронзовую пе­пельницу и грохнул ее об пол, но ярость не утихала. Ну, погодите! Вот они, деньги на строительство социалистической индустрии. Перед его глазами замелькали заводы и фабрики, боевые корабли и самолеты. Танки...

Он опять зашагал по кабинету, затем остановился и задержал­ся взглядом на портрете основателя партии и государства. До чего ж трезво мыслил! Не верил никому. Да, деньги есть. И деньги немалые. А люди? Весь партийно-хозяйственный аппарат обуржуазился, а точнее, превратился в обыкновенных взяточников и казнокрадов. Уголовные дела начинать нельзя. Получится подрыв идеологии, ведь это покажет массам, что деньги все же сильнее марксистской теории. Значит, нужно переводить все в плоскость идеологической борьбы. Были взяточники, стали троцкисты. Или вредители. Во-во, «вреди­тели» - самый подходящий термин.

Голову словно сдавило стальными тисками. Он нажал кнопку, и в кабинет неслышно вошел помощник. «Власика и машину», - коротко бросил ему генсек.

Сидя в машине, которая, выехав из Спасских ворот, тут же свернула на мост и покатила по Большой Ордынке, он тупо смот­рел на коротко стриженный затылок начальника охраны. С усили­ем оторвавшись от этого зрелища, Сталин начал разглядывать мелькающие за окном улицы.

Август 1918 года выдался холодным. Дождь, сопровождаемый промозглым ветром, лил как из ведра. Толпа штатских, спотыкаясь о булыжники, понуро брела под конвоем разношерстной охраны, одетой в полувоенное обмундирование. «Шевелись, - орал бело­брысый мужичонка в кожаной куртке, с маузером через плечо. - Попили народной кровушки, теперь и ответ держать. У, контра!» Мат охранников перемешивался с всхлипываниями и стонами се­рой толпы.

Сталин приказал шоферу остановить машину и пальцем пома­нил белобрысого. Верный Власик соскочил с заднего сиденья и встал за спиной, положив правую руку на деревянную коробку с маузером. Белобрысый жестом остановил толпу и подбежал к ма­шине, холуйским чутьем узнав большое начальство.

- Кто такие? - спросил Сталин, откашлявшись и вытерев пот со лба.

- Телигенты. Контра, - с готовностью доложил белобрысый. Изо всех сил борясь с подступающим приступом лихорадки и дикой головной болью, Сталин спросил, заранее зная ответ:

- Куда их?

- В расход. Куды ж ишо? - радостно изумился белобрысый. Отодвинув конвоира тыльной стороной ладони, он подошел к толпе. Позади тенью следовал Власик. Взгляд пробежал по лицам обреченных «телигентов», в глазах которых были мольба и надежда, и остановился на стройном высоком мужчине, в костюме-тройке. Он резко выделялся на фоне остальных кандидатов в покойники: темно-карие глаза смотрели спокойно и даже как-то равнодушно. Но это равнодушие не было прострацией смертника. Скорее, уверенностью в том, что его судьба не подлежит коррекции ходящими по земле.

Как завороженный смотрел он на незнакомца, пытаясь отыс­кать в нем хотя бы легкий признак страха или вообще каких-либо эмоций. Но тщетно. На миг ему показалось, что на него смотрит Христос, готовый взойти на Голгофу и выполнить свою миссию. Он тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение, и спросил: «Вы что, не боитесь смерти?» Незнакомец не ответил и только чуть за­метно качнул головой. «Вы врач?» - сам не зная почему, спросил вождь. Незнакомец опять не ответил, а только вытянул руку в сто­рону его головы, и боль внезапно исчезла, словно улетучилась. Ста­ло легко и приятно. Проделав эту манипуляцию, странный смерт­ник равнодушно отвернулся.

Сталин кивнул Власику, а сам резко развернулся на каблуках и направился к автомобилю, услышав, как за спиной зычный окрик его верного охранника «Давай в машину» решил участь теперь уже бывшего смертника.

Водитель притормозил возле Марфа-Мариинской обители и, медленно проехав еще метров пятьдесят, остановил машину. «При­ехали», - каким-то свистящим голосом сказал Власик, разворачи­ваясь всем туловищем назад.

Был уже третий час ночи. Ордынку тускло освещали фонари. Сталин вышел из машины в накинутой на плечи шинели и нето­ропливо направился к подъезду старинного четырехэтажного дома с одиноко светящимся окном. Туда же цепочкой устремились ох­ранники, ехавшие в двух других машинах. Это была личная гвардия генсека, не подчинявшаяся никому, кроме Власика. Беззвучно про­никнув в подъезд, они рассредоточились по этажам, а двое встали у деревянной резной двери, на которой висела потускневшая мед­ная табличка, свидетельствовавшая о том, что в квартире проживал только один человек, доктор медицины.

Тяжело опираясь на перила, генсек поднялся на третий этаж и постучал в дверь, которая тут же распахнулась. На пороге, привет­ливо улыбаясь, стоял человек в безукоризненном костюме-тройке. Его густая черная и аккуратно подстриженная борода резко выде­лялась на фоне белоснежной рубашки.

После восьми ударов в дверь охранники отвернулись. Они ни­когда не видели человека, жившего в этой таинственной квартире, куда по ночам раз или два в месяц (а иногда и чаше) приезжал ве­ликий вождь. Они догадывались, что это самая страшная государ­ственная тайна, к которой не допущен никто.


Балансир

Отверженные

Политический выбор между ворами и палачами (третьего выбора Россия не знала никогда) в экономике сводится к негласному об­щественному договору между властью и народом. В лучшие вре­мена власть сама ворует и дает воровать населению. В худшие ворует единолично.


«Известия», 10 августа 1999 г.


«Демократическая» революция 1991 года застала меня в долж­ности командира мотострелкового полка, дислоцировавшегося на территории Прибалтийского военного округа. Собственно говоря, командиром я еще не был, а только исполнял обязанности, но представление на должность уже было отослано в Главное уп­равление кадров Министерства обороны. Мне светило досрочное присвоение звания подполковника и перевод в Москву, поскольку прежний командир, полковник Власов, переведенный в Генштаб на генеральскую должность, везде тянул меня за собой вот уже де­сять лет. Получая новое назначение, он ухитрялся в течение года сплавить в академию или на повышение большинство новых под чиненных и перетащить к себе старых, в числе которых я занимал особое место, так как стал «власовцем» еще в бытность его коман­диром роты.

Утром 19 августа, сразу после того, как по радио объявили о введении на территории СССР чрезвычайного положения, я по­строил полк и произнес пространную речь, из которой личному со­ставу было совершенно непонятно, что произошло в нашей стране. Ясно одно: нужно продолжать выполнять свои непосредственные обязанности, постараться избежать контактов с населением города Вентспилса, где располагался штаб полка, и воздержаться на время от политических разговоров. Сам я был ни за «красных», ни за «бе­лых» и, читая газеты, мало вникал в суть разногласий между стой­кими партийцами и так называемыми демократами. Тем не менее мне, как и всем остальным, было ясно, что «баржа дала течь» и что несколько толстых тетрадок с конспектами классиков марксизма-ленинизма, которые я, матерясь от злости, успел составить за пят­надцать лет безупречной службы, скоро отправятся в помойку.

Мне было интересно наблюдать за изменениями в поведении политработников. Одни резко притихли и читали солдатам лекции со скучными выражениями лиц, на них было написано: «Братцы, мне весь этот маразм осточертел больше, чем вам, но... Служба». Другие явно фрондировали. Третьи по мере «развития демократи­ческих процессов» становились все более и более агрессивными. В том числе и мой замполит.

Вечером 19 августа он в сопровождении особиста пришел ко мне домой и положил на стол бумагу, которую собирался отправить по ВЧ в Государственный комитет по чрезвычайному положению. Бумага заверяла ГКЧП в полной поддержке его политики всем лич­ным составом полка и была уже подписана им и начальником шта­ба, однако первой подписью значилась моя.

Это была явная инициатива, так как никаких команд сверху не поступало. Я долго колебался, но инстинкт военного, бездумно принимающего любой маразм вышестоящего командования (а в членах ГКЧП, как вы помните, был и министр обороны), сра­ботал четко. Я подписал эту бумагу, и через двадцать минут она уш­ла в Москву.

О том, что делалось в столице, мы узнавали от «вражьих голо­сов», которые офицеры, уже не таясь, слушали на рабочих местах. Замполит метался по батальонам в попытках навести политический порядок, но, после того как два комбата в довольно грубой форме послали его очень далеко, скис и не выходил из своего кабинета до самого подавления путча. Я же понял одну истину: тот политичес­кий маразм, в состоянии которого каждого из нас держали со школьной скамьи, переполнил всеобщую чашу терпения. Своих начальников младшие офицеры ненавидели гораздо сильнее, чем внешнего врага. Как выразился в моем присутствии один молодой лейтенант, «НАТО далеко, а свои мудаки каждый день рядом».

В начале сентября в полк прибыла комиссия из Главного уп­равления кадров в составе двух полковников, которые проинфор­мировали меня о том, что я уволен из рядов вооруженных сил «за дискредитацию звания офицера». Такая же участь постигла зампо­лита и начальника штаба. Особист, как и положено «солдатам пар­тии», отделался легким испугом.

Оказавшись за бортом, я даже не пытался связаться с Власо­вым, чтобы не «подставлять» его перед новой властью. Начиналась новая жизнь, которую я принял безоговорочно и даже с каким-то облегчением.

Через несколько дней, лежа на верхней полке в купе поезда Рига - Москва, я напряженно думал о том, что же мне делать дальше. Воз­раст уже солидный: тридцать пять. Образование чисто военное, то есть никакое. Ничего не умею, кроме как командовать подразделениями. Помощи ждать неоткуда. Из родственников - только две старые тет­ки, которых и видел-то раза два-три в жизни. Хорошо хоть семьей не обзавелся.

Тот факт, что я не женился, имел объяснение - в 1973 году, еще курсантом-второкурсником, я серьезно повредил позвоноч­ник.

Это произошло в транспортном самолете, когда я летел на лет­ние каникулы домой. Не достав билет на обычный рейс, я шатался по аэропорту до тех пор, пока в буфете не познакомился с летчика­ми. Они должны были лететь в Москву на своем Ан-12 и, увидев мою жалкую физиономию, пожалели «салагу». «Не горюй, служи­вый, - сказал командир. - До Чкаловской подбросим, а там на электричке поедешь прямо на Ярославский вокзал». Этот полет, как оказалось, определил мою дальнейшую судьбу.

Очутившись в кабине самолета, я с любопытством принялся рассматривать сложную аппаратуру и весь полет так и простоял за спинкой кресла первого пилота, который охотно объяснял мне сущность всех манипуляций и назначение приборов. Роковой для меня оказалась ошибка штурмана. Он неправильно просчитал ус­ловия посадки, в результате чего пилот на несколько секунд рань­ше положенного времени выключил двигатели, и самолет грохнул­ся на взлетно-посадочную полосу с высоты нескольких метров. Ничего страшного не произошло, за исключением того, что я упал на пол, сильно ударившись спиной о железный порог. Боль была ужасной, но я стоически поднялся на ноги и даже пробовал шутить.

Скрутило меня уже дома. Провалявшись почти весь отпуск на диване, я за три дня до отъезда попросил мать устроить мне кон­сультацию у специалиста. Обращаться в военную поликлинику мне не хотелось, потому что карьера офицера напрямую зависела от со­стояния здоровья (я и в дальнейшем тщательно скрывал эту травму от командования и даже ухитрился пройти медкомиссию в акаде­мию, со скрежетом зубов выполнив программу физподготовки).

Пожилой невропатолог, муж маминой подруги, долго иссле­довал мои рефлексы, а затем направил на рентген. Поизучав не­сколько минут снимок моего позвоночника, он попросил мать выйти, чтобы поговорить со мной «как мужчина с мужчиной».

- Ты военный, будущий офицер, - сказал он, пристально глядя мне в глаза. - Что ты хочешь услышать?

- Давайте правду, - сказал я, замирая от страха. Богатое во­ображение уже рисовало мне судьбу Николая Островского (но без литературной известности, разумеется).

- Травма серьезная, и последствия я тебе предсказать не бе­русь, так как позвоночник - штука капризная и, по-моему, изученная еще меньше, чем головной мозг. Возможен паралич через несколько лет. Ну а то, что мужиком скоро перестанешь быть, это наверняка.

- Что же мне делать? - спросил я, изо всех сил стараясь выглядеть спокойным.

- Не знаю, что и посоветовать. На Бога надейся. В Бога веруешь?

Я отрицательно покачал головой.

- Напрасно.

С тех пор я жил в ожидании неизбежного. Женщин старатель­но избегал, что было, в общем-то, нетрудно, так как особой тяги к ним я не чувствовал и до травмы. Однокурсники даже прозвали меня стоиком. Позвоночник время от времени давал о себе знать, но не сильно, и я, окончив училище, начал жизнь офицера со все­ми ее прелестями, именуемыми «тяготами и лишениями военной службы». Теперь же впереди замаячила новая жизнь, причем тяго­ты и лишения просматривались серьезные.

Моими попутчиками оказались такие же, как я, офицеры. Точнее, не такие, а еще действующие, получившие новые назначе­ния в разные концы Союза. Завязавшаяся в купе беседа, естествен­но, была на старую русскую тему «пропала Россия». Я рассеянно слушал жаркий спор моих попутчиков, время от времени лениво высказывая свое мнение и кидая скептические реплики.

Один из спорщиков, наиболее ожесточенный, сказал мне, когда мы вышли покурить в тамбур: «Я сейчас увольняюсь. Не как ты, я рапорт подал полгода назад. Ты в Москве осядешь?» И, по­лучив утвердительный ответ, предложил: «Я тоже москвич. Давай сейчас осмотримся, а потом созвонимся где-нибудь через пару месяцев. Эти шмаркачи (он пренебрежительно кивнул в сторону нашего купе) дальше своего носа ничего не видят. А ты мне сразу приглянулся». Мы обменялись телефонами и отправились спать.

На следующее утро я вошел в доставшуюся мне в наследство от отца крошечную холостяцкую квартиру, в которую он ухитрился прописать меня, еще когда я был курсантом. Нам тогда помогло то, что в жэке не отличали солдата от курсанта, и для них я выглядел отслужившим положенный срок бойцом, вернувшимся домой по­сле демобилизации.

В квартире все было так, как и десять лет назад, когда я по­следний раз заходил к отцу. Тогда мы просидели весь вечер вдвоем, обсуждая дальнейшие перспективы моей службы и его граждан­ской жизни. Перед выходом в отставку он получил дачный участок и собирался построить зимний домик, чтобы поселиться на приро­де. Он даже показывал мне эскизы домика, искренне огорчаясь мо­ему равнодушию. А через неделю умер от обширного инфаркта на этом самом дачном участке. Приехав на похороны, я так и не смог пойти туда, где еще неделю назад слушал его полные юношеского оптимизма планы на будущее.

На оформление документов в военкомате и получение пас­порта ушли две недели, которые я провел лежа на диване, бездумно глядя в телевизор и читая газеты. Жрать в Москве, кроме хлеба и плавленых сырков, было нечего, но страна была полна надежд на то, что самое страшное уже позади и теперь всех ждет новая буржу­азная жизнь с колбасным изобилием и равными возможностями.

Получив наконец паспорт и военный билет (в военкомате на­чальник отделения, курирующего офицеров запаса, взглянув на статью, по которой я был уволен, вопросительно посмотрел мне в лицо и выразительно щелкнул себя по горлу, на что я утвердитель­но кивнул, и он тут же выразил свое полное понимание и сочувст­вие), я приступил к поискам работы.

Первым местом работы стал кооператив «Улыбка», который занимался ремонтом квартир. Я исправно клеил обои и красил по­толки, пока мой напарник Дима (кандидат физико-математичес­ких наук) клал плитку. Мы проработали два месяца, после чего уч­редители кооператива тихо исчезли, по рассеянности забыв выдать нам зарплату за последний месяц.

Дима, интеллигентно выругавшись, устроился в другой коопе­ратив, который был создан на базе пельменной, а я превратился в безработного нового образца. Время от времени выполнял кое-какую работу, сшибая мелкие суммы денег. Вынужденная диета не слишком благотворно действовала на мои нервы, а тот факт, что я за время «безупречной службы» как-то не удосужился обзавестись верхней зимней одеждой, высвечивал перспективу проходить пред­стоящую зиму в шинели со споротыми погонами, поскольку одеж­да, оставшаяся мне от отца, была великовата.

В тот вечер, когда я в сто первый раз просматривал записную книжку, выискивая фамилию кого-нибудь, кто смог бы помочь мне с трудоустройством, раздался телефонный звонок. Это был Вален­тин Постников, подполковник, с которым мы ехали в одном купе и обменялись телефонами. Беседа длилась довольно долго, и я чув­ствовал, что он прощупывает меня со всех сторон. В конце концов Постников попросил меня немедленно приехать к нему для серьез­ного разговора, поскольку на следующий день он уезжал далеко и надолго.

Впустив меня в прихожую своей коммунальной квартиры, где ему принадлежала одна комната, Постников по-братски обнял ме­ня, что, видимо, означало полное доверие. Я огляделся. Стены длинного коридора украшали плакаты «Битлз», жестяное корыто и всевозможные шкафчики, запертые на висячие замки, что свиде­тельствовало о сложных отношениях обитателей этой «вороньей слободки». Из кухни доносился разговор соседок, где-то раздавался детский визг, в крайней каморке гремела музыка. Сильно пахло жареным луком.

Постников провел меня в свою крохотную комнатку, где на обеденном столе уже стояла бутылка водки, а на тарелках лежала нехитрая закуска. У стены стояли два чемодана, уже, видимо, со­бранные.

Первую рюмку опрокинули, не чокаясь, как на поминках. Я положил на кусок черного хлеба круг вареной колбасы, которую не ел уже полгода, и откусил здоровый кусок, стараясь, впрочем, не показывать, что голод не такое уж редкое явление в стране побе­дившей демократии.

- Ну, так еще раз. Что намерен делать? Чем заниматься? спросил Постников, глядя мне в глаза.

- Не знаю, - пожав плечами, ответил я. - Я же уже говорил. Потыкался-помыкался и пришел к выводу, что на хрен никому не нужен. Да все мы здесь никому не нужны.

- Это верно, - жестко сказал Постников, наливая еще по одной. - В этой стране мы на хрен никому не нужны. Ты хоть пони­маешь, что происходит? В какое дерьмо нас всех столкнули?

- Честно говоря, весьма слабо, - ответил я, намазывая новый бутерброд.

Я действительно слабо ориентировался в обстановке. С од­ной стороны, мысль о том, что уже не надо ходить на политсеминары и переписывать ленинский маразм в толстые тетради, грела душу. С другой стороны, было совершенно очевидно, что страна попала в чьи-то руки и как эти руки обойдутся с такими, как я, было неясно.

- Так вот. Запомни, мы присутствуем при очередном истори­ческом грабеже России. Этот грабеж готовился не один год, и будет длиться не один год. Пройдет много лет, прежде чем грабители трансформируются. Вернее, не они, а их детки. А до тех пор, пока грабеж будет продолжаться, тем, кто в нем не участвует, придется туго. Выживут далеко не все. Впереди обнищание большей части населения, превратившейся в балласт, и дикий беспредел, в котором перед такими, как мы с тобой, поставлена дилемма: либо вымирать, как динозавры, либо подаваться в бандиты. Ты балласт. Ты обречен на жалкое существование.

- Знаешь, - перебил я его, - если ты меня позвал, чтобы мордой по столу повозить, то не стоило. И так настроение постоянно как у висельника. А если дело предложить хочешь, то говори прямо. Без предварительной политлекции. Только учти, что в бан­диты я пока не гожусь.

- Я тебя позвал, чтобы помочь. Так же, как помогли мне. А говорю тебе все это только для того, чтобы ты понял, что нас загнали в мышеловку и что выжить мы можем только в том случае, если отбросим к... матери все красивые идеи об Отечестве, которыми нас потчевали в училище.

- А мы их уже выбросили. Партия, социализм и прочий идиотизм у меня, например, давно не вызывают благоговения.

- А Родина?

- Я считаю себя патриотом, Валя.

Постников горько усмехнулся, затем, не приглашая меня присоединиться, взял стакан, наполнил его почти до краев водкой и залпом выпил.

- А я? Я офицер в четвертом поколении. Понимаешь? Мой прадед, полный Георгиевский кавалер, за личное мужество в 1915 году был государем императором произведен в офицеры. Дед, любимец Сталина, после Сталинградской битвы в тридцать шесть лет генералом стал. И седым как лунь. Отец сорок календарных лет в армии верой и правдой оттрубил. А я из России уезжаю, потому что она меня предала. И тебя. И всех нас.

Последние слова Постников уже не произносил, а выкрикивал. И тут я заметил, что он плачет. То есть даже не плачет, просто по его двухдневной щетине текут слезы, а лицо искажено гримасой. Вид сильного и волевого человека, утирающего слезы, действовал настолько угнетающе, что я подавил желание вступить в спор и ви­новато замолчал. У меня было такое ощущение, как будто Постни­кова предал я, а не Россия. Наконец он справился с истерикой и спокойно по-деловому заговорил:

- Итак, ты понял, что здесь никому не нужен. Но есть страна, которой мы нужны. Очень нужны. И которая готова нас принять и платить нормальные деньги за ратный труд.

- Ты предлагаешь податься в «Дикие гуси»? Или в Иностранный легион?

Он отрицательно покачал головой:

- Я уезжаю к Саддаму. У него сейчас очень туго с офицерскими кадрами. Две войны выбили половину командного состава. Сейчас его представители носятся по всему Союзу и вербуют наших офицеров на должности инструкторов и в кадровый со­став иракской армии. Присоединяйся к нам. Инструктору пла­тят две тысячи долларов в месяц плюс двадцать тысяч по оконча­нии контракта. Если займешь должность в кадрах, то гораздо больше. Я еду на должность начальника штаба танковой брига­ды. Пять тысяч в месяц. Это в мирное время. В военное ставки удваиваются.

- На какой срок подписывается контракт?

- На два года и на пять лет.

- Ты на сколько подмахнул?

- Я на пять. Да я вообще не собираюсь возвращаться в этот га­дюшник. Ну так что?

- Согласен, - сказал я. - Куда и когда прибыть?

- Тебе позвонят. Скажут, что от меня.

Мы простились без эмоций. Постников просто протянул мне руку и сказал:

- До встречи в Багдаде.

По дороге домой, сидя в метро, я впервые в жизни с любопыт­ством разглядывал случайных попутчиков.

Люди поражали мрачностью. Ни одного веселого или хотя бы приветливого лица. За пару месяцев демократии люди устали боль­ше, чем за долгие годы тоталитаризма. Я понимал, что все они - уже отработанный материал. Шлак. Балласт в новой государствен­ной системе...

Решив пройтись перед сном, я вышел на «Проспекте Марк­са» и пересек Красную площадь. Моросил дождь, и площадь бы­ла безлюдна. Все, как и прежде. Часовые у Мавзолея. Четко пе­чатая шаг, от Спасских ворот идет смена караула. Куранты бьют полночь.

Я подошел к памятнику Минину и Пожарскому. Закурил и по­смотрел на пьедестал. Крупными буквами на камне было написано: «Смотри-ка, князь, какая мразь в Кремле Московском завелась!»

А может быть, Постников преувеличивает? Может быть, все не так плохо? Конечно, слабо верится в то, что бывший секретарь Свердловского обкома КПСС способен вытащить Россию из дерь­ма, но с народа хотя бы сняли намордник. Через несколько лет, если нынешняя власть не создаст ничего путного, ее просто не изберут по новой. Хотя, с другой стороны, общеизвестно, что в политических баталиях побеждают самые безнравственные. А добровольно власть в России еще никто никогда не отдавал. Придя домой, я еще долго размышлял над будущим.

Мне позвонили через три дня. Незнакомый голос с ярко выра­женным акцентом сообщил, что звонит от Постникова, и предло­жил встретиться. Местом встречи был назначен кооперативный ре­сторан «Лозанна» на Пятницкой.

Ровно в семь вечера я подошел к ресторану и огляделся. На площадке, огороженной забором из красного кирпича, стоя­ли несколько иномарок. У входа торчали два мордоворота с тупы­ми, но любезными физиономиями, которые поинтересовались, заказан ли для меня столик. Молча кивнув, я прошел в зал. В по­лумраке играла спокойная музыка, на сцене в луче прожектора извивались в восточном танце две девицы в купальниках. Одино­ко сидевший за столиком у стены смуглолицый полный мужчина помахал мне рукой и указал на стул. Я подошел и сел, не говоря ни слова.

- Очень рад познакомиться. Меня зовут Джафар, - представился толстяк. И, протянув мне меню, гостеприимно добавил: - Заказывайте.

Обилие блюд поражало. Я, немного поколебавшись, выбрал мясное ассорти и салат из креветок.

- А что будем пить? - спросил Джафар.

- Тогда, если не возражаете, возьмем коньяку. Я кивком выразил полное согласие.

- Итак, - заговорил толстяк, когда официант, поставив на стол коньяк и закуску, удалился, - вы из газет и телевидения знае­те, в каком мы оказались положении после того, как наши союзни­ки нас предали.

- Вы имеете в виду нас? - спросил я несколько вызывающим тоном.

- Не только вас, но и ряд арабских стран, которые не только не оказали нам помощь в войне с американцами, но и допустили изоляцию Ирака. Все это может очень печально кончиться. Очень печально.

- Для кого? - полюбопытствовал я.

- Для вас и для нас. Вы проиграли войну с Западом. Результат - нарушение геостратегического баланса. Во что это выльется, остается только гадать.

- Мы проиграли войну, потому что нас предали. Наши же собственные руководители.

- Я ведь окончил Академию имени Фрунзе, - сказал толстяк, усмехнувшись. - И изучал диалектический материализм. Так вот, мне кажется, что вы путаете причину и следствие.

- Не понял. Я всегда был слаб в философии.

- Вы проиграли не потому, что вас предали. Вас предали, как только стало ясно, что вы проиграли. Вас задавили долларом и высокими технологиями. В третьей мировой войне, которая за­кончилась пару месяцев назад, главным оружием были не пушки и танки. И даже не ракеты с ядерными боеголовками, как полага­ли ваши вожди, а финансы, высокие технологии и мировой рынок. Этого никак не могли понять ваши выжившие из ума на почве марксизма руководители, чего нельзя сказать, например, о китай­ских вождях.

- Вы хотите сказать, что мы отстали от Запада в области высоких технологий?

- Это еще полбеды. Вы не поняли, что исход сражения решается в наше время не на поле боя, а на поле рынка. И уго­дили в ловушку, которую вам устроили американцы. Все вбухи­вали средства в вооружение. Результат - отставание от США сначала в экономике, ну а потом, как следствие, и в области во­оружения. Ведь там, где американцы на производство оружия тратили доллар, вы тратили восемь. Вы издохли, не добежав до финиша.

- Мне трудно судить об этом. Я простой офицер. Толстяк одобрительно кивнул.

- Не самая плохая профессия. Итак, вы готовы отправиться в нашу страну и служить в наших войсках?

- Готов, раз пришел на встречу с вами.

- В качестве кого вы хотели бы служить?

- А что вы можете предложить?

- Должность командира мотопехотной бригады. Оклад пять тысяч долларов при полном содержании и премия тридцать тысяч по окончании службы. В случае войны или военных действий все удваивается. Если захотите продлить контракт или вообще принять наше гражданство, пожалуйста.

- Еще что?

- Должность советника командира дивизии. Оклад и условия те же.

- Еще?

- Преподавателя тактики и оперативного искусства на выс­ших офицерских курсах. Оклад две тысячи в месяц и премия двад­цать тысяч. Остальные условия те же.

- Должность советника меня устраивает, - сказал я, немного подумав.

- Отлично.

Джафар терпеливо подождал, пока я доем, затем подозвал официанта, расплатился долларами, встал и кивком пригласил следовать за ним. Мы вышли из ресторана, пересекли Пятниц­кую и вошли в офис, над входом в который висели вывески на английском и арабском языках. Это было представительство иракской авиакомпании. Араб, сидевший за письменным сто­лом, увидев Джафара, вскочил и вытянулся по стойке «смир­но». Я мысленно оценил хорошую строевую подготовку иракс­ких офицеров. Мой спутник не обратил на него никакого вни­мания и прошел в другое помещение, где за столами сидели еще два араба. Один тут же вскочил, а второй, не вставая, сде­лал приветственный жест. Разговор по-арабски длился минут пять, после чего Джафар попрощался со мной, крепко пожав руку, и ушел.

- Меня зовут Хашим, - приветливо сказал клерк «Иракиэарвэйз». - Сейчас мы вас сфотографируем для загранпаспорта. Все формальности с вашим МИДом мы берем на себя.

- Это будет непросто. Я ведь всего два месяца как уволился из армии и в течение шести лет буду невыездным.

- Не волнуйтесь. Мы готовы заплатить за то, чтобы для вас сделали исключение. До сих пор никаких проблем с МИДом по во­просу об отъезде ваших бывших офицеров у нас не было.

Слово «бывший» резануло слух.. Хашим заметил это.

- Что-нибудь не так? - вежливо спросил он.

- Офицер не может быть бывшим. Он либо есть, либо его нет. Запомните это, если сами носите погоны.

- Запомню, - серьезно и даже с каким-то уважением сказал араб. - Мы сделаем вам паспорт и визу в Сирию. Из Сирии мы пе­реправим вас в Ирак.


Наместники богов

Истинная вина Хуссейна, Каддафи и Милошевича перед мировым сообществом не в том, что они установили диктаторские режимы и грубо попирают права человека, а в том, что они не желают принять новый мировой порядок. Американский диктат.
Автор
Я лежал в своей комнате в двухэтажной вилле со странным на­званием «Масбах» и скрипел зубами от боли в позвоночнике.

Спустя месяц после разговора с Джафаром, который оказался офицером иракской военной разведки и работал в Москве на долж­ности помощника военного атташе, меня переправили в Дамаск. Оттуда я переехал в Хомс, где провел неделю в задрипанном гости­ничном номере без кондиционера (благо, жара уже спала), а затем темной ночью на грузовике пересек сирийско-иракскую границу. Путешествие прошло без приключений, и я поселился на вилле «Масбах», где жили еще шесть бывших русских офицеров, два бол­гарина и немец. Я служил в мотопехотной дивизии, отличившейся в войне с Израилем в 1973-м и в войне с США в 1990-м.

После «Бури в пустыне», как американцы назвали свою опера­цию по вышибанию иракской армии из Кувейта, дивизия была сильно ослаблена (личного состава выбита треть), и командир, мой непосредственный начальник, полковник Данун усиленно зани­мался ее укомплектованием. Будучи официально советником Дануна, я фактически выполнял обязанности начальника штаба, место которого было свободно.

Штаб дивизии помещался в большом военном лагере Таджи в сорока километрах от Багдада. Рабочий день начинался в восемь утра и заканчивался в час дня. Я выезжал в семь утра из дома и воз­вращался в два. Данун предупредил меня, что от прогулок по горо­ду следует воздерживаться, во всяком случае не удаляться от цент­ра, поскольку Багдад наполнен курдскими террористами. Тем не менее я сходил на сук (так арабы называют базар), который нахо­дился в районе одной из самых старых улиц под названием Рашид. Несмотря на то, что Ира