Реферат: В поисках дома

В поисках дома
Разова Е. Л.

Дом — место, где человек становится человеком и при этом удерживает связь с Вселенной, подвергаясь воздействию ее сил. «…если природа подобна искусству, то именно тем, что на все лады сопрягает эти два живых элемента — Дом и Вселенную, Heimlich и Unheimlich…» [1] Дом фильтрует и организует силы, тем самым создавая условия комфорта (или дискомфорта) для человека. «…он (дом — перцепт) делает ощутимыми неощутимые силы, которые населяют мир и воздействуют на нас, заставляют нас становиться. Дом ведь не отрывает нас от космических сил, в лучшем случае он лишь фильтрует, сортирует их. Иногда он делает их благотворными…Но через дверь дома, приоткрытую или даже запертую, могут войти и самые пагубные силы…» [2] (Понимание этого лежит в основе китайских практик Фен-Шуй).

Границы комфортабельного пространства, т.е..пространства, где человек реализует свою естественную нужду в защищенности, где он, лишенный природой прочих средств защиты и противостояния агрессивной внешней среде, обретает вновь пренатальное чувством безопасности изначально совпадали с границами пещеры, которая много позже в психоаналитической практике получила статус одного из основных архетипов, с которыми связаны глубочайшие движения подсознания. Обретая покой безопасности, человек становился человеком, получая возможность реализовывать свои сущностные конститутивные качества, такие как мышление и творчество. Дом — территория привычного, habitat — привычное, конституирующее целостность внутренне-внешнее, т.е. единство внутреннего чувства временности (укорененность в истории через родовые корни поместия, через наследованные вещное наполнение дома и через повседневные практики косвенно или непосредственно обусловленные и обуславливающие организацию пространства дома) и внешнего его обрамления — пространства, получающего спецификацию в архитектурном сооружении — в повседневности — в доме.

Дом есть состыковка пространственно-временных и качественных граней, пересечение Человека с его человеческой мерой и укорененности в ней (мораль, эстетика, система ценностей) — территориализация и Вселенной, где происходит выход в зону неразличимости человека и всего живого, в зону животной сексуальности и физиологии — детерриториализация. Дом есть контрапункт тем Человека и Мира, скрутка пространства и времени, хронотоп. Контрапункт хронотопа разворачивается в границах архитектуры как горизонта бытия человека в мире в модусе культуры, т.е. в мире обитаемом. Из горизонта архитектуры, как и из физического горизонта (условной линии «соединения» неба и земли) выйти невозможно. Более того, культурный горизонт архитектуры для человека более значим и имманентен, чем горизонт естественный, более реален, не зря горизонт естественный — понятие условное, неосязаемое, недостижимое, порождающего наряду с романтической устремленностью в бесконечность, и хроническую тоску по укорененности, по определенности и устойчивости традиций и привычек, по устоявшейся целостности в противовес дестабилизирующей динамике движения в бесконечность.. Увидеть естественный горизонт человек может лишь оставив мир культуры, для чего ему необходимо совершить тотальное эпохе, вынесение за скобки самого себя как человека, т.е. культурно-физической и духовно-материальной системы. И даже попытавшись сделать это, сломить внутренне-внешний костяк-панцирь «цивилизованности», хабитуальности (пространственно-временной и качественной определенности внутри здесь-и-сейчас цивилизационного комплекса), уйдя в пустыню, человек не выходит за рамки обитаемого пространства, архитектурно организованного космоса.

Человек, даже поселившись в пещере, видит над собой свод, устье пещеры он назовет входом, грунт под ногами — полом. И останься он вне всяких даже естественных стен, небо над собою человек назовет своим «кровом», «крышей», земля становится его «ложем», просвет в облаках — «окно», дождь идет «стеной», вокруг — «завеса» тумана, река перекатывается через «пороги», предгорья поднимаются «ступенями», птицы порхают в «верхних этажах» леса. В этом другом мире человек стремится найти «свое место», «свою нишу». Язык не выпускает человека, язык удерживает территориализацию, вернее, ретерриториализирует человека, который прошел этап детерриториализации (эпохе цивилизации), набрасывает человеческую размерность на мир и превращает его в обитаемый.

Дом определяет человека не только как тело, т.е. в физическом пространстве, но и в пространстве социальном. Дом делает человека человеком, реализуя его характеристику как homo politicos, вводя его в пространство регулирующей морали и этики, в систему человеческих ценностей. Не имеющий дома не имеет прав — таков закон всех обществ вплоть до сегодняшнего дня в России, где прописка определяет сам факт существования человека как юридического лица. Нет дома, нет прописки, нет человека. Практика остракизма основывалась именно на лишении дома, на изгнании в мир необитаемый, в зону неразличимости, где могут существовать либо животные, либо боги, но не люди. Мотив бестиаризации в результате утраты дома — излюбленный мотив в литературе. Робинзон Даниэля Дефо, вырванный из мира людей, не довольствуется пещерой, но строит себе резиденцию, хотя это менее надежно и более трудоемко. Ибо сам факт наличия дома возвращает его в цивилизацию. Дом становится знаком того Другого, которым были для Робинзона все люди, обитаемый человеком мир. Дом, наполненный символическим значением становится точкой генерации и синтеза воображаемого, которое удерживает бытие-человеком Робинзона. У Мишеля Турнье в романе «Пятница, или Тихоокеанский лимб» Робинзон первоначально, утратив человеческий облик, ретерриториализуется в болоте, становясь тем самым тождественным животному — свинье, что живет рядом со своим семейством. Но и там в акте памяти (воспоминание о доме) становится точка синтеза воображаемого как внутренней временности, что ретерриториализует Робинзона в прошлом и так возвращает его в человеческую размерность. У Кортасара в новелле «Захваченный дом» процесс потери рассудка двумя стариками эксплицируется ими как потеря дома, который постепенно захватывают Другие, некто враждебный, непонятный, нечеловеческий. Обезумевшие старики выходят из логической размерности. И у них нет больше дома.

Так дом-складка собирает, скручивает пространство и время в здесь-и-сейчас бытие, получившее размерность ich-бытия, соположенного с Другим в социальном и физическом пространстве. Удерживается пространство дома-складки внутренней временностью-хабитуальностью, которая актуализуется в повседневных практиках, опосредованных телом как синтезом вещного наполнения и архитектурных рамок суперъекта.

Но если территориализация (локализация) характерна для любого живого организма и даже для минералов (месторождение), то, в отличие от человека, они ничего не изменяют в ареале, если не считать изменением само присутствие того или иного вида в данном месте. Человек мир свой меняет, он не просто принадлежит миру, со — бытийствует с ним, он строит дом, выстраивает свое место. С возникновением дома возникает человек. И с возникновением дома возникает первоискуство — архитектура. «Искусство начинается… вместе с домом; поэтому первое в искусстве — архитектура. \\…Самая изысканная архитектура все время создает планы, грани и состыковывает их. Поэтому ее можно охарактеризовать как «раму», различно ориентированные и вставленные друг в друга рамы, и эта рама затем становится обязательным условием других искусств, от живописи до кино». [3] Характеризуя архитектуру как первичное искусство рамы, Бернар Каш [4] перечисляет ряд обрамляющих форм, которыми не предопределяются никакое конкретное содержание или функция в здании: изолирующую стену, улавливающее или фильтрующее окно (не-посредственно связанное с территорией), предохраняющую или разрыхляющую почву-пол («разрыхлить рельеф земли, чтобы дать полную свободу траекториям людей»), облекающую единичность места крышу («здание с покатой крышей стоит как бы на холме…»). Вставить друг в друга эти рамы или состыковать все эти планы -грань стены, грань окна, грань пола, грань склона — значит создать составную систему, богатую пунктами и контрапунктами. Рамы и их стыки поддерживают собой составное целое ощущений, позволяя фигурам держаться, всецело совпадают со своей задачей поддерживания, со своей собственной выдержкой. Это как бы стороны-грани игрального кубика ощущений. Рамы или грани — это не координаты, они принадлежат составным целым ощущений, образуют их плоскости и границы».

Абрис крыши, профиль города, прерываемый лакунами дорог и площадей, которые сами являются лишь внутренним пространством стен-домов, создают оболочку жизненного мира, дают костяк человеческой размерности. Архитектура здесь предстает как имманентное внутренне-внешнее, складка. Внутреннее (возможный мир) требует места актуализации, места, где он становится действительным, действующим, воздействующим (акт-действие), где он получает форму. «…мир существует, лишь будучи сложенным внутри выражающих его монад, и развертывается лишь виртуально, как закон, экстериорный включаемой им серии. \\…монада… развертывает в себе регион мира, соответствующий включенной в нее «освещенной» зоне…» [5]. Мир становится тем, что можно видеть. «…Видеть-облекать оболочкой-складкой» [6]. Оболочка-складка и есть дом. Дом и как topos, как жизненное пространство, обитаемый мир и как здание, произведение архитектуры. Оболочка — граница материи, где появляется пространство как соположенность, которая заполняется внутренним движением субъекта, точнее, суперъекта (Делез), чья позиция не в основе, а вне-внутри — точка зрения, обусловленная этими границами. Внутренне-внешнее пространство складки включает весь мир как виртуальность, который актуализируется в этом пространстве, посредством него в субъекте, внутреннее выворачивается во внешнее, получает форму — тело. «Чтобы расцвести (развернуться из потенциальности в актуальность, реализоваться в форме — Л.Р.), телу нужен дом (или его эквивалент — источник, роща). Дом же характеризуется своими «гранями», то есть по-разному ориентированными кусками планов, которые и сообщают плоти (неоформленная материя — Л.Р.) свою арматуру: передний и задний планы, планы горизонтальные и вертикальные, левый и правый, прямые и косые, плоские и кривые… Эти грани — стены, но также и полы, двери, окна, застекленные двери, зеркала, которые как раз и дают возможность ощущению (телесности — Л.Р.) держаться само собой (самостоятельность как условие перцепта — Л.Р.) в автономных рамах» [7]. Материя актуализируется, получая арматуру дома (пространственно-временную и качественно-смысловую определенность). Нелокализованная материя (хаос) трансформируется и возникает пространство.

Телесность космоса, получившего пространственную локализацию, характерна для первых рефлексий человека о мире. Мир древних, мифологический мир — обитаемый непременно человеком (обитаемый другими — мир чужой и чуждый, следовательно, необитаемый, враждебный), огражденный рвом, валом, стеной, противостоит хаосу, не ограниченного порядком логоса. Зримое воплощение логоса, логического порядка -поселение. Город- тело логоса. Дом — тело человека, рамка чувственно-телесного (блока ощущений у Делеза) «С появлением системы «территория-дом» трансформируются многие органические функции — сексуальность, воспроизводство рода, питание, но возникновение территории и дома не объясняется этой трансформацией, скорее наоборот: территория означает появление чистых чувственных качеств, sensibilia, которые перестают быть лишь функциональными и становятся выразительными чертами, делая возможной и трансформацию функций. \\…лишь с появление территории и дома она (выразительность) становится конструктивной, воздвигая ритуальные памятники животной мессы, в которой восславляются качества, а затем из них извлекаются новые каузальности. Здесь-то и возникает искусство — не только в обработке внешних материалов, но и в позах и в окраске тел, в пении и криках, которыми обозначается территория» [8].

Тело не «заканчивается» кожным покровом. Его продолжает одежда, как продолжает руку орудие (инструмент, оружие), тело и его положения и движения продолжает мебель, глаз продолжают очки, линзы, телевизор, ухо — слуховой аппарат, радио и телефон, мозг — компьютер, сознание — internet. Дом и его вещная спецификация продолжают, дополняют, замещают не только органы, но становятся самими функциями этих органов, дом становится человеческим телом, наполняя тело новыми возможностями, функциями и смыслами.

«Дом участвует… в целом становлении. Он образует жизнь — «неорганическая жизнь вещей». В любых возможных условиях домоощущение определяется именно состыковкой многообразно ориентированных планов» [9]. »…вещи очерчивают у нас перед глазами символические контуры фигуры, именуемой жилищем, — очевидно, именно из-за нее у нас в памяти столь глубоко запечатлевается образ родного дома» [10]. Вещи определяют фигуру, очертания, границу жилища, его внешнее. Без вещей нет пространства. «…без их (вещей) соотнесенности нет и пространства, т.к. пространство существует лишь будучи открыто, призвано к жизни, наделено ритмом, широтой в силу взаимной соотнесенности, превосходящей их функции. Пространство — это как бы действительная свобода вещи, тогда как функция — ее формальная свобода» [11].

Но вещи не образуют пространство простым фактом соположенности. Вещи в пространство объединяет человек «Предметы переглядываются между собой, сковывая друг друга, образуя скорее моральное, или пространственное единство. \\ Семейный дом — специфическое пространство, мало зависящее от объективной расстановки вещей, ибо в нем главная функция мебели и прочих вещей — воплощать в себе отношения между людьми, заселять пространство, где они живут. Реальная перспектива, в которой они живут, порабощена моральной перспективой, которую они призваны обозначать» [12]. Пространство лишь тогда обитаемо, когда оно наделено моральным значением, введено в человеческую размерность, т.е. является знаковым. При этом обратная связь знака и означающего идет через хабитуальность пространства дома, которое удерживает повторяемость повседневных практик. «Субъект есть порядок, который он вносит в вещи, и в этом порядке не должно быть ничего лишнего, так что человеку остается только исчезнуть…» [13].

Но это не исчезновение как изгнание из системы. Исчезновение есть вхождение в синтез различных элементов в пространстве, наделенного символическим (ценностным) значением. Dasein классической философии здесь получает наглядное воплощение в доме как синтеза человека, вещей и архитектуры, где каждый элемент невозможен без остальных, в «чистом» виде. Человек реализуется в вещи, вещи организуются в пространстве архитектурного сооружения (будь то дом или город). Вещи наполняют собой время, становясь носителями традиции — наследуемые предметы как символы связи времен-поколений и знак укорененности во времени. Вещи отражают семейную субординацию и иерархию. Бодрияр поэтому ставит целью исследования среды человека поиск ответа на вопросы «…каким образом вещи проживается, каким иным, не функциональным потребностям они отвечают, какие психологические структуры противоречиво переплетаются в них со структурами функциональными, на какой культурной, инфра — или транскультурной системе основано их непосредственно переживаемое бытование» [14].

Вещи создают индивидуальный мир, мир символический, наполненный смыслами и мир практический, мир движений и функций. «…домашняя обстановка есть одно из проявлений переживания жизни» [15]. «…системную культурность на уровне вещей мы называем средой» [16].

«…сам дом становится символическим эквивалентом человеческого тела, чья мощная органическая система в дальнейшем обобщается в идеальной схеме его включения в структуры общества. Все вместе дает целостный образ жизни, чей глубинный строй — строй Природы, первозданной субстанции, откуда и вытекает всякая ценность» [17]. Дом, наполненный траекториями движения суперъекта, вещными актуализациями его движений (практик), система пространственно-временных планов создают среду обитания, организованную стилем и организующую стиль — образ жизни. Суперъект-вещь-дом — вот формула телесности, характеризующейся стремлением преодолеть свои материальные архитектурные границы и глобализироваться в виртуальных «границах» всего жизненного мира в режиме интерсубъективности. Образ жизни становится тотальным жизненным стилем (Weltstil).
^ Примечания
[1] Делез Ж., Гваттари Ф. Что такое философия? СПб.,1998 С. 239


Дом, дома, дому…
А.В. Говорунов

Работа выполнена в рамках проекта, поддержанного Министерством образования РФ, грант № Г00-1.1-97.

Почему концепт дома так важен для понимания человека? Почему он неизбежно оказывается среди базовых констант человеческого бытия? Причем в такой степени, что игнорирование этого момента приводит просто к невозможности понять человека. В самом деле: разве дом, оседлость — это всего лишь не один из способов человеческого существования наряду с номадизмом? Отчего так много чести?

Да и современный «цивилизованный» человек, разве он не стремится хотя бы иногда выбраться за пределы дома, или хотя бы поносить свой дом за спиной (я имею в виду многочисленную армию туристов, к которой и сам отчасти принадлежу)?

Понятно, что дом — это не только квартира (или апартаменты в элитном пригороде), но прежде всего сам способ контакта человека с миром.

Однако философская антропология как самостоятельная дисциплина начинается с понимания человека как «неукорененого» и «бездомного» существа — «больного животного», существа с ослабленными инстинктами. [1] Парадоксальная идея. Идея, которая оказалась в достаточной мере продуктивной, чтобы остаться в философском дискурсе на долгие десятилетия. Но идея слишком красивая, чтобы быть в достаточной мере правдой.

Задача данной статьи состоит в том, чтобы сопоставить два образа человека — образ, который принадлежит в целом гуманитарному знанию (со всеми мыслимыми в данном случае оговорками), с образом, который не без успеха развивался в последние десятилетия ХХ в. в естественнонаучном знании, и в частности в теории эволюции и эволюционной экологии.

Один из важнейших выводов негативной антропологии заключался в том, что человек может понять самого себя, лишь извлекая позитивный материал из негативных черт собственной личности. Человек — существо, стоящее перед лицом Ничто, а потому должен принять и понять себя как существо, поддающееся соблазну, греху, способное к негации не только любой характеристики мира, но также и мира в целом и самого себя как части этого мира. При этом именно в такой негативности философская антропология видела кардинальное отличие человека от всего природного мира. Животное не способно встать перед лицом Ничто. Животное не может утратить смысл жизни и перестать хотеть жить.

Примечательно, что концептуально ситуация довольно часто фиксировалась как «безосновательность», или «бездомность» человека. Неслучайно Хайдеггер с его обостренным чувством языка характеризует бытие человека в мире термином «Un-heimlichkeit» (в «Бытии и времени» в переводе В.В. Бибихина — «жуть»), что в буквально и означает «без-домное», «бес-приютное». А более глубокое понятие, лежащее в основании «жути», фиксируется Хайдеггером как «das Un-zuhause» (в пер. Бибихина: «не-по-себе»), что непосредственно означает в своем первоначальном смысле «свой дом», «домашний очаг», «обжитое место». [2] Значит, без «дома», пусть и в отрицательных его характеристиках, все же не обойтись.

Итак, человек — это ослабленное в биологическом смысле существо, находящееся в особой проблематической позиции по отношению ко всему остальному биологическому миру. В результате у него не остается никакой иной возможности быть, кроме как постоянно компенсировать свою биологическую недостаточность при помощи разного рода искусственных построений. Именно эта искусственность составляет существо человеческой культуры и образует новый, совершенно особый и специфичysq именно для человека мира, который, в свою очередь, начинает наступление на мир природы.

Таков образ человека в гуманитарной парадигме негативной антропологии. Как видится человек с противоположной точки зрения, с позиции естественнонаучного дискурса?

Интересно, что именно там, где человек намеревался найти свое принципиальное отличие от животного и вообще от мира природы — в понимании себя как «бездомного» существа — естественнонаучное знание также предпочитает говорить о доме, но уже в позитивном ключе. Я имею в виду целую отрасль биологического знания — причем бурно растущую и весьма влиятельную отрасль — экологию. И вновь язык ведет нас знакомой тропой, заводя речь о доме-«ойкосе» .

В рамках экологии «ойкос» представляет собой важнейший способ описания и того или иного вида, причем описания в его «действии» — в свойственных ему, его собственных условиях. Такое описание играет весьма важную роль в рамках современного биологического знания. Оно, конечно же, не может считаться исчерпывающим и должно быть дополнено рядом других описаний — морфологическим, физиологическим, генетическим и т.д. Но если в биологии со времен К. Линнея и вплоть до конца XIX в. ведущую роль играло все же морфологическое описание, то в современной эволюционной теории экологическоt описания явно выходит на первый план. Более того, именно экологическое знание (конкуренцию ему может составить в современном мире разве что генетика) находится в центре внимания активных социальных и политических кругов, — общественности во всех смыслах этого слова — что в явной форме определяет уровень присутствия биологического дискурса в современном культурном сознании.

Итак, биологи меньше всего склонны говорить о «бездомности» какого-либо вида вообще, включая сюда и человека. Понятно, что под домом-«ойкосом» имеется в виду не нора или дупло, а нечто более фундаментальное — экологическая ниша вида. Экологическая ниша — это совокупность абиотических и биотических факторов, необходимых виду для его существования в среде — «не только физическое пространство, занимаемое организмом, но и функциональная роль организма в сообществе… », [3] своего рода гиперобъем — многомерное пространство всех значимых для существования организма и вида факторов Это, так сказать, описание вида «в действии».

Каждый вид имеет определенную экологическую нишу, которая фиксирует его определенность в отношении с всеми остальными факторами эволюционного процесса. Ниша — это и есть дом-«ойкос» вида, выражающий его определенность не в виде логического определения, но через описание алгоритма существования и действия. [4] И человек в этом смысле не исключение: он не может питаться всем подряд, не может размножаться где и как угодно, не может обитать в любых средах (хотя его экологическая ниша постоянно и подвергается испытанию на размерность). Справедливости ради отметим, что некоторого рода нарушение «домовитой» упорядоченности видов (и в этом смысле «бездомность») возможна и здесь, хотя и совершенно в ином смысле, нежели у Хайдеггера или Бубера. «Бездомность» на уровне биологических видов — это несобственная ниша, ситуация, когда два или более различных видов занимают сходные или пересекающиеся ниши (в пределе — вообще одну и ту же нишу). Такая ситуация неизбежно приводит к усилению конкуренции данных видов, заканчивающихся либо вымиранием одного из видов-двойников, либо их дивергенцией (принцип Гаузе).

В значительной степени, описание дома-«ойкоса» и равносильно познанию его обитателя. Ни одна из прочих характеристик вида — его морфологическое, физиологическое описание — не может считаться достаточной вне ее отношения к экологическим параметрам того или иного эволюционного приобретения или потери. За исключение явно несовместимых с жизнью, все прочие эволюционные новации «проигрываются» в их отношении к экологическому фону. Именно на этом уровне они «интерпретируются» эволюционным процессом как полезные, вредные или же нейтральные для вида. В этом и состоит содержание борьбы за существование и ее результирующей — естественного отбора. Причем именно экологическая интерпретация и составляет главное содержание эволюционного понимания, поскольку базовые морфологические или физиологические приобретения редко носят характер полной новации. В эволюции вообще редко возникают совершенно новые структуры — такие фундаментальные структуры, как глаз животного, челюсти примитивных рыб, легкие и конечности наземных животных и т.д.. Да и те представляют собой по большей части «топологические» трансформации ранее существовавших структур, которые, начиная с некоторого уровня, оказываются способны выполнять принципиально новые функции. [5]

Типична в этом смысле ситуация возникновения подвижных челюстей у рыб из первой пары жаберных дуг. Если примитивные круглоротые рыбы (из современных видов такого типа мы знаем миног и миксин) поглощали пищу, буквально присасываясь к жертве, то появление подвижных челюстей означало фундаментальный прорыв в новое пищевое пространство — чрезвычайно значительное эволюционное приобретение. Не менее значимое эволюционное приобретение — появление дышащих атмосферным воздухов легких — также происходило на основе переключения функций. Выход на сушу первых позвоночных ставил перед ними целый ряд фундаментальных задач — воздушная среда, многократно возрастающая сила тяжести, предъявляющая совершенно иные требования к скелетной основе организма, и необходимость нового способа передвижения. Причем все эти сложнейшие эволюционные задачи нужно было решать одновременно.

Одна из наиболее вероятных реконструкций выглядит следующим образом. В начале девона климат был более теплым, чем в наше время, и значительные части современной суши были покрыты мелководными водоемами с систематическими сезонными засухами. При этом содержание кислорода в таких водоемах существенно сокращалось, и обитавшие в них рыбы должны были время от времени подниматься к поверхности и заглатывать кислород атмосферы. В этих условиях давление отбора было направлено на развитие различных способов задержки кислорода и создание таких модификаций пищевого тракта, которые создавали бы накапливающих воздух мешки. Именно эти мешки и послужили морфологической основой за возникновения легких. Однако эта морфологическая структура с успехом могла выполнять и принципиально иные функции. У одних групп рыб эти структуры модифицировались в плавательный пузырь, что послужило основой для совершенствования «рыбьего» типа и появлению более эффективного способа плавания более успешному освоению костистыми рыбами открытых вод.

По второму направлению пошли рыбы, которые адаптировались к питанию моллюсками и другими прикрепленными организмами. У них развились перемалывающие зубы, они стали более медлительными, латеральные плавники стали длиннее и тоньше и служили преимущественно для прикрепления к водной растительности во время кормления. Эти рыбы сохранили примитивные легкие, у них развилась способность впадать в спячку а засушливые сезоны. Но в середине мезозоя эта группа в основном вымерла. Их современные потомки — три вида двоякодышащих рыб в Австралии, Африке и Южной Америке.

Третья линия продолжала питаться активно двигающимися организмами, но избрала другой способ хищничества — это были засадные хищники. Они поджидали жертву, прячась среди водной растительности, и хватали быстро двигающихся рыб и членистоногих внезапными бросками. Этот способ охоты не требовал высокой скорости плавания, в которой они, по всей видимости, и не могли сравниться с потенциальными жертвами. В такой ситуации два типа адаптаций могли иметь высокое селективное значение. Первый — это удлинение морды (что и было характерно для поздних рипидистий и делало их чрезвычайно похожими на ранних амфибий). Второй — утолщение латеральных плавников, усиление их скелета и развитие сильной мускулатуры, в особенности той, которая крепилась к плечевому поясу. Такие сильные плавники давали возможность для неожиданных стремительных бросков за жертвой. Еще большая эффективность подобных приспособлений могла быть достигнута за счет преобразования концов плавников в ноги с подвижными пальцами.

Аналогичный топологический алгоритм действует и на уровне эволюции человека. Характерное для человека строение черепа с укороченной лицевой частью и развитой затылочной и теменной частью, столь явно отличающее его от обезьяны, также возникает как результат топологической трансформации черепа — закреплением у взрослого организма пропорций, характерных для черепа детеныша. Биологи называют такую трансформацию неотенией.

Эволюционное объяснение того или иного события — своего рода герменевтическая процедура — собственно, в том и состоит, что исследователи соотносят имеющиеся в их распоряжении фоссилизированные останки (а ни с чем иным палеобиологи и не могут иметь дело в «объектной» форме) с реконструируемым экологическим фоном. Задача эволюционного эколога и состоит в том, чтобы представить реконструкцию такой возможной экологической ситуации, в которой данное морфологическое событие могло иметь тот или иной адаптивный результат.

Образ человека в естественнонаучном знании строится таким образом, чтобы вписать человека в ряд прочих живых существ. Начало этому совершенно естественному с позиций эволюционной теории процессу было положено самим Ч. Дарвиным в его работе 1871 г. «Происхождение человека и половой отбор». Основной тезис этого воззрения можно выразить буквально одной фразой: человек — это еще один среди множества других видов, населяющих нашу планету и подчиняющихся ряду универсальных эволюционных закономерностей. [6]

Данный тезис означает, что все основные эволюционные приобретения человека (и его потери — как то утрата выступающих клыков или волосяного покрова) вполне вписываются в объяснительные стандарты эволюционной теории. Понятно, что все это — лишь реконструкции, поскольку свидетелей подобных процессов не было, а в распоряжении исследователей находятся лишь фоссилизированные останки, причем все происходит на фоне неизбежной неполноты эволюционной летописи.

В общие стандарты эволюционного объяснения вписываются те процессы, которые еще сравнительно недавно было принято считать ключевыми факторами в прорыве человека за пределы природного мира — орудийная деятельность, наличие социальности и широкое использование языка. Биологам известен целый ряд животных видов, использующих постоянно или эпизодически орудия для достижения своих вполне биологических целей. Причем при этом они целиком и полностью остаются в рамках природной определенности. [7]

Правда, эволюционный ряд представителей семейства гоминид и рода Homo все же обладают рядом особенностей, который не характерны для прочих форм животного мира. Например, утрата волосяного покрова. Эволюционная история знает множество вариантов трансформации покровов тела — от чешуи у рыб, их трансформации в костные пластинки у рептилий или перья птиц и, в конечном итоге, в густую шерсть млекопитающих. При этом менялся и физиологический смысл этих покровов — от простой механической защиты тела — до части механизма теплоизоляции и теплорегуляции. Имела место и утрата волосяного покрова, но это было связано либо с переходом в водную среду (как у китообразных); в этом смысле ситуация человека в достаточной мере своеобразна.

Однако и это не дает, по мнению биологов, оснований исключать человека из действия общеэволюционных закономерностей. Человек с этих позиций — это всего лишь третий вид шимпанзе [8] — голая обезьяна. [9]

С точки зрения эволюционной теории говорить о биологической «неудачности» или «ослабленности» человека не слишком уместно. И самый красноречивый факт в этом направлении — успешное расселение не только собственно человека как Homo sapiens sapiens, но и других представителей рода Homo — Homo erectus и Homo sapiens neandertalis за пределы своего первоначального местообитания — Восточной Африки. Эти виды освоили довольно значительные территории — не только Северную и Южную Африку, но также значительную часть Европы, Малую и Юго-Восточную Азию. Homo sapiens sapiens перебрался и на другие континенты — через сухопутный перешеек Берингию в Северную Америку и далее освоил Южную Америку, а также в Австралию. По всем эволюционным меркам такой ареал обитания свидетельствует о достаточно высоком уровне биологической адаптивности.

Несколько сложнее с тезисом о «бездомности», понимаемом как своего рода неопределенность человека. Человек в такой же мере определен относительно своего биотического и абиотического окружения, как и все прочие виды. Его экологическая ниша довольно широка, как говорят в таком случае биологи, у человека реализованная ниша совпадает с фундаментальной. [10] Это действительно уникальный случай, ниша человека исключительно широка, но все же не безгранична.

Однако все же можно говорить о специфике судьбы человека и в рамках эволюционно-биологического дискурса. С точки зрения эволюционной теории, специфическая ситуация человека состоит в том, что у него присутствуют два вида наследственности: генетической и негенетической. Причем законы функционирования того и другого вида наследственности по сути весьма схожи. Различия же касаются прежде всего носителей наследственности — нуклеиновых кислот в первом случае и символических структур — во втором. Причем это сближение законов функционирования двух типов наследственности доходит до такой степени, что известный генетик Р. Докинз [11] по аналогии с единицей наследственности на основе нуклеиновых кислот — геном — вводит и единицу культурной наследственности — мим. С этой точки зрения некоторые закономерности эволюции на основе этих двух типов наследственности действительно различаются, но в целом — они весьма схожи.

Для того, чтобы отбор как главный эволюционный механизм адаптациогенеза был возможен, необходимо не так уж много факторов: наличие того или иного механизма наследственности, возможности каким-либо образом менять существующие наследственные программы, а также область, в которой эти программы непосредственно или опосредованно соотносятся между собой — область конкуренции (борьба за существование), в рамках который выяснялись бы сравнительные преимущества и недостатки тех или иных наследственных программ. С этих позиций носитель наследственности — нуклеиновые кислоты или же символические структуры культуры — особого значения не имеет, поскольку механизмы функционирования, как мы уже выяснили, полагаются сходными: появление, сохранение и распространение наиболее удачных в данной ситуации программ поведения индивида и рода.

То, что действительно имеет значение с этой точки зрения — это временные характеристики обеих форм наследственности. Временной масштаб, которым оперирует генетическая наследственность — это десятки тысяч лет (самый быстрый из известных ныне случаев видообразования — это 40 тыс. лет), культурная же наследственность существует в временном интервале, исчисляемом тысячами, сотнями, десятками лет или даже отдельными годами.

Причем важно отметить, что с точки зрения эволюционной теории, появление культурной формы наследственности не отменяет действие генетической. Просто они действуют на разным временных уровнях — как структуры, нарисованным одна на другой. Попытка человека полностью ускользнуть из-под действия естественного отбора совершенно утопична (и об этом нам еще раз напоминают вспышки болезней или биологический терроризм). Человек не перестал быть живым существом только потому, что оказался в сфере культуры. И совреме