Реферат: От йеменских вершин до долин междуречья или "мы переводчики с нила и с волги"

ОТ ЙЕМЕНСКИХ ВЕРШИН ДО ДОЛИН МЕЖДУРЕЧЬЯ

ИЛИ

"МЫ - ПЕРЕВОДЧИКИ С НИЛА И С ВОЛГИ"

(ЗАПИСКИ ВОЕННОГО ПЕРЕВОДЧИКА)

Москва - 2007 г.

В АРАБСКИЙ МИР ЧЕРЕЗ СЕВЕРНУЮ ПАЛЬМИРУ

Omnea mea mekum porte*

От причалов одесского порта

Ушел мой корабль в далекую страну...

Прощайте, ребята, я еду на войну!

* Все свое ношу с собой (лат.)

  

   Эти строчки в своей тетрадке для стихов я написал лет в 16. Только-только закончился кубинский кризис, обдавший ядерным холодом весь мир, а в воздухе уже снова витал дух войны. Она начнется через два года: третья арабо-израильская за неполные двадцать лет существования сионистского государства и будет очень скоротечной. Впоследствии ее так и назовут "шестидневная война".

   А мне ученику 9 "Б" класса средней школы N6 г. Ильичевска Одесской области еще неизвестно, что мое участие в следующем ближневосточном конфликте 1973 г. уже предопределено. Я только что выучил арабский алфавит и уже пытаюсь читать свежие египетские газеты, которые привозят мне знакомые ребята-моряки из Александрии. А уж каирское радио я слушаю каждый вечер, мало что понимая, но не в силах оторваться от вдохновенных призывов арабских дикторов и увлекающих в глубины переживаний восточных мелодий. Собственно радио и побудило меня заняться арабским: услышав однажды эту совершенно экзотическую гортанную речь, я уже не мог избавиться от желания научиться ее понимать, говорить на этом языке...

   Арабский дается необъяснимо легко и входит в мою жизнь так властно и бесповоротно, что именно на этом языке начинается мой пересказ биографии Моцарта на уроке немецкого. Весь класс и наша "немка" Людмила Григорьевна в шоке, а я с трудом понимаю, почему все глядят на меня с таким неприкрытым изумлением.

   Еще вчера я видел себя только боевым летчиком-истребителем, уже выбирал, в какое именно военное училище буду поступать, а сегодня все решилось само собой: восточный факультет Ленинградского государственного университета и никаких других вариантов. Почему именно ЛГУ? Потому, что Крачковский. Игнатий Юлианович Крачковский - может быть самая яркая личность русской и советской ориенталистики, мой идеал того времени, книги и переводы которого и открыли мне путь в арабский мир, был представителем питерской школы, что и повлияло на мой выбор.

   Мне еще неизвестно, что вдова Игнатия Юлиановича будет принимать у меня вступительный экзамен по арабскому языку и что поставленная ею оценка "отлично" не поможет мне стать студентом. Несмотря на предложение приемной комиссии продолжать сдавать экзамены и после полученной за сочинение "двойки", я возвращаюсь домой. Стало ясно, что "чистая" фундаментальная наука не для меня. После общения с четверокурсниками было понятно, что даже после годичной стажировки в Сирии языком они владеют слабее, чем я, а значит надо искать что-то иное.

   Но это будет уже в следующем году, пока же актуально другое: работа. Райком комсомола здесь не помощник. Наш выпуск 1966г. был сдвоенным: десятые и одиннадцатые классы закончили учебу в один год и оказавшихся за бортом вузов оказалось слишком много: четыре миллиона юношей и девушек. Поспособствовал отчим. Место ученика слесаря-судоремонтника в соседней бригаде он помог мне получить с легкостью необыкновенной.

   И вот понеслись дни, недели, месяцы. Днем я на заводе: физически тяжелый, подчас просто каторжный труд, но зато отличный коллектив, простые человеческие отношения безо всяких интриг. Вечером три раза в неделю: курсы арабского языка, очень скоро я оказываюсь сразу на последнем третьем году обучения. И здесь прекрасные люди, душевная атмосфера бескорыстного интереса ко всему новому неизведанному.

   Оба наши преподавателя (они же отцы-основатели курсов) энтузиасты арабского, выпускники Одесского института инженеров морского флота, окончившие специальный факультет Института восточных языков при МГУ, где их в течение года обучали основам языка, несколько лет проработали в Египте в порту Александрия. Их энергия любви к Востоку настолько сильна, что на нее в число студентов притянулись самые разные люди: капитан-ракетчик Акулов, тоже два года отслуживший в Египте, выучивший диалект и пришедший изучать литературный язык, отставной майор-азербайджанец Шукюров уже владеющий персидским, две подружки студентки политехнического и я - рабочий судоремонтного завода, который жить не может без арабского.

   Мой прогресс в такой позитивной среде идет как на дрожжах и уже очень скоро преподаватели предлагают свозить меня в Москву и показать ректору Института восточных языков при МГУ Ковалеву, гарантируют поступление и даже обещают вещь в советские времена почти немыслимую: освобождение от уборки картошки на подмосковных полях. "Приедешь и сразу начнешь учиться" - говорят они.

   Так, наверное, и было бы, если бы не одно но. Отчим с матерью на грани развода и рассчитывать на помощь семьи не придется, поэтому решение приходит само собой: буду поступать в Военный институт иностранных языков (ВИИЯ). Конечно, из газет или справочников об этом институте тогда было не узнать. А вот мой сокурсник Адель Мехтиевич Шукюров поведал мне о нем, что называется из первых рук. В конце Великой Отечественной он изучал персидский в ВИИЯ и потом служил в составе группировки советских войск в Иране. Его рекомендации были для меня вне всяких сомнений.

   Сказано - сделано. И вот после успешно написанного сочинения я получаю "отлично" по арабскому, остальное дело техники. Набранных 18 баллов из 20 возможных оказывается более чем достаточно для поступления: как раз в эти дни принято решение в связи с агрессией Израиля против Сирии и Египта оказать арабским странам военную помощь и соответственно увеличить набор арабистов в ВИИЯ до 100 человек в год против обычных 10-20.

   Интересно, что, памятуя печальный опыт предыдущего года, я выбрал свободную тему сочинения и Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР "О развитии физической культуры и спорта", вышедшее накануне, помогло рассказать "О человеке будущего, как всесторонне развитом человеке" на заветное "хорошо". Да и "пятерка" по арабскому была подарком судьбы: мне попался тот же текст, что и год назад в Ленинграде, который я легко пересказал наизусть и разобрал грамматически буквально после пяти минут подготовки. Не стоит говорить о том, что председателем комиссии на устном экзамене по русскому и литературе оказалась жена преподавателя арабского языка и, увидев в моей зачетке "пятерку", поставленную майором Григорием Павловичем Крапивой (образец строгости и педантизма на ближневосточной кафедре ВИИЯ в течение многих лет), недрогнувшей рукой вывела "четверку" за мой более чем слабый ответ.

   Иными словами: что предопределено - не может быть отменено. Сам того не ожидая, я стал слушателем еще не Краснознаменного, но уже легендарного ВИИЯ.

   Сколько же из нас будет зачислено в слушатели и какие будем изучать языки мы не знали до последнего момента - принятия решения о зачислении, которое выносилось приемной комиссией во главе с начальником Института Героем Советского Союза генерал-полковником А.М.Андреевым.

   На вопрос Андреева: "Какой язык хотели бы изучать?" Я, естественно, ответил: "Арабский, товарищ генерал-полковник!" Такой ответ вызвал неподдельный восторг у генерала и реплику: "Вот какие люди нам нужны!" Секрет этого восторга открылся позднее. Тогда мы еще не знали, да и не должны были знать, что по планам командования более половины поступивших будут изучать арабский язык и в ближайшем будущем пройдут боевое крещение на всех возможных фронтах многочисленных ближневосточных войн и конфликтов. Тем более что реальное распределение языков стало ясно только через месяц после нашего возвращения с лагерных сборов, а до того момента несколько десятков человек на нашем курсе с ужасом ожидали начала занятий, поскольку в качестве основного языка им был назначен китайский.

   Многие из тех, кому об этом было объявлено на заседании приемной комиссии, тут же написали рапорта с просьбой об отчислении, но большинство проявило выдержку и было вознаграждено: некоторых даже перевели на первый факультет (западные языки), а Геннадий Гладков через четверть века стал начальником кафедры английского языка (как второго) в родном институте. Мне пришлось поработать под его началом преподавателем английского языка как раз через 25 лет после нашей недолгой совместной службы.

   "Китайцев" же на нашем курсе оказалось всего десятеро и столько же "персов", остальные сто человек - "арабы".

   После месяца лагерных сборов, полностью посвященных освоению теми, кто пришел в ВИИЯ с гражданки, курса молодого бойца, мы вернулись в Москву, недосчитавшись еще нескольких человек. В основном это были ребята из интеллигентных московских и питерских семей, привыкшие к комфортной и сытой жизни и не пожелавшие от нее отказываться даже на время учебы.

   А на тех, кто остался буквально сразу повеяло ледяным холодом смерти. Через несколько дней после возвращения из лагеря мы участвовали в первом (и, к сожалению, далеко не последнем) прощании с погибшим "при выполнении интернационального долга". Самолет, на котором наш товарищ-виияковец слушатель четвертого курса был бортпереводчиком, взорвался над Будапештом. Фамилия осталась в памяти навсегда - Детенышев.

   Да и для меня лично все складывалось отнюдь не безоблачно. Казалось бы, сбылась моя мечта - изучать арабский язык, да еще в таком престижном вузе, но жизнь всегда полна неожиданностей и отнюдь не всегда приятных. Оказалось, я зачислен в институт всего лишь "условно", так как на меня пока нет "допуска" (то есть разрешения на получение доступа к секретным документам) из военкомата, откуда я призывался. Такая же ситуация сложилась у моего ростовского приятеля Володи Шурупова из персидской группы. А надо сказать, что к тому моменту я был на курсе единственным одесситом, а он единственным ростовчанином. Мы еще шутили: видно здесь не сладко придется, раз такие деловые люди как выходцы из Одессы-мамы и Ростова-папы обходят ВИИЯ стороной. Вот и дошутились. Перед нами обоими встала диллема: оставаться и ждать допуска или уезжать. Оставаться можно было только до октябрьских праздников, так как раз на 7 ноября принимали присягу, а, приняв ее, придется идти служить в войска, если допуск не придет. Рисковать, конечно, не хотелось, ведь можно было еще год "гулять" на гражданке, но с другой стороны уехавший лишал себя всего, чего уже добился, т.е. статуса слушателя ВИИЯ. Словом выбор был нелегким и усугублялись наши колебания еще и тем, что прошлое у каждого из нас было далеко не безоблачным. Изучая арабский, я, естественно, общался с египетскими моряками, а это при желании легко было подвести под занятия "фарцовкой" (валютными и прочими спекуляциями). Да и Володе, наверное, было чего опасаться. Так или иначе, я рискнул остаться, а он уехал. Потом, как мне рассказывали "персы", с которыми он поддерживал связь, сильно жалел, но изменить уже ничего было нельзя.

   Дело в том, документы на нас обоих пришли уже после присяги: так неспешно работала бюрократическая машина. Оказалось, что изначально они были положительными, только оформлены были некорректно: печати стояли чуть не на тех местах, что положено, но нам, конечно, никто об этом не сказал, так что получилась вот такая нешуточная проверка на готовность к риску.

   По иронии судьбы моим первым преподавателем арабского языка в ВИИЯ оказался тоже "египтянин" - слушатель четвертого курса нашего института Виктор Ковтонюк, будущее светило отечественной арабистики, только что вернувшийся после годичной командировки из той же Александрии, где в свое время работали мои одесские учителя. Как и многие другие его старшие коллеги по кафедре арабского языка, Виктор не просто любил арабский, он жил в нем. И эта энергия не могла не заряжать его учеников. Для тех же, на кого она не действовала, находился другой стимул: "тройка" по любому предмету, а на иностранный язык, естественно, отводилась львиная доля учебного времени, автоматически лишала права на увольнение в город по выходным. Таким образом, теории о том, что есть люди более и менее способные к языкам, в нашей среде успеха не имели. О том, чтобы позаниматься после отбоя(11 ночи) договориться было легко, но позитивного результата такая тактика не приносила: подводило здоровье и люди либо прекращали эти "испытания на выносливость", либо уходили сами. Однако таких было очень мало: 3-4 человека за первые два года. Остальные втянулись в процесс и продолжали осваивать арабско-персидскую вязь и китайские иероглифы с прицелом на командировку после третьего курса.

   Но и тут жизнь внесла свои коррективы. Не для того нас набирали в таком количестве, чтобы мы учились по классическим схемам. Наверху сидели люди, прошедшие горнило Великой Отечественной войны и хорошо понимавшие, что военные переводчики это, прежде всего военные и только потом переводчики. Кроме шестидневной войны на Ближнем Востоке на нашу судьбу повлияли и события в Чехословакии летом 1968 г.: ввод советских войск в эту страну.

   Вернувшись в конце лета из отпуска, мы узнали, что на нашем курсе создаются две "штурмовые" языковые группы по четыре человека в каждой (стандартная группа включала в себя десять слушателей). Через полгода интенсивных занятий (в день 4-6 часов арабского языка с лучшими преподавателями в аудитории и столько же самостоятельно) нас "десантировали" на йеменскую землю. Четверо из нас, в том числе я, попали в Северный Йемен, называвшийся тогда Йеменская Арабская Республика, остальные - в Южный Йемен, бывшую английскую колонию, известный также как Народно-Демократическая Республика Йемен.

   После многочасового перелета и короткой промежуточной посадки в Каире мы приземлились в международном аэропорту Ходейда. Двигатели турбовинтового Ил-18 остановились и мы оглохли от внезапно наступившей тишины. Затем по корпусу самолета что-то заскрежетало, и мы догадались: подали трап. Попрощавшись с однокурсниками и пообещав друг другу внимательно смотреть в оптический прицел перед тем как спустить курок (молодые йеменские государства в это время находились в состоянии очередного вооруженного пограничного конфликта между собой), мы стали пробираться к выходу.

   Вступив на трап, мы сразу поняли, что прав был наш начальник института генерал Андреев или, как мы все любовно его звали, "Дед", когда, напутствуя нас перед командировкой, предупреждал: "Кофе по утрам в постель и белого "мерседеса" не будет". На землю пришлось спускаться с риском сломать себе шею по какому-то фантастическому сооружению из криво сколоченных досок, а международный аэропорт представлял собой приземистый сарай, судя по всему созданный теми же "мастерами" деревянного зодчества, которые пытались изобразить трап.

   Нашим взглядам открылась бескрайняя пустыня, начинавшаяся сразу за убогим сарайчиком. За горизонт, стремительно удаляясь, уходил караван верблюдов. Тут же безо всякого объявления по внутренней связи началась выгрузка нашего багажа: чемоданы полетели в кусты верблюжий колючки, а еще через минуту из тех же кустов вышло некое приземистое существо в промасленном авиационном комбинезоне и, ткнув в живот автоматом Калашникова стоявшего к нему ближе всех Володю Науменко, негромко, но внятно произнесло: "Пачпорта!" Мы почему-то сразу догадались: погранконтроль и без промедления расстались со своими серпастыми-молоткастыми удостоверениями личности. Удовлетворенно урча, существо тут же исчезло в зарослях колючки так же бесшумно, как и появилось.

   А между тем на землю упала тьма. Именно упала, сумерек не было, к этому еще предстояло привыкнуть, а пока мы находились в полной растерянности: без документов и вещей в кромешной темноте и никто из нас не представлял, что делать дальше.

   И тут черноту ночи прорезал свет автомобильных фар и вслед за этим мы услышали дребезжание какой-то развалюхи. Мрак рассеялся и на взлетной полосе мы увидели проржавевший микроавтобус с остатками стекол вместо окон, которые и были источником этого жуткого шума. За рулем авто восседал верзила с глубоким багровым шрамом через всю левую щеку.

   "Военные переводчики!" - проревело чудовище и нам сразу вспомнился инструктаж в ЦК КПСС, где нас предупреждали о всяческих антисоветских провокациях. "Вот оно" - пронеслось в наших головах -" но откуда белогвардейцы здесь, на краю Аравийского полуострова?", мы тупо глядели то на верзилу, то друг на друга, не в силах что-либо понять.

   "Садись!"- раздался новый вопль из авто - "Я вас ждать не буду". Второй раз ему повторять не пришлось, с необыкновенным проворством найдя в кустах свои вещи, мы мгновенно разместились на сиденьях микроавтобуса в полной готовности двигаться куда угодно, лишь бы не оставаться больше здесь.

   Мечта сбылась: менее чем через час езды по вполне приличному асфальту мы оказались на окраине курортного городка у респектабельной белой виллы. После короткого гудка клаксона по аккуратной дорожке из глубины сада выдвинулась еще одна мощная фигура с таким же свирепым, как и у нашего водителя, выражением лица. Фигура была вся в белом и, судя по повадкам, имела крутой нрав и привычку отдавать приказы, которые надлежало исполнять немедленно и беспрекословно. Первым из ступора вышел Володя Науменко с криком: "Товарищ генерал! Вам пакет из Генерального штаба!", он, расталкивая нас, бросился в ноги монстру. "Ну-ну" - примирительно проурчал монстр - "я пока всего лишь полковник, а пакет давай". Однако приступ доброты был коротким. "Вы где, так вашу мать, были, я два часа проторчал на аэродроме, вас встречая. Теперь, блин, все самолеты в Сану и Таизз улетели к такой матери и раньше чем через неделю ничего не будет. А мне что с вами прикажете делать?" Каждый из нас готов был поклясться, что на аэродроме не было ни одной живой души, но спорить с полковником почему-то никому не хотелось. "Ладно, хрен с вами" - лицо монстра снова подобрело - катитесь к прапорщику Чумаченко, Володька вас отвезет. Он махнул рукой в сторону водителя, и мы поняли, что аудиенция окончена. Уже забившись снова в авто, мы услышали еще одно "отеческое" напутствие: "Только водку экономьте. Здесь ее не найдете ни хрена, сухой закон, так их мать!"

   Авто, гремя стеклами, снова тронулось с места, и осмелевший Володя Науменко решился впервые обратится к нашему спасителю: "Слышь, тезка! А кто это был?" "Как кто? Верзила изумленно уставился на нас, забыв о том, что должен смотреть вперед на дорогу. "Старший группы советских военных специалистов полковник Н. А вы думали кто?" И опять почему-то никто не пожелал поделиться своими мыслями.

   Неделя в Ходейде пролетела быстро. Водку мы, конечно, не экономили, тем более что у одного из нас, командира нашей языковой группы Леши Ковалева, был день рождения. А зря.. Следующую бутылку, да и то на двоих с тем же Лешей, я получил только через полгода (такова была норма для переводчиков).

   А еще на спиртное не стоило налегать потому, что путь в учебный центр в городе Таизз пролегал над горами, а летели мы туда на "кукурузнике" Ан-2. Уже на первых минутах полета с нами начало творится такое, что бывает, наверное, только после многодневной болтанки в открытом море. Какими-то нечеловеческими усилиями я, буквально, дополз до пилотской кабины, остальные мои товарищи валялись на полу и только хрипло стонали, тщетно взывая о пощаде. Моим глазам предстала страшная картина: между двумя тщедушными йеменскими пилотами, сидевшими за штурвалами "кукурузника", метался белокурый великан, который с помощью русского мата и увесистых ударов пытался преподавать уроки пилотажа своим незадачливым ученикам. "Товарищ майор! - взмолился я, по примеру Володи Науменко повышая летчика в звании, - "возьмите управление на себя, мы не долетим!" "Что? Так плохо?" - удивился пилот -"А еще называется виияковцы. Ладно, хрен с вами. Этих все равно учить бесполезно. А ну барра* отсюда" гаркнул он на йеменцев и плюхнулся в командирское кресло. Блаженство было неземным. Мы были готовы лететь над этими горами хоть всю оставшуюся жизнь, но, увы, Таизз был слишком близко.

   На земле нас ожидал еще один почти двухметровый верзила с лысой головой и свирепыми замашками. "Быстро на разгрузку" - проревел он безо всяких приветствий и представлений -"времени в обрез".

   Возражать ему не было никакого желания: наша радость по поводу того, что мы снова стоим на твердой земле была беспредельна. Через полчаса грузовик, натужно урча, тронулся к выезду с аэродрома, а верзила, который все это время где-то пропадал, направился к нам. "Ваши паспорта?" - все в той же лаконичной манере потребовал он. "Так паспорта у нас еще в Ходейде по прилету из Москвы забрали". "А,так вашу мать" - разразился ругательствами верзила. "Сколько раз говорил, не отдавать паспорта кому попало. И где я их теперь буду искать?" "Ладно, черт с вами, садитесь в машину" и он направился к "Мерседесу", который, кстати, был белого цвета.

   Уже разместившись в доме для холостых специалистов и переводчиков таиззского учебного центра, мы узнали, что на аэродроме нас встречал Генеральный консул советского посольства в Йемене Михаил Степанович. "Советская власть", как он сам себя называл. И встречаться с ним нам предстояло часто. Мы даже представить себе не могли, как полновластно и безаппеляционно он войдет в нашу жизнь на весь предстоящий год.

   Разместили нас хорошо: комната на двоих (после казармы, где нас было в одном помещении человек пятнадцать, это показалось раем), по автомату Калашникова (с четырьмя магазинами) и ящику гранат на каждого. Мысли по поводу этого арсенала у нас возникли невеселые: все понимали, просто так вооружать нас до зубов никто не стал бы. И действительно повод прибегнуть к этому арсеналу у нас возник гораздо раньше, чем мы ожидали. Пообедав, мы сидели на лавочке у столовой, как вдруг прямо за стеной, окружавшей наш двор, застрекотали автоматы.

   Пулей мы устремились на крышу своего дома, по пути прихватив автоматы из спален.

   Стрельба не прекращалась, но довольно быстро удалялась в сторону советского консульства. С крыши мы увидели колонну машин, в которых во весь рост стояли йеменцы в национальной одежде, беспрерывно палившие в воздух кто из одного, а кто и из двух автоматов сразу. И только увидев, жениха и невесту в первой машине, мы поняли все: это был свадебный кортеж!

   А назавтра нас распределили по группам Таиззского учебного центра и началась наша переводческая работа.

   Как можно полноценно выполнять задачи военного переводчика восточного языка в боевой обстановке всего после трех семестров обучения? А мы к тому же попали сразу на две войны: одна - гражданская в Северном Йемене между монархистами и республиканцами, в которой СССР, естественно, поддерживал республиканцев, а вторая между двумя Йеменами - Северным и Южным.

   Ответ прост - в течение первых шести месяцев до выпуска своих групп, в которых проходили подготовку будущие командиры батальонов-дивизионов для республиканской армии, мы, бывало, до 2-3 ночи сидели над конспектами лекций, которые предстояло переводить завтра, досконально осваивали автомобильную, бронетанковую, артиллерийскую боевую технику и средства связи.

   __________________________________________________________________________

   * Барра - вон, прочь (араб.)

  

   Иначе как бы мы донесли, то, что нужно было до наших слушателей?

   Чтобы было понятно, с кем приходилось работать расскажу только один случай. Выпускной экзамен в моей артиллерийской группе. Кроме теоретических вопросов выпускник должен решить задачу по подготовке данных для стрельбы с закрытых огневых позиций, причем двумя способами: математически и графически (на карте). Один из самых уважаемых йеменских офицеров герой к тому моменту уже восьмилетней гражданской войны седой подполковник Ахмед Ханаши сидит в полном трансе, обхватив голову руками.

   Подходим к нему:

  

   "В чем проблема?"

  

   "Где я возьму линейку в три километра длиной?"

  

   "??????????"

  

   "Ну, математически задачу я решил, а графически без такой линейки как быть?"

  

   Мы с майором Вашкевичем делаем неимоверное усилие, чтобы не расхохотаться, и разрешаем подполковнику ограничиться математическим вариантом. Слава богу, после экзамена он не стал нас доставать вопросами, почему мы не дали ему эту линейку.

  

   Конечно, не только и не столько работа занимала наши молодые умы: все-таки первый выезд за границу, да еще и в такой экзотический уголок Аравии, как Йемен. Экзотика, надо сказать, окружала нас со всех сторон. Стоило только выйти за ворота с нашего двора, как сразу начинались приключения. В один из первых выходов в город не успели мы оглядеться, как на нас чуть не наехал "Лендровер", спас только кювет, в который пришлось катиться буквально кубарем. Глядя вслед удаляющемуся джипу, мы с удивлением отметили, что он едет зигзагами, чудом не сваливаясь с дороги.

   "Пьяный что-ли - мелькнула мысль, - да, нет, не может быть, в стране спиртного днем с огнем не отыскать, за самогоноварение - смертная казнь. Тут что-то другое". Пройдя еще десяток метров и заглянув в одну из лавок за сигаретами, мы увидели странную картину: у прилавка никого, товары лежат, открыто: бери, что хочешь, а в глубине помещения, словно груда бревен лежат несколько местных вместе с хозяином лавки, глаза бессмысленные, одна из щек у каждого какая-то вспухшая и неестественно белая, оружие валяется на полу рядом. И тут мы вспомнили: это же кат! Ну, да, конечно, еще в записках Мухаммеда Хасанейна Хейкала друга президента Насера и тогдашнего главного редактора главной египетской газеты "Аль-Ахрам" приводится описание визита йеменского имама Аль-Бадра в каирский зоопарк. Проходя со свитой по территории и наблюдая диковинных для него зверей, имам вдруг с криком "О, Аллах! Этого не может быть" устремился к одному из деревьев, вскарабкался на него и, к полному изумлению сопровождавших его египтян, стал срывать и жадно поедать листья с этого дерева. На вопросы: "Ваше величество, что с Вами? Вам нужна помощь?" имам с негодованием воскликнул: "Дикари! У вас тут повсюду КАТ, а вы даже не обращаете на него внимания."

   Жевание листьев легкого наркотика ката, по-арабски называемое "тахзин", обычный послеобеденный ритуал тех йеменцев, у кого хватает на это денег. По их словам, кат делает мужчину настоящим богатырем, отправляясь к женщине, он может не сомневаться в своих силах: их хватит, чтобы ублажать самую требовательную из пылких восточных красоток до самого утра.

   Сразу скажу, что у большинства из нас никогда не возникало ни малейшего желания приобщаться к этому ритуалу, хотя как-то один из наших, нажевавшись этой дряни тайком от остальных, всю ночь не давал спать товарищам, пытаясь ползти по стене вверх к потолку и с шумом падая обратно. Когда его пришедшего более менее в себя допросили на утро, он толком ничего не помнил, говорил только, что уже в начале действия ката, ему было очень страшно, так как тело его как будто раздвоилось: он одновременно лежал на кровати и ходил по комнате и мог наблюдать за самим собой то лежащим, а то движущимся. От одного этого, говорил он, можно было свихнуться.

   Впрочем, "легкий наркотик" кат не так уж безобиден. Как-то проходя по местному базару, где часто бывали просто для развлечения, и, услышав невдалеке довольно сильный взрыв, мы бросились в ближайшую лавку и не зря: следом за взрывом загрохотали выстрелы. Однако вскоре все стихло также внезапно, как и началось. Выйдя из лавки и дойдя до поворота, мы увидели жуткую картину: кругом валялась куча тел, побитых, как выяснилось потом, взрывом ручной гранаты, брошенной в толпу "обжевавшимся" верзилой, который лежал посреди прохода между лавками с пистолетом в руке. Как оказалось, прежде чем пустить себе пулю в лоб, он разрядил в уже разбегавшихся после взрыва людей весь магазин кроме последнего оставленного для себя патрона.

   Вторым после местного базара нашим развлечением было кино. Благо вполне приличных кинотеатров в городке (в Таиззе в то время жило 30-40 тыс. человек) хватало.

   "Опухнув" от вестернов, которых шло на местных экранах просто несметное количество, мы как-то решили найти что-нибудь другое и остановили свой выбор на "Секретном агенте N26", как никак шпионская история. Каково же было наше разочарование, когда из первых же титров начавшегося фильма мы поняли, что перед нами "шедевр" киностудии "Узбекфильм" "В двадцать шестого не стрелять" - жалкое подобие "Щита и меча", естественно, с узбекскими разведчиками в фашистском тылу в роли главных героев.

   С узбеками (а заодно и с азербайджанцами) мы уже познакомились в своем учебном центре. Когда нас распределяли по группам подготовки йеменских офицеров, а их было шесть: автомобильная, артиллерийская, бронетанковая, инженерная, пехотная и группа связи, мы недоумевали: как же так групп шесть, а переводчиков восемь, отдыхать что-ли будем по очереди. Все оказалось и смешно, и грустно. Из двух лейтенантов узбеков-выпускников Ташкентского университета, призванных в армию на два года, русский язык знал только один, так что лекция советского военного специалиста проходила таким образом: сначала его слова переводчик N1 переводил своему коллеге на узбекский, затем переводчик N2 доводил текст до группы, переводя его на арабский. По той же схеме работал и тандем выпускников Бакинского университета. При этом, будучи офицерами, они пытались строить из себя командиров и использовали каждый повод, чтобы подчеркнуть свое мнимое превосходство, но надо сказать, что специалисты, преподававшие в Центре, не дали нас в обиду. Измучившись с трехсторонним переводом и намаявшись с гражданскими, в сущности, людьми, которые, естественно, не имели представления и о русской военной терминологии, наши наставники оценили нас по достоинству и по товарищески нас опекали.

   Но вернемся снова в кино. Первый наш поход в местный кинотеатр поразил нас двумя колоритнейшими вещами. Купив билеты в кассе и направившись в зал, мы были остановлены сержантом-десантником сурового вида с пышными как у запорожского казака усами, который потребовал от нас сдать оружие. Заявлению, что мы его с собой не носим, он не поверил, и по мановению его руки дюжие молодцы, стоявшие рядом с ним, быстро и профессионально нас обыскали и только после этого нам позволили пройти на свои места. Как оказалось, оружие и боеприпасы сдаются нашему бравому сержанту перед сеансом по описи и под расписку в журнале, а после окончания фильма он же все это возвращает законному владельцу. Ну, прям как бинокли у нас в театре.

   Второе, что нас удивило, когда мы, наконец, уселись на свои места, это то, что часть женщин в зале сидела с закрытыми паранджой лицами, а другая, и немалая при этом, часть была в одежде европейского типа и вовсю "стреляла" глазами по сторонам. С началом показа лица, естественно, были открыты, а вот когда в зале внезапно зажигался свет, скажем при обрыве кинопленки, все мужские взгляды обращались на тех женщин, которые не успели (или сделали вид, что не успели) закрыть лицо. Потом йеменцы нам пояснили, что женщина, выезжавшая за границу и ходившая там без паранджи, имеет право ее больше не надевать, а в Таиззе таких было много. В соседнем Южном Йемене, совсем недавно освободившемся от власти англичан, женщина без паранджи была привычным явлением, поэтому, съездив к родственникам в Аден, йеменка с Севера могла больше не заботиться о том, чтобы постоянно быть готовой спрятаться за густой вуалью.

   А по поводу учреждения сервиса по сдаче оружия на хранение перед началом киносеанса существовала такая легенда: якобы во время демонстрации известного на весь мир фильма "Чапаев", йеменцы, желая спасти Василия Ивановича от "беляков", открыли по ним шквальный огонь из всех видов имевшегося при них стрелкового оружия, из гранатометов правда не стреляли - гранаты были очень уж дороги. После этого командующий гарнизоном постановил: с оружием в зал не пускать. Позже, вернувшись в Москву, пришлось слышать эту же легенду и про ангольцев, и про кубинцев и даже про эфиопов.

   Вторым нашим основным развлечением после кино была игра в преферанс. Проходила она, обычно, вечером по четвергам и часто затягивалась до глубокой ночи, так как пятница была выходным днем и можно было передохнуть, хотя бы ненадолго выйдя из череды ночных корпений над конспектами лекций, которые предстояло переводить на следующий день. Играли на плоской крыше нашего "холостяцкого" дома (специалисты с семьями жили в доме отдельно в полукилометре от нас), ставки были чисто символическим не в силу нашей сознательности, а просто потому что специалисты (по-арабски "хабиры") были одержимы идеей любой ценой накопить на "Волгу" и, естественно, экономили на всем.

   Доходило до абсурда: в Ходейде (военно-воздушная и военно-морская база в 150 км от Таизза) один прапорщик в течение года вел полностью "натуральное" хозяйство: ловил рыбу в Красном море, у моряков с наших судов, заходивших в порт, выпрашивал муку и масло, сам пек себе хлеб, в общем "минимизировал расходы" как мог. В результате началась цинга, отправили в Союз, в Шереметьево к трапу подали "Скорую помощь", но он от госпитализации отказался, приехал домой и умер: прободение язвы.

   С этой патологией пришлось сталкиваться не раз и страдали ею не только "хабиры", среди переводчиков тоже попадались маниакальные личности. В Египте был случай, когда крестьяне, чуть не забили мотыгами до смерти переводчика, который повадился по ночам воровать у них бобы. Ему повезло: отбил караул нашей части ПВО, стоявшей неподалеку, а то бы отдал жизнь за горстку бобов. И смех, и грех, одним словом.

   Еще больше меня поразила история с генералом С. , которого мне пришлось сопровождать в египетский военный госпиталь. Выслушав жалобы на слабость, головокружение и осмотрев генерала, египетский военврач долго не решался сообщить диагноз, он все что-то писал и писал на бланке госпиталя. Потом поднял на меня круглые от удивления глаза и сказал: "Поверить не могу, но по-всему выходит дистрофия. Уж не знаю, как такое возможно". Генерал все понял без перевода и заторопился на выход. "Я все равно обязан сообщить в Генштаб" - эти слова врача я услышал уже у лифта и только пожал плечами, что я мог ему ответить: мне было бесконечно стыдно. Комиссия, созданная для расследования этого случая, установила, что на неделю генерал и его жена покупали себе курицу и бутылку кефира, вот и весь рацион. Тоже с позором отправили в Союз.

   Но вернемся на крышу. Место это, выражаясь по-современному, можно было бы назвать "Клубом преферансистов и вуайеристов", поскольку рядом с нами картежниками находилась и другая группа товарищей, вооруженных биноклями, направленными в сторону соседнего дома. Там жили молоденькие 18-20 летние шведские медсестры из госпиталя Международного Красного Креста, находившегося неподалеку. Нас молодых ребят они совершенно не привлекали ни своей типично скандинавской внешностью, ни столь же скандинавской холодностью, а вот для наших товарищей постарше у них было секретное оружие: придя домой, шведки первым делом сбрасывали с себя всю одежду и открывали окна настежь, а если учесть, что расстояние между нашими домами было метров 15, то и без бинокля зрелище было не для слабонервных.

   Как-то мы чуть не потеряли одного из своих боевых друзей: совершенно ошалев от бесплодных вечерних бдений, он приволок на крышу 10 кратную артиллерийскую стереотрубу, да еще и с 20 кратными насадками и так увлекся любимым делом, что потерял равновесие и чуть не спикировал с крыши, благо мы сидели неподалеку и успели схватить его за ноги. Прибор наблюдения, тем не менее, наш "герой" из рук не выпустил, даже рискуя жизнью. Однако поводом для закрытия "Клуба" послужил отнюдь не этот эпизод, а внезапный визит в один из вечеров супруги нашего старшего группы советских военс