Реферат: Х, увидев на одном из пляжей, излюбленных богатими людьми, всем известную парижанку, молодую, изящную, очаровательную, пользующуюся всеобщей любовью и уважением

Ги де Мопассан


Мать уродов

Перевод А.Федорова


Эту страшную историю и эту страшную женщину я вспомнил на днях, увидев на одном из пляжей, излюбленных богатими людьми, всем известную парижанку, молодую, изящную, очаровательную, пользующуюся всеобщей любовью и уважением.

История эта — дело уже давнее, но подобные вещи не забываются.

Один из моих друзей, живущий в маленьком провинциальном городке, пригласил меня погостить у него. Желая оказать мне достойный прием, он стал всюду водить меня, показывать хваленые виды, замки, фабрики, развалины; он показывал мне памятники, церкви, старые, украшенные резьбой двери, необыкновенно высокие или причудливой формы деревья — дуб святого Андрея и тис Рокбуаз.

Когда я с восторженными восклицаниями осмотрел все местные достопримечательности, мой приятель с огорчением объявил мне, что больше ходить некуда. Я облегченно вздохнул. Значит, теперь можно будет немного отдохнуть в тени деревьев.

Но вдруг у него вырвалось:

— Ах да! У нас ведь еще осталась мать уродов, надо показать ее тебе.

Я спросил:

— Кто это — мать уродов?

Он сказал:

— Это ужасная женщина, настоящий дьявол, существо, которое каждый год нарочно производит на свет детей-калек, от­вратительных, страшных, словом — уродов, и продает их людям, показывающим всякие диковины.

Люди, промышляющие этим мерзким делом, время от времени наведываются к ней, чтобы узнать, не произвела ли она на свет какого-нибудь нового выродка, и, если он им по вкусу, берут его, выплачивая матери ренту.

У нее одиннадцать таких детей. Она богачка.

Ты думаешь, что я шучу, выдумываю, преувеличиваю. Нет, друг мой. То, что я тебе рассказываю,— правда, сущая правда.

Пойдем посмотрим на эту женщину. Потом я тебе скажу, как она стала заниматься производством этих уродов.


Он повел меня на окраину города.

Эта женщина жила в опрятном маленьком домике у самой дороги. Все было очень мило, заметен порядок. Сад, полный цветов, благоухал. Можно было подумать, что здесь живет нота­риус, удалившийся от дел.

Служанка ввела нас в маленькую гостиную, какие бывают в деревенских домах, и ужасная женщина вышла к нам.

Вы бы дали ей лет сорок. Она была высокая, с жесткими чертами лица, но хорошо сложенная, крепкая и здоровая, на­тоящий тип сильной крестьянки, полуживотное-полуженщина. Она знала, что окружающие осуждают ее, и, казалось, при­мала посетителей с каким-то злобным смирением. Она спросила:

— Что вам угодно?

Мой приятель сказал:

— Я слышал, что последний ваш ребенок — как все дети, что он нисколько не похож на своих братьев. Я хотел прове­рить. Правда ли это?

Она бросила на нас угрюмый, гневный взгляд и ответила:

— Ах, нет, сударь. Ах, нет! Он, может быть, еще хуже других. Не везет мне, не везет. Все такие, сударь, все такие, просто горе, и с чего это Господь так немилостив к бедной женщине, у которой никого нет на свете, с чего это?

Она говорила быстро, лицемерно опустив глаза, похожая на хищного зверя, которому страшно. Она пыталась смягчить свой грубый голос, и было странно, что плаксивые слова, произно­симые фальцетом, исходят из этого большого, ширококостного, угловатого, слишком сильного тела, как будто созданного для резких движений; ей скорее пристало бы выть по-волчьи.

Мой приятель попросил:

— Мы хотели бы посмотреть на вашего ребенка.

Мне показалось, что она покраснела. Может быть, я ошиб­ся? Помолчав немного, она сказала, возвысив голос:

— На что это вам?

И она подняла голову, бросая на нас быстрые, огнем свер­кающие взгляды.

Мой спутник продолжал:

— Отчего вы нам не хотите показать его? Есть ведь люди,
которым вы его показываете. Вы понимаете, о ком я говорю!

Она вздрогнула и, дав волю своему голосу, дав волю гневу, прокричала:

— Вы для этого и пришли, так ведь? Чтоб оскорблять меня,
да? Оттого, что мои дети все равно как звери, так ведь? Вы его
не увидите, нет, нет, не увидите. Убирайтесь, убирайтесь! И с чего это вы донимаете меня?

Она наступала на нас, подбоченясь. Словно отклик на этот грубый голос, из соседней комнаты донеслось что-то вроде стона или, вернее, мяуканья,— раздался жалобный крик идиота. Мо­роз пробежал у меня по коже. Мы отступили.

Мой приятель строго сказал:

— Берегитесь, Чертовка (в народе ее называли Чертов­кой), берегитесь, когда-нибудь вам не поздоровится.

Она задрожала от ярости и, потрясая кулаками, вне себя проревела:

— Убирайтесь! С чего это мне не поздоровится? Убирай­тесь! Подлецы!

Она готова была вцепиться в нас. Совершенно подавленные, мы поспешили прочь.

Когда мы выбрались из дому, приятель спросил меня:

— Ну? Видел? Что скажешь о ней?

Я ответил:

— Расскажи мне историю этой гадины.

И вот что он мне рассказал на обратном пути, пока мы медленно шли по широкой белой дороге, окаймленной нивами, готовыми к жатве, которые от легкого ветра, возникавшего по­рой, покрывались зыбью, точно спокойное море.

Когда-то она была служанкой на ферме, работящей, поря­дочной и бережливой. Любовников у нее как будто не было, в каких-либо слабостях никто ее не подозревал.

Она согрешила, как это случается с ними всеми, после жат­вы, среди снопов, под грозовыми тучами, в один из тех вечеров, когда воздух неподвижен, тяжел и кажется раскаленным, а за­горевшие тела девушек и парней обливаются потом.

Она вскоре почувствовала, что беременна, и уже терзалась стыдом и страхом. Желая во что бы то ни стало скрыть свое несчастье, она с помощью особого корсажа, который сама придумала и смастерила из веревок и дощечек, стала туго стягивать себе живот. Чем больше он раздувался под напором растущего ребенка, тем сильнее она стягивала это орудие пытки, терпя страшные муки, но мужественно перенося боль, всегда улыбаю­щаяся и гибкая, не подавая и вида, не возбуждая никаких по­дозрений.

Она искалечила маленькое существо, сжатое в ее утробе страшными тисками; она сдавила, изуродовала его, сделала из него чудовище. Сплюснутый череп удлинился, заострился, два больших глаза выкатились на лоб. Конечности, прижатые к телу, искривились, как виноградные лозы, страшно вытянулись, а пальцы были похожи на лапы паука.

Туловище осталось совсем маленьким и круглым, точно орех.

Родила она весенним утром в поле.

Работницы, поспешившие, чтобы помочь ей, с криками разбежались при виде чудовища, которое выходило из ее тела.

И разнесся слух, что она родила черта. С тех пор ее и называют Чертовкой.

Ее прогнали с места. Она жила подаяниями, а может быть,— прячась от всех,— и любовью, ведь она была красивая девка, а мужчины не все боятся ада.

Она вырастила своего урода, к которому, впрочем, полна была дикой ненависти, и, пожалуй, задушила бы его, если бы кюре, предвидя преступление, не припугнул ее судом.

Однажды люди, показывающие всякие диковины, услышали проездом о страшном уроде и захотели поглядеть на него, чтобы взять с собой, если он им подойдет. Он им подошел, и они тут же отсчитали матери пятьсот франков. Сперва ей было стыдно, и она отказывалась показать свое чудовище; но когда увидела, что за него дают деньги, что этим людям хочется его иметь, она стала торговаться, спорить из-за каждого су, соблазняя их уродствами своего младенца, с крестьянским упорством поднимая цену.

Чтобы ее не обманули, она заключила с ними письменное условие. И они, кроме того, обязались выплачивать ей по четыреста франков в год, как будто взяли урода к себе на службу.

От этой неожиданной удачи мать обезумела, и ее уже не покидало желание произвести на свет другого урода, чтобы со­здать себе ренту, совсем как буржуа.

Так как она была плодовита, это ей удалось, и, говорят, она добилась умения придавать своим уродам разнообразные формы — в зависимости от тех давлений, которыми она подвергала их, пока была беременна. -,

Рождались у ней и длинные и короткие, одни походили на крабов, другие на ящерицу. Некоторые умерли; она была а чаянии.

Суд хотел вмешаться, но ничего нельзя было доказать. И ее оставили в покое, не мешая производить на свет уродов.

Сейчас их у нее одиннадцать в живых, и в год они на круг приносят ей пять-шесть тысяч франков. Один только не пристроен, тот, которого она не захотела нам показать. Но он не долго у нее останется, теперь все балаганщики знают ее и время от времени наведываются — нет ли у нее чего нового.

Она даже устраивает торги, если экземпляр того стоит.


Приятель мой замолчал. Я испытывал глубокое отвращение, чувствовал, как растет во мне бурный гнев, и жалел, что задушил эту гадину, когда она была подле меня, Я спросил:

— А кто же отец?

Он ответил:

— Неизвестно. Он или они обладают некоторой стыдливостью. Он или они прячутся. Может быть, они делят барыши.


Я уж позабыл эту давнюю историю, когда на днях на одном из модных пляжей увидел изящную, очаровательную, кокетливую даму, пользующуюся любовью и уважением мужчин, которые окружали ее.

Я шел вдоль берега под руку с приятелем, врачом на этом курорте. Десять минут спустя я увидел няньку и троих детей игравших на песке. |

Пара маленьких костылей валялась на земле; я почувствовал жалость. И тут я заметил, что эти три маленьких существа уродливы, горбаты, искривлены, ужасны.

Доктор сказал мне:

— Это — чада прелестной дамы, которая только что повстречалась тебе.

Глубокое сострадание к ней и к ее детям овладело моим сердцем. Я воскликнул:

— О бедная мать! И как она еще может смеяться!

Мой приятель возразил:

— He жалей ее, дорогой мой. Жалеть нужно бедных малышей. Вот последствия перетянутых талий, которые до последнего дня остаются тонкими. Эти уроды — результат корсета. Она знает, что рискует при этом жизнью. Но ей все равно — лишь она была хороша, лишь бы ее любили.

И я вспомнил ту деревенскую женщину, Чертовку, которая продавала своих уродов.