Реферат: Цикл стихотворений в прозе как автопсихологическая форма

Цикл стихотворений в прозе
как автопсихологическая форма


© Д. Д. Кузнецова


Автопсихологизм стихотворений в прозе состоит в напряженных отношениях лирического «я», в котором читатель опознает автора произведений Тургенева, и концепированного автора, представленного целостностью произведения — циклом стихотворений в прозе.

Ключевые слова: стихотворение в прозе, цикл, автопсихологичность, имплицитный автор, И. С. Тургенев, Я. Брыль, М. М. Пришвин, В. А. Солоухин, В. П. Астафьев, Ю. В. Бондарев, О. К. Кожухова.


Жанр стихотворения в прозе прочно связан в русской литературе с именем И. С. Тур-генева. Несмотря на то, что цикл стихотворений в прозе как жанровая форма начал формироваться в литературе начала ХХ века1 (под непосредственным влиянием поэтики тургеневского цикла) и затем нашел последовательное воплощение в творчестве целого ряда писателей (М. М. Пришвин, В. П. Астафьев, В. А. Солоухин и другие), начинать разговор об этом жанре следует с «Senilia» И. С. Тургенева. В этом произведении был заложен конструктивный принцип этого жанра: автопсихологичность художественного высказывания и циклическая форма его реализации. Строение отдельных циклов стихотворений в прозе, созданных в разное время, отличается друг от друга, и поэтому целью данной статьи будет рассмотреть не поэтику определенных циклов, а реализацию в них данного конструктивного принципа, что позволяет увидеть продолжение тургеневской традиции в русской литературе ХХ века.

I

Исследователями «Стихотворений в прозе» Тургенева не раз отмечалась близость цикла всему творчеству писателя, указывались общие мотивы, образы, цитаты. Цикличность в целом свойственна творческому методу писателя: он начал литературную карьеру с цикла, да и его романы образуют некое циклическое единство. Но несмотря на то, что «Стихотворения в прозе» строятся как тесный диалог со всем творчеством писателя, в этом произведении устанавливаются новые отношения с данным контекстом, это не столько естественное продолжение сложившихся художественных традиций, сколько их существенное преобразование. Обобщающий, итоговый характер «Стихотворений в прозе» по отношению к другим произведениям писателя определяет то особое место, которое занимает цикл среди них.

Тургеневский цикл воспринимался современниками во многом как «документ о частном человеке» и использовался критиками «для иллюстраций настроений, взглядов Тургенева в последние годы его жизни»2.  К общеизвестной характеристике П. В. Анненкова3 можно добавить отзывы Ж. А. Полонской, А. Введенского, Н. Невзорова, Л. Е. Оболенского, в каждом из которых подчеркивалась тесная связь лирического «я» цикла и Тургенева-художника, его эстетических убеждений и характерной для его творчества проблематики4.  Переписка писателя при подготовке к изданию цикла и повести «Довольно», повествование которой близко к «Стихотворениям в прозе»5,  свидетельствует о том, что личный характер произведения писателем осознавался6.  Вместе с тем мы имеем не просто авто-биографический текст, но художественное произведение, к которому вполне применимо понятие «автопсихологичного» высказывания, введенного Л. Я. Гинзбург по отношению к творчеству Л. Н. Толстого.

Под автопсихологизмом Толстого Л. Я. Гинзбург понимает «прямую и открытую связь между проблематикой, которая занимала Толстого, и проблематикой его героя», что приводит к «психологической и этической документальности» художественного высказывания. Герой в таком случае становится проекцией личного опыта автора: «Герои не только решают те же жизненные задачи, которые он [автор. — Д. К.] сам решал, но и решают их в той же психологической форме»7.  Когда современники Тургенева говорили об «отзвуках душевной жизни поэта» в цикле (А. Введенский), об «удивительно симпатичном образе автора», о том, что в произведении «личное-то играет первую и самую блестящую роль» (П. В. Анненков), — это как раз та интерпретация цикла, которая фиксирует «психологическую и этическую документальность» «Стихотворений в прозе».

Но между автопсихологизмом Толстого и Тургенева есть существенная разница. Толстой передает свой глубоко личный опыт герою, который при этом психологически, характерологически конкретен, связан с изображенными в художественном произведении событиями, отношениями с другими персонажами и т. д. И поэтому автопсихологическое высказывание не становится у Толстого автобиографическим. Стихотворение в прозе лишено таких форм эпически-событийной объективации личного опыта конкретного автора, поэтика этого жанра такова, что не предполагает изображения сознания человека в романно-эпической последовательности событий, предполагающей временную, пространственную и психологическую дистанцию повествователя по отношению к герою. Отдельное стихотворение в прозе строится как переход от повествования к размышлению, в котором совершается «акт смыслополагания», обретения субъектом речи подлинного смысла собственного бытия и бытия окружающего мира8.  Событие в стихотворении в прозе — событие лирического типа, в котором акт самоопределения лирического героя совпадает с его вербализацией9,  поэтому это событие «не может быть длительным»10,  по отношению к нему большей частью не может быть сформирована существенная временная или психологическая дистанция.

Стихотворения в прозе фиксируют настоящий, совершающийся «здесь и сейчас» момент самоопределения человека, они образуют исповедальный монолог, в котором человек «в данный момент» предстоит самому себе, «сейчас» подводит итоги прожитой жизни, вновь постигает ее глубинный смысл. Активное взаимодействие стихотворений между собой в составе цикла создает представление о внутренней жизни человека как о непрерывном процессе. Чтение «враздробь»11 рождает представление о внутренней жизни человека не как о последовательно сменяющихся событиях, а как о пространстве смысловых отношений, как об одномоментно осуществляющихся разнонаправленных движениях души человека (воспоминаниях, размышлениях, снах), свидетельствующих о цельности его внутренней жизни.

Таким образом, внутренняя жизнь человека, изображенная в стихотворениях в прозе, психологически конкретна, но не связана с определенной жизненной ситуацией, как это происходит, например, в романно-эпическом изображении размышлений Пьера Безухова, где внутренняя жизнь героя связана с событиями его жизни, включена в них. Несмотря на повествовательный компонент почти каждого стихотворения, в цикле нет романно-эпических способов изображения, которые позволяли бы однозначно говорить об изображенном в цикле сознании как о герое, то есть как о «другом», объектном для автора сознании. Необъективированность лирического «я» сближает данное высказывание с автором, но не с исторически-конкретной личностью писателя, а с его образом, который возникает в его художественных произведениях, так как цикл прямо, фактически не соотносится с действительностью жизни писателя И. С. Тургенева, не включен в ее функциональные связи (как, например, «Литературные и житейские воспоминания» писателя). Именно о таком понимании автопсихологического высказывания в «Стихотворениях в прозе» свидетельствуют современники: П. В. Анненков, А. Введенский, Н. Невзоров говорят об имплицитном авторе, о той концепции человека, убеждениях, мировоззрении, которые обеспечили целостность творчеству писателя12.  Эта связь позволяет узнавать в субъекте высказывания «Стихотворений в прозе» Тургенева как автора «Дворянского гнезда», «Записок охотника», «Вешних вод». Такого же типа соотношение лирического «я» цикла «Глаза земли» с имплицитным автором обнаруживается в прозе М. М. Пришвина, то же можно сказать и о многих других произведениях, которые относят к жанру стихотворений в прозе (циклы Астафьева, Бондарева, Солоухина, Солженицына).

Соотношение между лирическим «я» цикла стихотворений в прозе и имплицитным автором ранее созданных писателем произведений не может быть непосредственным; при очевидной связи между ними лирическое «я», организующее «Стихотворения в прозе», как будто с неизбежностью сужает целостность, полноту и незавершенность смысла художественного повествовательного произведения, развертывающего перед читателем целый мир с его многоголосием, множеством событий, изображением разных социально-нравственных сфер жизни. В стихотворениях в прозе происходит то, что В. Шмид назвал «овеществлением» автора, – случай, когда «конкретный автор делает себя самого или, вернее, часть своей личности, своего мышления фиктивным персонажем, превращая свои личные идеологические, характерологические и психологические напряжения и конфликты в сюжет»13.  В стихотворениях в прозе автор «овеществляется», но не в образе «другого», персонажа (Печорина, Левина), а в образе лирического «я»; в стихотворениях в прозе писатель создает как бы свой автопортрет. И читатель сталкивается в этом типе произведений с двумя авторами: он узнает в лирическом «я» цикла ту эмоционально-волевую установку, которая образовала единство предшествующего творчества писателя, и вместе с тем оказывается перед лицом качественно другой реализации этой установки и тем самым качественно другого ее «измерения», иного смыслового целого.

То, что на первый взгляд предстает как сужение картины мира, оборачивается иной полнотой, обусловленной тем, что лирическое «я» цикла стихотворений в прозе осуществляется в композиции произведения, форма которого определяется не доминированием последовательности событий фабульного характера, а его «пространственной формой»14,  в которой каждая отдельная миниатюра сцепляется не только с последующей и предшествующей, как это происходит в дневниковых записях — этой довольно характерной структурной организации стихотворений в прозе15,  — но и в бесчисленных отношениях между стихотворениями, организованными по принципу соположеннностей, к тому же чрезвычайно разными в стилистическом, жанровом, повествовательном отношениях. Принципиально разножанровые формы (дневниковая запись и притча, воспоминание и максима) вступают в многогранные отношения между собой (самые простые из которых — отношения отождествления и растождествления, противоположности, аналогии, сходства, соседства, дополнения, развертывания и т. п.), благодаря чему лирическое «я», представленное этой системой отношений, выступает в своей многоаспектности и внутренней незавершенности. И, в конечном итоге, реализует представление о внутренней жизни человека как о непрерывном процессе, о ее подвижном, видоизменяющемся и одновременно едином характере.

Специфика автопсихологизма цикла стихотворений в прозе, таким образом, состоит в «раздвоении» автора, в напряженном соотношении лирического «я», по своим установкам близкого художнику, стоящему за всеми известными читателю его произведениями и опознаваемому в лирическом герое как автор произведений Тургенева, и концепированного автора, «субъекта сознания», представленного целостностью произведения16 — циклом стихотворений в прозе. Ключевыми вопросами для цикла стихотворений в прозе будут вопросы о том, как личный опыт, восходящий для читателя к имплицитному автору, становится изображаемой инстанцией17,  как по отношению к нему автор занимает устойчивую позицию вненаходимости18,  как стихотворения в прозе становятся фикциональным произведением.

Стихотворение в прозе, которое по своей структуре восходит к дневниковой записи (нефикциональному жанру), не содержит внутри себя форм, которые сделали бы ее предметом изображения19.  Но, входя в состав цикла, соотносясь с другими стихотворениями и взаимодействуя с несубъектными формами организации целостности произведения (заголовочный комплекс, название стихотворений, композиция), миниатюра объективируется, включается в контекст новых для себя значений, реализует качественно новую установку стихотворений в прозе20. 

Именно форма цикла вносит решающий вклад в событие преобразования дневниковой заметки в художественное, фикциональное произведение, а это, в свою очередь, диктует писателю необходимость соответствующим образом организовать и дать завершение дневниковой записи21.  С этой точки зрения, скажем, цикл Тургенева является самым сложным по организации своей поэтики, и потому его фикциональность не вызывает вопросов. Интересны те случаи, когда происходит становление цикла стихотворений в прозе, когда можно увидеть некие промежуточные формы между художественными и нехудожественными текстами. Как, например, в «лирических миниатюрах или записях» Я. Брыля, в творчестве которого они занимают значительное место, и, следовательно, существует возможность проследить их динамику.

Янка Брыль, чьи «лирические миниатюры» появляются в одно время с циклами стихотворений в прозе В. П. Астафьева, В. А. Солоухина, О. К. Кожуховой, Ю. В. Бондарева, А. И. Солженицына, создает не только новые циклы, но и перерабатывает старый «материал», включая его в новые сборники. Именно эта активная работа с предшествующими циклами стихотворений в прозе и появление в итоге обобщающего их сборника «Поиски слова» (1984)22 предоставляют исследователю возможность проследить, как происходит становление форм объективации личного, субъективного опыта автора, ставшего предметом изображения в стихотворениях в прозе. Движение художественного метода Брыля от раннего цикла «Горсть солнечных лучей» (1968) к более поздним — «Витражи» (1974), «Поиски слова» (1984) характеризовалось нарастанием сложности построения цикла. Это движение значимо было для жанра стихотворения в прозе, так как ранние циклы лирических миниатюр Брыля представляли собой последовательную запись встреч, знакомств, случаев, наблюдений, рассказов свидетелей, отдельных фраз, мыслей, возникших в связи с каким-либо событием, разнородность которых проблематизировала целостность произведения. В цикле «Горсть солнечных лучей» (1968) эти записи разделены на тетради и напоминают записную книжку художника, куда он вносит все, что потом может быть использовано при работе над произведением.

«Стихотворения в прозе» Тургенева также разнородны по своему составу, но разнородность в его цикле является конструктивной, так как чередование фикциональных и нефикциональных жанров (притча, афоризм — дневниковая запись), ориентация на разные типы восприятия (вчувствование и рациональное понимание) создают целостность произведения, то качественно новое измерение, которое необходимо для художественного воплощения эмоционально-волевой установки имплицитного автора в цикле стихотворений в прозе. Отсутствие непосредственно данной тематической последовательности отдельных стихотворений и развития изображенных в них и связанных между собой событий делает остро ощутимыми границы между отдельными стихотворениями, провоцируя читателя на поиск связи между ними.

Деление на «тетради» в цикле Брыля, разумеется, структурирует эти миниатюры, но нельзя не отметить, что при отсутствии других несубъектных форм в цикле название «тетради» отсылает к нехудожественной словесности, актуализует для читателя прямую связь отдельных заметок с действительностью, так же, например, как и датировка стихотворений Тургенева. Но в тургеневском цикле датировка стихотворений в прозе, акцентирующая дневниковую форму, сочетается с другой — названием миниатюр, вместе они образуют раму стихотворения, что в значительной степени преодолевает прямую соотнесенность произведения с действительностью и эстетически объективирует автобиографическое по своему объективному содержанию высказывание, превращая его в относительно автономное произведение23.  Оказываясь в новом смысловом измерении, форма дневника начинает выполнять новую функцию — создания художественного эффекта доверительного, личного, почти прямого высказывания автора. С другой стороны, для цикла Брыля такими способами объективации дневниковых «записей» служат факт публикации автором этих записей и семантически обобщающее название, они противостоят растущей связи этих «лирических записей» с их источником — записной книжкой, устанавливают определенную границу между ними.

Художественное единство цикла «Горсть солнечных лучей» возникает из стремления лирического «я» зафиксировать все многообразие окружающего мира, подробности собственной жизни и жизни вокруг себя. Этот смысловой контекст, заданный ранними циклами писателя, характеризует и другие его циклы стихотворений в прозе, недаром они постоянно пересекаются, входят в состав друг друга. Но далее их целостность будет образована более последовательно — концепированный автор и субъект высказывания будут отделены друг от друга, что позволит однозначно отнести эти тексты к художественным произведениям. Так, «Витражи» (1974) представляют собой уже лирическую книгу, состоящую из циклов и разделов внутри них, многие стихотворения получают названия, в том числе миниатюры из предыдущих циклов. То же можно сказать и по отношению к самому большому циклу лирических миниатюр «Поиски слова» (1984): в его состав вошли «Свои страницы. К творческой автобиографии» (1981), «Поиски слова» (1971), разделы «Все, что поражает», «Знакомство с ГДР» («Витражи», 1974). Для этого цикла, который является в какой-то мере итоговым, обобщающим, значима та часть миниатюр, которая разрабатывает проблематику творчества. Она создает определенный контекст: тематически сгруппированные наблюдения, заметки, мысли предстают как «поиски слова» художником. Они объединяют не только циклы внутри всего произведения («Поиски слова», 1984), но и все циклы стихотворений в прозе писателя, не говоря уже о том, что тем самым они входят в контекст стихотворений в прозе в советской литературе.

II

Цикл «Стихотворения в прозе» строится, таким образом, как особая художественная модель воплощения авторской субъективности, в ней осуществляется почти «прямое» высказывание автора, сохраняется его «непосредственность», прямой контакт автора с читателем. Но предъявление личного опыта, собственных знаний о мире нуждается в пояснении, чем значим этот опыт, чем он отличается от остальных. Д. Кемпер отмечает, что любая «картина мира», любой «образ “Я”», «представляет собой субъективную конструкцию, не поддающуюся верификации и требующую все новых оправданий»24.  Исследователь обращает внимание не только на ценность индивидуальной картины мира, но и на основание для ее публичной презентации, то есть на право привлечения всеобщего внимания к собственному опыту, к подробностям частной жизни. Так, в пиетистских автобиографиях «напряженный интерес к индивидуальному душевному опыту» оправдывается «возвещением общезначимой религиозной истины»25. 

«Верификация» является одним из способов эстетизации в автобиографической прозе, преобразованием «сырого» материала в «автоконцепцию» (термин Л. Я. Гинзбург) и распространяется на переходные художественные формы — например, «Исповедь» Ж. Ж. Руссо, «Былое и думы» А. И. Герцена26. 

Оправдание значимости воплощенного в цикле Тургенева жизненного опыта содержится в одном из мотивов цикла — мотиве литературного творчества. Эта проблематика является одной из ключевых для всего жанра, так как она определяет лирическое «я» цикла как художника. В силу этого частный, личный опыт приобретает другой характер, это уже опыт человека, который живет одновременно в двух измерениях — частном и историческом, в современности и в надвременном измерении, в котором каждое новое высказывание не только прибавляется к прошлому, но и меняет его, образует новое целое27.  Весь цикл Тургенева представляет собой взаимодействие частного, личного опыта жизни и жизни в большом пространстве культуры, события жизни осмысляются в контексте культуры («Нимфы», «Сфинкс», «Молитва» и др.).

Наиболее ярко граница между этими пространствами воплощена в стихотворении «Стой!», тематизирующим акт творчества. Момент творчества, в котором реализуется сущностное начало бытия человека, это момент, в котором художник постигает «тайну поэзии, жизни, любви», и в этом состоянии, длящемся только мгновение, человек бессмертен — в нем говорит его родовая природа. В следующий момент художник снова «щепотка пепла», но «шаг» в другое измерение уже не отменить, это «мгновение не кончится никогда».

Если продолжить мысль В. И. Тюпы о том, что стихотворение «Стой!» концентрированно воплощает поэтику этого жанра — «эффект остановленного мгновения»28,  то можно сказать, что каждая миниатюра выступает как акт творчества, акт постижения «тайны жизни». Цикл миниатюр предстает как попытка запечатлеть переход от частного опыта в пространство культуры, так, в миниатюре «Услышишь суд глупца» историческая ситуация осмысляется в большом пространстве культуры. И литературный мотив только обнаруживает, демонстрирует это культурное пространство.

Стихотворения «Услышишь суд глупца…», «Два четверостишия», «Корреспондент»29 посвящены вопросам творчества, позиции художника, его взаимоотношения с читателями. Немаловажно, что этим стихотворениям можно найти прямые соответствия в нехудожественном творчестве писателя, что дополнительно указывает на автопсихологичность всего цикла (например, предисловие ко второму изданию романа «Дым», «Предисловие к романам» в издании сочинений 1880 года, «Литературные и житей-ские воспоминания», речь о Пушкине). В других стихотворениях литературный мотив предстает как воплощение особого художественного мышления, единого синтетического восприятия окружающего мира, когда все происходящее видится одновременно в бытовом и общекультурном измерении. Так, глупость, самодовольство осмысляются в форме притчи («Дурак»), условность которой нарушается знакомыми современнику деталями (поклонение перед авторитетами, интерес к книгам, живописи, критический отдел газеты, эпитеты «злюка», «желчевик»). То же в стихотворении «Враг и друг»: притчей в миниатюре движет логика современного сознания (см. вывод из притчи: «Обвинять самого себя в его гибели он, однако, не подумал… ни на миг»). Своеобразной кульминацией такого взаимопроникновения является платоновская реминисценция в миниатюре «Два брата»30,  зашифрованная в жанровой форме сна, которая традиционно предстает как наиболее субъективная, недоступная рациональному мышлению.

В циклах стихотворений в прозе М. М. Пришвина, В. П. Астафьева,
В. А. Солоухина, Я. Брыля, О. К. Кожуховой эта проблематика также занимает центральное место. Особый интерес представляют циклы, в которых эта проблема вынесена в предисловие. В авторских вступлениях к циклам М. М. Пришвина, В. П. Астафьева, В. А. Солоухина размышления о жизненном опыте художника становятся способом образования целостности цикла и воплощают жанровое содержание цикла стихотворений в прозе31. 

Астафьев и Пришвин говорят о самопознании, о завершении, подведении итогов жизни.

М. М. Пришвин: «Бросить все лишнее, <…> свести концы с концами, то есть написать книгу о себе со своими всеми дневниками»32. 

В. П. Астафьев: у каждого человека есть «потребность в задушевной беседе», как и склонность к «вечной думе о смысле жизни», которая постигается только через самопознание, — «процесс самопознания есть процесс постижения смысла жизни ”через себя”»33. 

Человек, чей опыт изображен в цикле, является писателем. Солоухин прямо указывает на то, что стихотворения возникли из заметок о литературе и смежных искусствах, которые записывались им в течение многих лет34.  Астафьев отмечает, что потребность беседы, «жажда исповеди, в особенности у пожилых писателей, острее чувствующих одиночество», воплощается в циклах лирических миниатюр. Пришвин акцентирует внимание на том, что «я» в книге понимается как «я производственное»: «не менее разнящееся от моего индивидуального “я”, чем если бы я сказал “мы”. “Я” в цикле стихотворений в прозе должно стать художественным, то есть завершенным, осмысленным (см. “свести концы с концами”), должно “глядеться в зеркало вечности, выступать всегда победителем текущего времени”»35.  О. К. Кожухова всем циклам своих миниатюр дает подзаголовок «Из дневника писателя», Я. Брыль — «К творческой биографии».

Стихотворения в прозе представляют собой, таким образом, особый тип автопсихологического повествования. Писатель сознательно строит свой образ как лирическое «я», реализующееся в цикле миниатюр, которые выступают в форме дневника и тем самым создают образ становящейся, подвижной, текучей внутренней жизни человека; в этом «я», с одной стороны, находит свое выражение личный опыт писателя, его размышления о смысле творчества, о своем писательском ремесле в различных его аспектах, посредством которого он вступает в контакт с реальной действительностью. С другой стороны, каждая миниатюра, выступая как маленький фрагмент личного опыта художника, обладает своей завершенностью, так как оказывается включена в большую композицию цикла. Образ художника в стихотворениях в прозе возникает в напряженном диалоге с лирическим «я» (с его мировоззрением, эмоционально-волевой установкой, воплощением которой стали произведения писателя), — и с циклом как с целостностью, как с попыткой на новом уровне и «в новом измерении» завершенного целого осмыслить, завершить свой опыт художника и человека. «Внутренняя биография» художника предстает как единство опыта частного человека, погруженного в повседневные заботы, в конкретно историческую действительность, и одновременно человека-художника, мыслящего в контексте литературы, культуры в целом, воспринимающего все происходящее с ним с эстетической точки зрения.

Такое высказывание предполагает особого собеседника, читатель стихотворений вплотную приближается к автору (Тургеневу, Солоухину, Астафьеву), «почти» прямое слово автора не опосредовано для него привычными литературными формами — сюжетом, героями и отсылает ко всему творчеству писателя. Это откровенное, интимное высказывание автора (ср. «жажда исповеди» у В. П. Астафьева), которое, однако, предполагает собеседника, потому что стихотворения в прозе — это исповедь о своем жизненном опыте, который предстоит осмыслить и передать. Отсюда и обращения «к читателю» не пробегать стихотворения «сподряд», а читать «враздробь», может быть, какое-нибудь из них, как пишет Тургенев, «заронит тебе что-нибудь в душу»36.  В.А. Солоухин вторит Тургеневу: «Пусть поперебирает [стихотворения. — Д. К.] читатель. Если из всей этой высыпанной перед ним на стол груды камешков он отберет для себя хотя бы пяток, и то ладно»37.  В. П. Астафьев еще глубже понимает задачу «исповеди пожилого писателя» — приобщение читателя, возвращение читателя к самому себе, к своему собственному жизненному опыту через опыт самоосмысления, предпринятый автором.

Подобное сложное художественное высказывание становится возможным только в циклической форме произведения. С одной стороны, пространственная форма организации его целостности (отсутствие эпически-событийной объективации изображенного в цикле сознания) позволяет построить автопсихологическое высказывание, установить тесную связь между лирическим «я» цикла и имплицитным автором предшествующих произведений писателя. С другой стороны, именно циклическая форма и несубъектные формы организации его художественного единства (заголовочный комплекс, последовательное расположение стихотворений, рама отдельной миниатюры) позволяют осмыслить на новом уровне эмоционально-волевую установку, образовавшую целостность предыдущих повествовательных произведений, с их помощью достигается необходимая для художественного произведения дистанция, когда, создавая автопортрет, «автор-художник» преодолевает «художника-человека» (М. М. Бахтин).


Список литературы

1. Астафьев, В. П. Падение листа: роман, очерки, рассказы. — М. : Советский писатель, 1988.

2. Батюшков, К. Н. Из записных книжек // Соч. Т. 2. Из записных книжек. Письма. — М. : Художественная литература, 1989.

3. Башкирцева, М. Дневник. — М. : Изд-во «Захаров», 2003.

4. Белый, А. Лирические отрывки в прозе // Симфонии / А. Белый. — Л. : Художественная литература, 1990.

5. Брыль, Я. Витражи. Миниатюры и лирические записи. — Минск : Мастацкая литература, 1974.

6. Брыль, Я. Горсть Солнечных лучей. Лирические записи / пер. с белорус.
Дм. Ковалева. — М. : Советский писатель, 1968.

7. Брыль, Я. Дождливый, солнечный август // Мир далекий и близкий. Рассказы, очерки, миниатюры. — М. : Советский писатель, 1971.

8. Брыль, Я. Поиски слова // Мир далекий и близкий. Рассказы, очерки, миниатюры. — М. : Советский писатель, 1971.

9. Брыль, Я. Поиски слова. Миниатюры и лирические записи / авторизованный пер. с белорус. Д. Ковалева и Г. Попова. — Минск : Мастацкая литература, 1984.

10. Брыль, Я. Свои страницы. К творческой автобиографии // Рассвет, увиденный издалека. Повесть. Лирические записи / Я. Брыль. — М. : Советский писатель, 1981.

11. Гаршин, В. М. Стихотворения в прозе// Сочинения / В. М. Гаршин. — М. ; Л. : Государственное Издательство Художественной Литературы, 1963.

12. Гинзбург, Л. Я. О психологической прозе. — Л. : Советский писатель, 1971.

13. Дневники Софьи Андреевны Толстой (1897-1909) / под ред. С. Л. Толстого. — М. : Издательство «Север», 1932.

14. Достоевская, А. Г. Дневник 1867 г. — М. : Наука, 1993. (Серия «Литературные памятники»).

15. Кемпер, Д. Поэтика автобиографического повествования: автобиография
И. В. Гете в типологическом освещении : автореф. дис. ... канд. филол. наук. — М. : РГГУ, 2010.

16. Ключевский, В. О. Дневники и дневниковые записи // Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории / В. О. Ключевский. — М. : Наука, 1968.

17. Корман, Б. О. Целостность литературного произведения и экспериментальный словарь литературоведческих терминов // Избранные труды. Теория литературы / Б. О. Корман. — Ижевск: Институт компьютерных исследований, 2006.

18. Кузнецова, Д. Д. «Стихотворения в прозе» И. С. Тургенева в контексте динамики форм повествования в романах и повестях писателя // Вестник Самарского государственного университета. — 2010. — № 1 (75).

19. Левина, Н. Р. «Стихотворения в прозе» И. С. Тургенева : дис. … канд. филол. наук. — Л. : ЛГПУ им. А.И. Герцена, 1970.

20. Першукевич, О. Б. «Стихотворения в прозе» и развитие малой прозы начала ХХ века : дис. … канд. филол. наук. — М. : МГПИ, 1999.

21. Пришвин, М. М. Глаза земли // Собр. соч.. В 8 т. — Т. 7. — М. : Художественная литература, 1984.

22. Пришвин М. М. Собрание сочинений. В 8 т. — Т. 8. Дневники 1904-1954. —
М. : Художественная литература, 1986.

23. Сергеев-Ценский, С. Н. Собрание сочинений в 12 т. — Т. 1, 2. — М. : Изд-во «Правда», 1967.

24. Сильман, Т. И. Семантическая структура лирического стихотворения // Заметки о лирике / Т. И. Сильман. — Л. : Сов. писатель. Ленингр. отд-ние, 1977.

25. Солоухин, В. А. Камешки на ладони // Капля росы / В. А. Солоухин. — М. : Русскiй мiръ, 2006.

26. Топоров, В. Н. О платоновской реминисценции у Тургенева // Лики языка.
К 45-летию научной деятельности Е. А. Земской. — М. : Наследие, 1998.

27. Тургенев, И. С. Новые письма А. С. Пушкина // ПСС в 30 т. / И. С. Тургенев. Т. 10.

28. Тургенев, И. С. Полное собрание сочинений и писем в 30 т. Соч. в 12 т. — Т. 10. Повести и рассказы 1881-1883. Стихотворения в прозе 1878-1883. Произведения разных годов. — М. : Наука, 1982.

29. Тюпа, В. И. Стихотворение в прозе в русской литературе. Становление
жанрового инварианта // Поэтика русской литературы : сб. ст. (К 80-летию проф. Ю. В. Манна). — М. : РГГУ, 2009.

30. Фрэнк, Д. Пространственная форма в современной литературе // Зарубежная эстетика и теория литературы XIX-XX веков. Трактаты, статьи, эссе. —
М. : МГУ, 1987.

31. Шмид, В. Нарратология. — М. : Славянские языки, 2003.

32. Элиот, Т. С. Традиция и индивидуальный характер // Называть вещи своими именами: Программные выступления мастеров западно-европейской литературы ХХ века / сост., предисл., общ. ред. Л. Г, Андреева. — М. : Прогресс, 1986.



1 См. об этом: Першукевич О. Б. «Стихотворения в прозе» и развитие малой прозы начала ХХ века : дис. … канд. филол. наук. М. : МГПИ, 1999. 273 с.

2 Левина Н. Р. «Стихотворения в прозе» И. С. Тургенева : дис. … канд. филол. наук. Л. : ЛГПУ им. А. И. Герцена, 1970. С. 15.

3 «Общий их характер просто ослепил меня: темные кружки пошли в глазах, а из этих кружков стал выделяться удивительно симпатичный образ автора <…> Вы написали себе панегирик, Иван Сергеевич, этими стихотворениями и очень ошиблись, думая, что в них нет ничего личного, субъективного. Личное-то в них играет первую и самую блестящую роль; личное-то и составляет их parfum и прелесть» // Полн. собр. соч. и писем в 30 т. Сочинения в 12 т. Т. 10. Повести и рассказы 1881-1883. Стихотворения в прозе 1878-1883. Произведения разных годов / И. С. Тургенев. М. : Наука, 1982. С. 455. (Далее: Тургенев И. С. ПСС в 30 т.)

4 См.: «”Стихотворения” И. С. Тургенева — действительно стихотворения, проникнутые гуманною мыслью, которая постоянно и неумолчно звучит в каждом отрывке, если не считать нескольких “осенних отрывков”. Конечно, эти мелкие отрывки уже по самому характеру, и складу своему, не могут иметь того огромного значения, которое свойственно его произведениям, посвященным анализу общественной жизни. Но и короткие отзвуки душевной жизни поэта, выражающиеся в чрезвычайно поэтических, целостных, западающих в душу образах, не пройдут бесследно в душе читателя и вызовут чувства, не совсем обычные в наше беспощадное время» (А. Введенский, статья в газете «Голос», 1882, № 330, 8/20 декабря. Выделено мной. — Д. К.). Цитируется по материалам комментариев к циклу И. С. Тургенева «Стихотворения в прозе» в ПСС писателя (Тургенев И. С. ПСС в 30 т. Т. 10. С. 461). С отзывами Ж. А. Полонской, Н. Невзорова, Л. Е. Оболенского можно ознакомиться там же (с. 460, 462—463).

5 О близости поэтики повести «Довольно» и цикла «Senilia. Стихотворения в прозе» (см.: Кузнецова Д. Д. «Стихотворения в прозе» И. С. Тургенева в контексте динамики форм повествования в романах и повестях писателя // Вестник Самарского государственного университета. 2010. № 1 (75). С. 164—168).

6 Из воспоминаний М. М. Стасюлевича о цикле «Стихотворения в прозе»: «Тут он [И. С. Тургенев. — Д. К.] мне объяснил, что между этими фрагментами [стихотворениями в прозе. — Д. К.] есть такие, которые никогда или очень долго еще не должны увидать света: они слишком личного и интимного характера» (ПСС. Т. 10. С. 452—453). В письме М. Г. Савиной 17 (29) сентября 1882 года писатель извещал, что она сможет прочесть «штук пятьдесят тех “Стихотворений в прозе”, из которых я Вам сообщил два, три в Спасском. Только не те, которые я Вам сообщил. Эти, слишком личные, исключены совершенно» (Тургенев И. С. ПСС в 30 т. Т. 10. С. 459). О повести «Довольно» в письме к М. М. Стасюлевичу от 8 (20) мая 1878 года: «Я сам раскаиваюсь в том, что печатал этот отрывок (к счастью, никто его не заметил в публике), — и не потому, что считаю его плохим, а потому, что в нем выражены такие личные воспоминания и впечатления, делиться которыми с публикой не было никакой нужды» (Тургенев И. С. ПСС в 30 т. Т. 7. М. : Наука, 1981. С. 491).

7 Гинзбург Л. Я. О психологической прозе. Л. : Советский писатель, 1971. С. 315—316.

8