Реферат: Структура и развитие науки с точки зрения методологического институционализма1

В.Г. Марача
Структура и развитие науки с точки зрения методологического институционализма1
Структура и развитие науки с точки зрения 1

методологического институционализма 1

Введение 2

1. Проблема «рефлексивного замыкания» 3

в процедуре эмпирической проверки теории 3

и схемы самообоснования в моделях мира 3

1.1. Позиционный характер научного знания и 3

вопрос о «наблюдателе» в методологии естественных наук 3

1.2. Различение теории и эмпирии и 4

«теоретическая нагруженность» языка наблюдения 4

1.3. Проблема «рефлексивного замыкания» 4

в процедуре эмпирической проверки теории 4

1.4. «Наивный» и рефлексивный уровни спора рационализма и эмпиризма 5

1.5. Рефлексивно-натуралистическая стратегия 6

решения проблемы «рефлексивного замыкания» 6

1.6. Онтологические схемы самообоснования научного знания 7

1.7. Рефлексивно-конструктивистская стратегия 8

решения проблемы «рефлексивного замыкания» 8

1.8. Конвенционализм принятия онтологии: сближение 9

естественнонаучного знания с социальным и гуманитарным 9

2. Научное знание и институт науки: 10

против крайностей методологического индивидуализма 10

и социально-институциональной теории развития науки 10

2.1. Конвенционализм и проблема объективности знания. 10

Институт науки с позиции методологического индивидуализма 10

2.2. Интеллектуальное значение социально-институциональных факторов развития науки 11

и представление об институционально-организованном коммуникативном мышлении 11

2.3. Методологический институционализм: научное сообщество как субъект познания 12

2.4. Постановка вопроса об устойчивости научных парадигм и научно-исследовательских программ по отношению к попыткам введения новых онтологий 14

2.5. Постоянство онтологии с точки зрения социального институционализма: прагматический, антропологический и социологический аргументы 15

2.6. «Нормальная наука» как гитика 15

2.7. Постоянство онтологий с точки зрения методологического институционализма: 16

«суд науки» с «двойным стандартом» аргументации 16

3. Можно ли отслеживать движение науки 17

за счет анализа форм организации познания? 17

(методологический институционализм против 17

организационно-методологического детерминизма) 17

3.1. Научные революции с организационно-методологической точки зрения 17

(полемика с Г.Г. Копыловым) 17

3.2. Четыре типа схем, задающих механизм развития науки 19

(продолжение полемики с Г.Г. Копыловым) 19

3.3. Еще раз о повороте внимания «от эпистем к формам организации» 21

в истолковании механизма развития науки (продолжение полемики с Г.Г. Копыловым) 21

3.4. Принцип непараллелизма формы и содержания мышления 23

в применении к истолкованию механизма развития науки 23

(историко-методологическое введение) 23

3.5. Социально-организационные и институциональные 24

предпосылки исследования мышления 24

3.6. Истолкование механизма развития науки 26

с точки зрения методологического институционализма: 26

два типа научных революций 26

Литература 27



Введение
Данная работа посвящена построению и обоснованию методологического институционализма как точки зрения на структуру и развитие эмпирических наук. Необходимость выработки подобной позиции возникает как ответ на постановку проблемы «рефлексивного замыкания» в процедуре эмпирической проверки теории, которая, в свою очередь, является следствием обнаружения эффекта «теоретической нагруженности» языка наблюдения. Этот эффект приводит к сомнению в надежности эмпирического «базиса» научных теорий и порождает потребность в пересмотре процедур их эмпирической проверки, а также присущей «наивным» версиям рационализма и эмпиризма концепции истины как соответствия теории опытным фактам.

Рационалистический конструктивизм галилеевского экспериментального естествознания позволяет трактовать наблюдаемые факты как результат материализации мысленных экспериментов, т.е. рассуждений с теоретическими конструкциями. Это переводит спор рационализма и эмпиризма на рефлексивный уровень: появляются рефлексивно-натуралистическая и рефлексивно-конструктивистская стратегии решения проблемы «рефлексивного замыкания». В первом случае мы вводим онтологические схемы самообоснования теорий, позволяющие некоторый набор фактов объявить «твердым» эмпирическим базисом на основании их соответствия нашим интуитивным представлениям о том, как устроен мир «на самом деле». Но поскольку те же самые онтологические схемы закладываются в объяснение способов работы экспериментальных приборов, оказывается, что стратегия рефлексивного конструктивизма позволяет говорить об «экспериментальной реализации» любой онтологической теории: полученные данные всегда могут быть истолкованы как «подтверждение» ее «предсказаний».

Последовательная реализация рефлексивно-конструктивистской стратегии, приводящая к становлению «научно-инженерных миров» [9], приводит к пересмотру представлений не только об истинности, но и об объективности научного знания. Обойтись без онтологических предположений мы уже не можем (за исключением того редкого случая, когда опытные факты являются самоочевидной феноменальной данностью) – но принятие какой-либо онтологии ставит под угрозу «надежность» даже самых проверенных знаний: они оказываются беззащитны перед возможностью введения новой онтологии, ведущей к радикальному пересмотру представлений об изучаемых явлениях. Ведь онтологическое «полагание», совершаемое отдельным ученым, является субъективным произволом, который ограничен только его «научной верой». Возможно, ученый ограничен в своих интеллектуальных действиях еще методом познания – если выдвижение онтологии – не «полагание», а методическая процедура «онтологической работы». Но тогда мы снова оказываемся беззащитны – только уже перед произволом введения новых методов…

Получается, что если не объективностью, то хотя бы «устойчивостью» нашего знания мы обязаны прежде всего публичному характеру науки, наличию у нее определенной институциональной организации. Подобная организация сферы науки позволяет научному сообществу осуществлять процедуры выработки конвенций (соглашений) по поводу принятия онтологических схем, языков наблюдения, новых методов, их парадигматизации для нужд системы образования и т.д. Важное место в этой организации занимают когнитивные институты, воспроизводящие процедуры «рациональных дискуссий», ориентированных прежде всего на поиск истины, а не на внешние социальные критерии.

Но чисто рациональный (т.е. когнитивно-институциональный) выбор между возможными онтологическими допущениями, «правильными» методами познания, парадигмами, научно-исследовательскими программами и т.п. невозможен – поэтому приходится «легализовать» влияние на развитие научного знания также и социально-институциональных факторов. В связи с этим возникает ряд вопросов:

во-первых, какие роли в организации сферы науки и ее институтов играют когнитивно-институциональные и социально-институциональные факторы?

Во-вторых, какую меру свободы оставляет институциональная организация науки творческому мышлению отдельных ученых? Кого следует считать субъектом познания: научное сообщество или индивидуального ученого?

В-третьих, как соотносятся, с одной стороны, формы организации сферы науки и, с другой стороны, содержание онтологий и методов познания, принимаемых научным сообществом?

В-четвертых, дают ли ответы на поставленные вопросы известные методологические концепции науки и если дают, то какие? Каков статус этих ответов – то есть что отражают методологические концепции: формы организации науки, онтологические схемы, методы познания или все это вместе взятое?

Ответ на четвертый вопрос позволил выделить в основаниях известных методологических концепций несколько позиций: методологического индивидуализма, институционального индивидуализма, социально-институционального и организационно-методологического детерминизма. В дискуссии с этими позициями формулируется авторская точка зрения – методологический институционализм. Для ее построения при ответе на первые два вопроса наиболее значимым оказывается спор с методологическим индивидуализмом и социально-институциональной теорией, а для ответа на третий вопрос – оппозиция организационно-методологическому детерминизму.

Работа состоит из трех частей. В первой рассматривается проблема «рефлексивного замыкания» в процедуре эмпирической проверки теории, переводящая на рефлексивный уровень спор рационализма и эмпиризма и возникающие здесь рефлексивно-натуралистическая и рефлексивно-конструктивистская стратегии, роль в них онтологических схем самообоснования научного знания. Вторая часть посвящена спору по первым двум вопросам с методологическим индивидуализмом и социально-институциональной теорией, а третья часть – полемике с Г.Г. Копыловым по поводу того, как соотносятся формы организации сферы науки и содержание онтологий и методов познания, а также уточнению нашей собственной позиции методологического институционализма на основе принципа непараллелизма формы и содержания мышления.

Автор благодарит Г.Г. Копылова за ряд ценных комментариев и предоставленную рукопись статьи [8]: полемика с изложенной в ней точкой зрения существенно помогла в продвижении данной работы. Мы признательны также П.М. Королеву, В.В. Никитаеву и В.М. Розину за высказанные замечания.
^ 1. Проблема «рефлексивного замыкания» в процедуре эмпирической проверки теории и схемы самообоснования в моделях мира 1.1. Позиционный характер научного знания и вопрос о «наблюдателе» в методологии естественных наук
Проблема «рефлексивного замыкания» процедур обоснования используемых наукой моделей мира возникает в методологии науки в контексте осмысления позиционного характера научного знания – т.е. эффекта зависимости его содержания от позиции исследователя [25]. Выбор «позиции» есть форма субъективации деятельностного, практического отношения к объекту2.

Данная установка, порожденная переносом отношения естественной науки и инженерии на социальное знание и его применение в контексте общественных изменений, привела к парадоксальному «эффекту обратной отдачи», изменив методологические представления и о знании естественнонаучном. Первоначально под «изменением мира» понималось использование во благо человечества «открытых» наукой законов природы – но не изменение самих законов (т.е. содержания знания). Однако работы К. Маркса разрушили самоочевидность этого методологического допущения в применении ко «второй» (социальной) природе: ее законы, ранее подразумевавшиеся вечными, стали пониматься как социально и исторически обусловленные, т.е. зависящие от социальной позиции исследователя. Последний же, в свою очередь, есть дитя не только своей социальной группы, класса, сословия и т.п., но и своей эпохи.

Казалось бы, данное утверждение не таит никакой угрозы по отношению к вечности и объективности законов «первой» природы. Принцип «классовости» и «партийности» социального знания (в общем случае – его зависимости от исторически изменяющихся социальных интересов и ценностей исследователя), пусть и с оговорками, но был принят парадигмой социологии знания. В то же время объективность, вечность законов и ценностная нейтральность естествознания представлялись надежно защищенными спецификой его предмета3.

Но в данном случае речь идет не о социальной позиции ученого, а о его позиционности по отношению к объекту познания4. И развитие физики в XX веке продемонстрировало такую позиционность: специальная и общая теории относительности, а затем и квантовая механика выявили зависимость картины регистрируемых физических явлений от позиции наблюдателя и значение выбора системы отсчета, т.е. точки зрения.
^ 1.2. Различение теории и эмпирии и «теоретическая нагруженность» языка наблюдения
Далее мы покажем, как методологическое осмысление подобного релятивизма физических наблюдений и измерений поколебало базовый регулятивный принцип всего естественнонаучного мышления - различение теории и эмпирии. Но предварительно необходимо пояснить значение данного принципа, которое, несмотря на всю разницу во взглядах, признавали сторонники двух основных конкурирующих линий в философии естествознания: рационализма и эмпиризма. Последователи методологий как Р. Декарта, так и Ф. Бэкона исходили из общего понимания истины как соответствия нашего знания действительности. Одинаково принимали они и эмпирический характер естествознания: непосредственно соответствовать действительности могут лишь эмпирические факты. В то же время математическое естествознание как точная, «исчисляющая» наука невозможно без теории. Поэтому научная истина есть соответствие теоретического знания действительности, данной через набор эмпирических фактов.

Усилиями третьего (после Р. Декарта и Ф. Бэкона) великого основоположника новоевропейской науки – Г. Галилея – естествознание стало экспериментальным. Теоретическое знание есть результат идеализации – и действительностью, которой оно соответствует, являются операции с идеальными объектами (равномерное движение, свободное падение, математический маятник и т.п.). Экспериментальная практика есть не «обычный» опыт, а материализация идеального объекта за счет искусственного воссоздания идеальных условий, требуемых теорией5. Эмпирические факты, предсказываемые теорией, могут не существовать в природе «естественно» – поэтому эксперимент целенаправленно порождает эмпирию данной теории (эмпирический «базис»), что и позволяет проверить предсказания последней, сохранив или отвергнув ее – либо сделать выбор между несколькими конкурирующими теориями.

Чтобы такой решающий эксперимент мог состояться, мы и должны четко различать теорию и эмпирию – в частности, язык теории, в котором мы формулируем предсказания, и язык наблюдения, с помощью которого мы не только описываем, но и «видим», и регистрируем эмпирические факты.
^ 1.3. Проблема «рефлексивного замыкания» в процедуре эмпирической проверки теории
Непосредственное чувственное восприятие «объективной реальности» невозможно – такое ограничение наших познавательных способностей обнаружил еще Дж. Беркли [2]. Заслуга дальнейшего развития его субъективно-идеалистического тезиса об инструментально-опосредованном характере восприятия принадлежит Д. Юму [65] и И. Канту, разработавшему учение об априорных формах чувственности [7]. Человеческие чувства воспринимают явления в пространстве и во времени – но сами пространство и время даны им a priori. Поэтому наблюдатели, о которых идет речь в теории относительности и квантовой механике, – это не живые люди с «настоящими» органами чувств, а особые теоретические идеализации. Восприятие подобных идеальных наблюдателей находится в строгой зависимости от принятой позиции и системы отсчета6.

^ Поскольку описание наблюдателя и средств измерения является элементом теории, язык наблюдения оказывается «теоретически нагруженным» [45]. Возникает проблема построения независимого от теории языка наблюдения – или, если это невозможно, хотя бы особой рефлексии, позволяющей в каждый данный момент отдавать себе отчет в используемых теоретических средствах, языках наблюдения и их различии.

Но если интересующие нас эмпирические факты не являются самоочевидной феноменальной данностью7, мы можем надеяться в лучшем случае на построение языка наблюдения, независимого от данной теории – т.е. той, экспериментальная проверка которой производится8. При этом наш язык наблюдения (и соответственно эмпирический «базис» проверяемой теории) оказывается зависим от другой теории, для которой в свою очередь потребуется проверка, а, следовательно, и независимый язык наблюдения9. Вопрос о том, как завершить данное рассуждение, избежав «дурной бесконечности», и есть проблема «рефлексивного замыкания» в процедуре эмпирической проверки теории. Предельный случай данной проблемы возникает тогда, когда проверяемая теория претендует на то, чтобы задать некоторую модель мира – т.е. когда уже не может быть никакого «объемлющего» объекта или класса объектов, описание свойств которых подкрепляло бы проверяемую теорию10.

Можно выделить две основных стратегии (или установки) поиска пути решения данной проблемы: натуралистическую и конструктивистскую.
^ 1.4. «Наивный» и рефлексивный уровни спора рационализма и эмпиризма
Предварительно заметим, что речь идет о рефлексивных стратегиях. Конкуренция этих стратегий является продолжением на рефлексивном уровне старого спора эмпиризма и рационализма, первоначально происходившего «в лоб», т.е. между «наивными» (нерефлексивными) вариантами этих методологических позиций.

^ Наивный натурализм – это эмпиризм, не различающий опыт и эксперимент, а поэтому «не замечающий» теоретической нагруженности языка наблюдения. В этом случае в качестве языка наблюдения считается вполне пригодным естественный язык, и проблемы «рефлексивного замыкания» в процедуре эмпирической проверки просто не существует. Наиболее последовательный вариант наивного натурализма – сенсуализм (см. примеч. 6). В этом смысле работы Дж. Беркли и Д. Юма, поставившие под сомнение наивность сенсуализма (отсутствие рефлексии опосредованного характера восприятия в принципе tabula rasa), можно рассматривать как своего рода «пятую колонну» рационализма в стане эмпириков.

Неудивительно, что рационалистический характер юмовского скептицизма был подхвачен И. Кантом [7], который ввел принцип наивного конструктивизма (чистый разум «может познать лишь то, что создал сам», он «законодательствует» и т.д.), который можно рассматривать как противоположность принципу tabula rasa (подразумевающего, что человеческое сознание само ничего не создает) и продолжение конструктивизма галилеевской идеи эксперимента как материализации мысленного эксперимента (см. примеч. 5).

Но если рационалистические ограничения наивного эмпиризма понятны, то какие пределы наивному конструктивизму может установить эмпиризм? И кантовский, и галилеевский конструктивизм исходили из самоограничения: первый – «несконструированной» вещью в себе, второй – возможностью расхождения результатов реального и мысленного экспериментов. Однако ни тот, ни другой варианты не дают эмпиризму шанса реабилитироваться. Вещь в себе есть ноумен – сущность принципиально неэмпирическая. А расхождение результатов реального и мысленного экспериментов, как показывает история науки, при желании всегда можно устранить введением гипотезы ad hoc [12].

Смысл такой гипотезы двоякий: с одной стороны, она уточняет условия, при которых верна теория («все тела падают с одинаковым ускорением при отсутствии сопротивления воздуха»), с другой стороны – казалось бы – указывает на новое явление (сопротивление воздуха). Можно ли наличие/отсутствие данного феномена в других наблюдениях считать эмпирическим критерием правомочности наших конструктивных построений? Оказывается, нет – поскольку феномен «сопротивления» определен не как «чистая» эмпирия, а лишь как «эффект разницы» между «идеальным» и «реальным» движением тела. В этом смысле введение гипотезы ad hoc – не проявление «интеллектуального жульничества», а вполне законный логический прием, демонстрирующий несовершенство нашего языка наблюдения и превращающий его дотоле скрытую теоретическую нагруженность в явную [12]11.

Таким образом, формулировка проблемы «рефлексивного замыкания» в процедуре эмпирической проверки теории есть результат осознания невозможности установления ограничений наивного рационалистического конструктивизма, исходящих из опыта, понимаемого в наивно-натуралистическом духе. Мы не можем описать опыт языком, не зависящим от теории – а следовательно, и осуществить опытную проверку наших теоретических конструкций, если не построим рефлексивную версию эмпиризма. Для этого необходимо свести все наши гипотезы ad hoc и выявленные моменты теоретической нагруженности языка наблюдения к некоторому одному «фундаментальному допущению», которое бы соответствовало особому опыту – нашему интуитивному представлению о том, что «есть на самом деле». Так как при этом мы отождествляем реальность и наши представления о ней, такой эмпиризм есть натурализм. Но, поскольку эта интеллектуальная операция совершается в ответ на постановку проблемы рефлексивного характера, и при этом мы отдаем себе отчет в ее смысле и назначении, подобный натурализм является рефлексивным.
^ 1.5. Рефлексивно-натуралистическая стратегия решения проблемы «рефлексивного замыкания»
Рефлексивно-натуралистическая стратегия в самом общем виде состоит во введении онтологии (онтологической схемы) как модели мира, выступающей одновременно и языком наблюдения «самой реальности»12. Проблема «рефлексивного замыкания» здесь решается за счет того, что в качестве языка наблюдения онтология «теоретически нагружена» не другой теорией, а сама собой. В качестве же модели мира онтология выступает как теория, не требующая дальнейшего обоснования – поскольку она сама является последним основанием всех других теорий. Наблюдатель, вооруженный онтологией, видит вещи «как они есть на самом деле» - а поэтому обладает «твердым» эмпирическим «базисом» для проверки теорий, «конкретизирующих» принятую модель мира.

Долгое время введение онтологии было единственной логически корректной возможностью обосновать язык наблюдения - несмотря на возражения «строгого» позитивизма, выступавшего формой самосознания естественных наук13. Правда, история позитивистских попыток построить «чисто эмпирицистский» (т.е. «свободный от метафизических допущений») язык наблюдения («протокольные высказывания», описывающие «атомарные факты» и т.п.) показала, что метафизика, изгоняемая с парадного крыльца, непременно пробирается с черного хода [3]. А в разработанной представителями Московского методологического кружка принципиальной схеме устройства «научного предмета» одним из обязательных элементов является так называемая «предметная онтология» [59]. Последовательный и рефлексивный вариант эмпиризма не только не отрицает возможность, но и предполагает необходимость введения онтологии.

Недостатком натуралистической стратегии решения проблемы «рефлексивного замыкания» является то, что по отношению к онтологии нельзя применить принцип фальсификации14. Использование онтологии в качестве языка наблюдения обеспечивает ее неопровержимость. Факту, который бы противоречил заложенной в онтологию модели мира, просто неоткуда взяться: устройство языка наблюдения не позволит его заметить. Вместо видения нового мы будем лишь узнавать давно знакомое. Вместо чаемых К. Поппером смелых гипотез и решительных опровержений [34] мы получим куновские парадигмы, отказ от которых возможен только при смене поколений в научном сообществе [11]. Немногим менее консервативны научно-исследовательские программы (И. Лакатос): на новые факты реагируют лишь их периферийные области, ядра же остаются неизменными [12].

Различные способы воспрепятствования действию механизма фальсификации научного знания мы будем называть схемами его самообоснования. Такие схемы обеспечивают устойчивость «фундаментальных» теорий, лежащих в основаниях науки. На базе этих теорий, используемых в функции «рабочей онтологии», в течение времени их жизни возможно функционирование «нормальной науки» [11], т.е. прогрессирующий («кумулятивный») рост научного знания: «открытие» новых фактов на основе предсказаний «фундаментальных» теорий, создание частных теорий, конкретизирующих «фундаментальные», и построение «твердого» эмпирического «базиса» частных теорий15.
^ 1.6. Онтологические схемы самообоснования научного знания
Исторические описания циклов жизни парадигм и научно-исследовательских программ дают нам примеры действия онтологических схем самообоснования. Базовым элементом этих схем является онтология, а сутью – то, что проверяемая теория и язык наблюдения (а следовательно, и эмпирический «базис» проверяемой теории) «замыкаются» друг на друга через эту онтологию, образуя своего рода логический круг. Правомерность построения такого круга основывается на допущении, что при построении онтологии мы верно (хотя и в самых общих чертах, на уровне «принципиальной схемы») угадали, как устроен мир «на самом деле». Но такое онтологическое полагание – акт субъективный и трудно контролируемый.

В то же время, принимая определенную онтологию (и совершая рефлексивно-логическое «замыкание» круга самообоснования знания), мы должны сохранить за собой возможность обратного хода – на «размыкание», проблематизацию и отказ от «отжившей» онтологии. Однако из истории науки мы знаем другое: даже при наличии достойной альтернативы ученые склонны проявлять консерватизм, держаться за признанную парадигму, устранять «монстров» и строить гипотезы ad hoc [13]. Социально-психологические, институциональные и организационные условия действия схемы самообоснования превращаются в движущий механизм реализации этой схемы «по инерции», закрывающий возможности ее «размыкания». Целенаправленное использование подобного механизма составляет суть рефлексивно-конструктивистской стратегии решения проблемы «рефлексивного замыкания».

Способ действия рефлексивно-конструктивистской стратегии основывается на позиционном характере научного знания. Наука существует не только для «чистого познания», но и – в полном соответствии с идеями Ф. Бэкона и К. Маркса - для «пользы человечества». А, значит ученый, занимающий консервативную (или, напротив, революционную) позицию, не просто «верит» (или соответственно «не верит») в онтологию – но и реализует в научной деятельности свои представления о должном, воплощая их в идеальные конструкции16. Чтобы понять значение этих представлений и конструкций, рассмотрим, как построена схема самообоснования, пожалуй, наиболее известной преобразующей социальной теории – исторического материализма.

Вначале создается онтологическая схема философии истории (в историческом материализме схема такова: «социальная история осуществляется через разрешение противоречий путем классовой борьбы»), в которую уже заложены представления о должном (в случае марксизма: «победить должен наиболее прогрессивный класс - пролетариат»). Затем строится объект исторической реконструкции (в нашем примере это «социальный строй») и теория его исторического изменения, в основе которой лежит все та же схема философии истории («разрешение исторических противоречий путем классовой борьбы»). На завершающем этапе построения схемы самообоснования исторический материал организуется так, что исходное представление о должном (победа пролетариата) выглядит как «предсказание» теории.
^ 1.7. Рефлексивно-конструктивистская стратегия решения проблемы «рефлексивного замыкания»
Но как сделать так, чтобы предсказание теории сбылось, воплотив в действительность наши представления о должном и укрепив «научную веру» в онтологию? Ведь если этого не произойдет, схема самообоснования будет разрушена. Спасение состоит в том, чтобы – в соответствии с представлениями К. Маркса о субъективно-деятельном отношении к миру - занять практическую позицию и «помочь» историческому процессу осуществиться согласно предсказаниям. Чисто мыслительные средства «замыкания» круга обоснования (онтологию) мы дополняем практическими действиями, осуществляя переход к конструктивистской стратегии рефлексивного «замыкания». Заметим, что практика, вопреки распространенным представлениям, выступает здесь не «критерием истины» (тогда она должна была бы быть чем-то самостоятельным), а элементом замкнутого на социальную теорию рефлексивного мышления. Практика полностью контролируется этим мышлением, служа цели обоснования теории, которая, в свою очередь, превращается в социально-преобразующую.

Для этого социальная теория употребляется уже в социально-инженерных целях (аналогично уже рассмотренной нами связке естественнонаучная теория – инженерия): нужно теоретически определить (т.е. создать в мысли) условия, при которых социальные силы действуют «нужным» образом - то есть в соответствии с теорией, воплощающей наши представления о должном. Далее разрабатывается социально-инженерный проект (аналог мысленного эксперимента) практической реализации упомянутых выше условий: нужно создать пролетарскую партию, чтобы ничего не подозревающим рабочим было сподручнее действовать в качестве исторической силы. Если осуществление проекта удается (аналог реального эксперимента), теоретическая конструкция становится материальной силой, а учение классика - всесильным, ибо единственно верным.

Сходный смысл достройки онтологической схемы самообоснования знания социально-инженерным механизмом реализации имеет и приводимый Г.Г. Копыловым пример практического воплощения реинкарнационной картины мира [9, с. 17]. Специально подчеркнем роль онтологически нагруженного языка наблюдения: восприятие верующих организуется так, что они «проваливаются в онтологию» и действительно «видят» за происходящим переселение душ. Это осуществляется за счет сакрализации представлений о душе, о высоком предназначении Далай-ламы и его Наставника, а также благодаря ритуальным действиям, утверждающим новых Далай-ламу и Наставника в их соответствии предназначению.

Точно так же вряд ли марксизм приобрел бы в России столько сторонников, если бы политические агитаторы не владели средствами интерпретации, которые позволяли их слушателям увидеть собственное тяжелое положение как следствие эксплуатации, описанной в «Капитале» К. Маркса. А любой протест против этого тяжелого положения – как предзнаменование грядущей победы пролетариата, т.е. исполнение предсказаний теории. Коммунисты в Государственной Думе РФ рассматривают межпартийную борьбу и результаты голосований как проявление борьбы классовой, а центристы и правые – совершенно иначе.

Итак, переход к конструктивистской стратегии построения круга самообоснования теории означает, что рефлексивное «замыкание» связки «теория - язык наблюдения» опосредуется не только онтологией, но и особым образом организованной практикой, обеспечивающей подтверждение предсказаний теории. Практика строится в строгом соответствии с теорией. При этом язык наблюдения дополняется средствами интерпретации, позволяющими любой исход дела истолковать как подтверждение предсказаний17. Сделать это нетрудно: поскольку концептуальный каркас языка наблюдения выстроен в соответствии с онтологией (в рамках которой предсказания выполняются), достаточно придать этому концептуальному каркасу статус метаязыка по отношению к любому «естественному» языку описания происходящего, что позволит осуществить «нужную» переинтерпретацию событий.

Но применима ли подобная конструктивистская стратегия к «замыканию» процедур обоснования естественнонаучных теорий? И позволяет ли она объяснить устойчивость парадигм и исследовательских программ в естественных науках?
^ 1.8. Конвенционализм принятия онтологии: сближение естественнонаучного знания с социальным и гуманитарным
Ранее (см. примеч. 6) мы приняли представление Г.Г. Копылова о том, что «прибор, включенный в организационную схему лаборатории или демонстрации, «вырезает» в натуре ситуации, соответствующие привносимой (реализуемой) онтологии, стандартизует эффекты и вообще то, что может наблюдаться, запрещает наблюдаться иному (тому, что не положено)» [10, с. 47]. И с этой точки зрения в схеме самообоснования естественнонаучного знания дополнение онтологии экспериментальной практикой мало что меняет: экспериментальный прибор лишь помогает организовать восприятие наблюдателя в соответствии с онтологией. Исход эксперимента может быть «отрицательным» для одной из проверяемых теорий (теоретических моделей), сформулированных в рамках онтологии – но не для самой онтологии (которой соответствует принцип действия прибора и, следовательно, язык наблюдения). Наблюдая сквозь «очки» онтологии (реализованной в устройстве прибора и, говоря языком Г.Г. Копылова, организационной схеме лаборатории или демонстрации) нечто, не соответствующее предсказаниям теории, мы не можем «опровергнуть» сами очки.

«Признак зрелой науки по Куну, - пишет З.А. Сокулер, - это признание всем сообществом одной парадигмы… Кун подчеркивает важность того, что в нормальной науке каждый отдельный ученый принимает парадигму без доказательства… За этим стоят некие особые процессы. Кун говорит тут о «контроле со стороны парадигмы». Однако парадигма сама себя не контролирует. Контролируют одни люди других людей… (П)одобный контроль со стороны парадигмы возможен только тогда, когда складывается система подготовки к научной работе и устанавливаются обязательные условия для того, чтобы молодой человек был признан научным работником и мог приступить к самостоятельным исследованиям… Если он окажется не способен проявить должную степень доверия к парадигме, будет задавать непредусмотренные вопросы, не сможет увидеть в эксперименте того, что предполагается парадигмой, то, скорее всего, он будет признан неспособным к научной работе» [42, с. 148-151]. Результатом подобной подготовки является то, что «теперь он владеет способом видения, проверенным временем и разрешенным научной группой» [11, с. 238].

«Решающие эксперименты» возможны лишь «внутри» онтологии. В этом смысле по отношению к онтологии (но не частной теории, построенной на ее основе) уместен скептицизм П. Дюгема [6]: принятие онтологии отдельным ученым является актом «научной веры», последствия которого зависят только от того, будет ли разделять эту веру научное сообщество. Но, признавая – вслед за П. Дюгемом, – что принятие онтологии и соответственно определение концептуального каркаса языка наблюдения является соглашением научного сообщества, не скатываемся ли мы к конвенционализму? Ведь тогда вместо поиска истины как соответствия наших представлений действительности нам останется лишь выяснять социальные, организационные и т.п. механизмы формирования конвенций.

От конвенционализма нас отделяет, во-первых, различение онтологий и частных теорий (последние не конвенциональны) и, во-вторых, то, что содержание конвенций мы не считаем чисто произвольным. Оно будет определяться личными позициями ученых, их представлениями о должном, культурой научного сообщества и устройством «института науки». Как заметил Г.Г. Копылов, в этом смысле речь идет уже не о конвенциональном принятии онтологий, а об институционально-деятельностной детерминации. Хотя подобная детерминация и оставляет достаточно степеней свободы для проявления состязательности позиций разных школ, направлений и т.п., что признает и Г.Г. Копылов: «Разумеется, схема организации познания не предопределяет возникающих в ее рамках онтологических представлений, однако довольно жестко отбрасывает часть из них как попросту невозможные» [8, с. 56].

Такая трактовка естественнонаучного знания сближает его с социальным и гуманитарным. Однако при этом теряется «объективность» научного знания в ее прежнем (натуралистическом) понимании: ведь и для частных теорий эмпирический «базис» в конечном счете оказывается зависимым от онтологии, принимаемой исходя из субъективных соображений.
^ 2. Научное знание и институт науки: против крайностей методологического индивидуализма и социально-институциональной теории развития науки 2.1. Конвенционализм и проблема объективности знания. Институт науки с позиции методологического индивидуализма
Путь спасения идеи объективности знания, предлагаемый К. Поппером, состоит в переосмыслении данной идеи: научное знание объективно в «третьем мире»