Реферат: Рябушинский в. П. Русский хозяин судьбы русского хозяина

РЯБУШИНСКИЙ В.П. РУССКИЙ ХОЗЯИН


СУДЬБЫ РУССКОГО ХОЗЯИНА

Всех людей по тому, как они относятся к собственности, можно разделить на пять групп: четыре активных и одну пассивную.

Первая группа - хозяева в душе, работящие, бережливые, деловитые. Они - организаторы труда, созидатели ценностей накопители мировых богатств.

Вторая группа - святые, бескорыстные, неприхотливые, невзыскательные. Для них житейские блага не имеют никакого значения.

Третья группа - завистники, люди озлобленные и бесплодные, тип, дальнейшего пояснения не требующий.

Четвертая группа - бесхозяйственные люди, безалаберные, лишенные делового чутья и понимания, бездарные, расточительные, бестолковые, ленивые. Сюда же нужно отнести фантазеров, далеких от жизни теоретиков и наивных мечтателей. Назовем эту группу условно - неудачниками.

Означенные четыре основных типа в чистом виде редко встречаются, и обыкновенно в жизни приходится иметь дело с людьми сложной психики, являющейся смешением этих типов в разных сочетаниях и в разных пропор циях. Возьмем для примера социалистическое настроение. Оно получается из соединения зависти и бесхозяйственности; преобладание первой дает социал-демократов, преобладание второй - социалистов-революционеров.

Очень редко, но очень ценно слияние святого и хозяина в одном лице. Образцом такого сочетания являются первые игумены старых северно-русских монастырей.

Пятая группа - это пассивное большинство, не имеющее ни определенных мнений, ни определенных убеждений, совершенно неустойчивое в своих настроениях. Эта бесформенная масса способна примкнуть к любой из вышеупомянутых активных групп - сегодня к одной, завтра к другой.

В Америке сейчас господствует идея «хозяина»; в России - идея «завистника и неудачника». Отчасти это вызвано тем, что русский бесхозяйственный человек чрезвычайно самодоволен и самовлюблен, поэтому часто напорист в жизни и энергичен в споре. Талант у нас в России скромнее, чем бездарность. У европейцев - скорее наоборот. Западный завистник менее самоуверен, агрессивен и нахрапист, чем русский. Кто, например, не знает у нас одну из его разновидностей - «обличителя», вечного искателя чужих ошибок и проступков, вздорного, мелочного, придирчивого, пристрастного и всегда бестолкового. За границей этот тип менее известен. Зато у нас, как бы в противовес ему, еще сохранилось понимание хозяйственной святости и память о ней. Все это, как и представление о хозяйственном грехе, почти пропало на Западе.

Значение таких воспоминаний очень важно: мы увидим это из дальнейшего, а пока перейдем к сравнению русского типа хозяина с современным западным, который стал возникать в Европе после Реформации, сильно изменившей всю психику западных людей.

Известный немецкий социолог Макс Вебер одним из первых обратил внимание на ту связь, которая существует между духом западного капитализма и протестантизмом. Протестанты, а особенно кальвинисты и пуритане, отличались большой строгостью жизни. Светские удовольствия презирались, роскошь изгонялась. Этот мирской аскетизм выражался хозяйственно в бережливости, доходящей до скаредности, в неприхотливости и в трудолюбии. Одновременно наблюдалась необычайная преданность тому делу, которым человек занимался. Религиозная подкладка такой добросовестности заключалась в покорности воле Божией, указывающей каждому тот жизненный путь, по которому он должен и идти. Вера в предопределение у очень многих соединялась с уверенностью в принадлежности к числу избранных и с вынесенным из одностороннего чтения Библии убеждением, что материальное благополучие есть признак праведности и угодности Богу. В результате создалось настроение, которое постепенно превратилось в неудержимое стремление к наживе, в желание непременно разбогатеть. Достижение этой цели облегчалось все увеличивавшимся размахом экономической жизни. И здесь протестантизм сыграл большую роль, устранив главное препятствие на пути развития важнейшего фактора современного хозяйственного строя - кредита.

Дело в том, что средневековая католическая церковь считала большим грехом и запрещала давать деньги в рост. Правило это постоянно нарушалось, но организация кредита все-таки тормозилась. Кальвин и многие другие протестантские богословы стали на другую точку зрения и открыто разрешили брать проценты. Снятие клейма неблаговидности с банковской деятельности привело к значительному ее расширению, и вопрос о кредите стал на твердую и законную почву в протестантских государствах. Оттуда дух капитализма (в связи с отходом Римской церкви от ее прежней непримиримости по отношению к процентам) распространился по всему Западу, но с течением времени стал сильно меняться. Еще в XVI, а в Америке даже в XVIII и в начале XIX столетия западный «хозяин» чувствовал себя не абсолютным распорядителем своего богатства, а Божиим управителем. Очень мало от всего этого осталось в середине XIX века: оболочка еще кое-где сохранилась, но сердцевина истлела. Аскетизм заменился жаждой наслаждений; чувство ответственности перед Богом пропало; зато еще возросло преклонение перед богатством, и в таком виде, рука об руку с материализмом, дух капитализма проник в Россию. Там он встретил не пустое место, а исторический, веками складывавшийся тип «русского хозяина».

Хозяин-православный во многом отличается от кальвиниста. Мирской аскетизм есть и у нас, но он не постоянный, а периодический, связанный с постами. Отношение к богатству тоже другое. Оно не считается греховным, но на бедность не смотрят как на доказательство неугодности Богу. Поэтому в России нет того сухого, презрительного отношения к беднякам, которое появилось на Западе после Реформации. Протестанты, конечно, предписывают благотворительность, но, организовав ее очень хорошо формально, они вынули из нее душу, осудив личную милостыню, столь дорогую и близкую русскому человеку.

Что же касается сознания своего положения, лишь как Божьего доверенного по управлению собственностью, то оно было внедрено в православного еще прочнее, чем в пуританина.

По отношению к больному вопросу Восточная Церковь держалась следующей практики: осуждая их принципиально, она фактически боролась лишь с ростовщичеством, не налагая огульных кар на всех взимателей процентов и не прибегая к помощи мирской власти, как католическая церковь.

Условия русской экономики особенно требовали такого отношения, ибо вся колонизация Севера шла на кредит. В связи с этим банкирский класс Северной Руси, новгородское боярство, пользовался почетом и большим полити чески влиянием; и Церковь отнюдь не причисляла его к числу отверженных.

Однако, по-видимому, в народной душе остался какой-то осадок против торговли деньгами. Еще на моей памяти в московском купеческом кругу держалась своеобразная расценка различных видов хозяйственной деятельности. Более всего уважалось занятие промышленностью: фабриканты и заводчики стояли на первом месте; за ними шли купцы, а к лицам, занимавшимся коммерческим учетом, даже без всякого оттенка ростовщичества и из самых дешевых процентов, отношение было неискреннее: в глаза уважали, а за глаза пренебрежительно говорили «процентщики».

Может быть, здесь и нужно искать объяснения, почему у нас в XIX веке совсем не существовало старых и крупных банкирских домов, а таких же промышленных и торговых было много.

Возвращаясь к старине, следует отметить, что смягчающее влияние Православия на характер деловых отношений хотя и было большим в те времена, но осуществлялось оно не легко, а лишь путем упорной борьбы с человеческими слабостями. Сложна и полна противоречий природа русского человека, и «хозяин» не составляет в этом исключения. Классический его тип до сих пор сохраняется в лице хозяйственного великорусского мужика. Кто знает этого упорного стяжателя, прижимистого, твердого, настойчивого в труде, смекалистого, ловкого, часто очень одаренного, но одновременно обуянного большой духовной гордостью, тот поймет, что не всегда ему легко склонять свою умную, но упрямую и обуреваемую соблазнами голову перед заповедями Христа. Такими были и наши предки.

Несмотря на постоянные нелады, ссоры и взаимное недоброжелательство между верхами и низами старого русского торгово-промышленного класса, чувствовалось все-таки что-то общее во всех, от именитых людей Строгановых и до мелких торгашей.

Оттеснение, после Петра Великого, занятия торгово-промышленною деятель ностью на низшую ступень социальной лестницы в империи - было ошибкой с государственной точки зрения; но зато оно сохранило чистоту и единство типа.

Так продолжалось до тех пор, пока приход капитализма и вторжение новых, социалистических идей не поставили русских людей перед лицом изменившихся отношений и новых фактов. Завистники получили наконец то, чего они так долго добивались и от чего Церковь их удерживала, а именно: теоретическое обоснование права на зависть, ее оправдание. Бесхозяйственность, вместо разбойничьих атаманов и самозванцев, нашла новых вождей в лице социалистических пророков и слилась с завистью.

Идея святости и идея хозяина, такие различные по заданию и по осуществлению, обе стали подвергаться яростным нападкам.

Началась борьба за массу безразличных. Положение «хозяев» сразу стало очень тяжелым, так как большая часть «безразличной» интеллигенции быстро примкнула к союзу завистников и неудачников. К этому добавился еще раскол в группе хозяев, и народная стихия сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее стала уходить из-под их влияния и идеологии. Смысл раскола заключался в том, что верхи хозяйского класса духовно оторвались от его низов и, перестав ими идейно руководить, отдали хозяйчиков во власть чуждым и враждебным влияниям.

Но если во всякой социальной группе верхушка является местом, где идеология класса разрабатывается и оформляется, то низы остаются хранителями преданий и духа; разрыв духовной связи с ними лишает верхи притока жизненных соков и обрекает их на увядание. Картину такого увядания дает история почти каждого московского большого купеческого рода. Обыкновенно она протекала так. Основатель фирмы, выйдя из народной толщи, сохранял до самой смерти тот уклад жизни, в котором он вырос, несмотря на то, что он уже являлся обладателем значительного состояния. Конечно, в его быту все было лучше и обильнее, чем раньше, но в сущности то же самое. Хозяин не чувствовал себя ни в бытовом отношении, ни духовно иным, чем рабочие его фабрики. Он очень гордился тем, что вокруг него «кормится много народа». В таком понимании своего положения бывший крепостной, а теперь первостатейный купец, совершенно не расходился со средой, из которой вышел. Все окружающие, бедные и богатые, окрестные мужики и его же фабричные, уважали старика именно за то, что он фабрикант, дающий заработок сотням и тысячам рабочих. Вот почему ему и в голову не приходило считать себя за свое богатство в чем-то виноватым перед людьми. Другое дело Бог; перед Ним было сознание вины в том, что из посланных средств недостаточно уделяется бедным.

Два обстоятельства являются характерными для старых русских купеческих фамилий. Во-первых, их крестьянское происхождение, во-вторых, глубокая религиозность их основателей. Действительно, если нет купеческих родов из духовного звания, мещан, чиновников, дворян, однодворцев, а все именитые купцы у нас из мужиков, то, равным образом, все данные свидетельствуют о том, что родоначальники принадлежали как раз к тем деревенским семьям, которые отличались особенной ревностью к вере; немало среди них и старообрядцев.

Такое настроение сохранялось и во втором поколении. Сын основателя дела обыкновенно во многом походил на отца, часто превосходя его, однако, талантливостью, размахом и умом; он-то и выводил фирму на широкую дорогу, делая ее известной на всю Россию. При нем жизненный обиход становился, конечно, иным: простота исчезала и заводилась роскошь, но зато очень развивалась благотворительная деятельность, строились церкви, школы, клиники, богадельни; тратились деньги и на поддержку славянофильских изданий. Одновременно сохранялась во всей полноте профессиональная гордость; и сын был таким же сознательным и властным хозяином, как и отец, но старой близости с народом и с мелким хозяйчиком уже не было: начинало сказываться различие в образе жизни и, что еще существеннее, в психологии. Две причины способствовали изменению последней.

С одной стороны, смерть старика отца совпадала с тем моментом, когда дух капитализма начал прочно утверждаться в России; может быть, этот дух увеличивал деловую дисциплину и порядок, зато подсушивал отношения, изгоняя патриархальность из амбаров и фабрик. Верхи видели преимущества нового духа для дела; низы жалели о старой простоте.

С другой стороны, увеличивавшееся значение в государстве крупной промышленности и торговли стало приближать больших хозяев к правящему классу дворян и чиновников, а маленькие хозяева даже у себя на местах по-прежнему испытывали самое пренебрежительное к себе отношение со стороны не только представителей власти, но и интеллигенции, которая начала играть большую роль в России.

Такое нарушение единства в хозяйственной среде постепенно привело к полному расхождению верхов и низов. Этот гибельный не только для идеи, но впоследствии и для самого существования собственности в России разрыв завершился при внуке основателя рода.

С него и с его сверстников началось духовное оскудение хозяйской аристократии.

Люди двух предшествовавших поколений учились на медные гроши, но много читали и думали, особенно сын. Внук кончает университет, говорит на трех иностранных языках, изъездил весь мир, умен и талантлив, но душа у него раздвоена. Старый идеал «благочестивого богача» кажется ему наивным; быть богачом неблагочестивым, сухим, жестким, как учит Запад - душа не принимает; оставаться всецело на мирской «святости» гуманизма и социализма - мешает знание жизни; а все-таки начинает казаться, что другого выхода нет. В результате - горькое разочарование, ибо унаследованный от предков беспощадный и острый мужичий ум, несмотря на весь гипноз окружающей интеллигентской среды, не может не видеть того, что в светской «святости» социализма - мудрости змеи совсем нет, а от голубиной кротости остались лишь жалкие отребья. Печален иногда бывал конец кающегося купца.

Сын его, правнук родоначальника, за отцом не идет и проникается всецело трезвым миросозерцанием западного капиталиста конца XIX века. Рассуждает он так: «Я реалист, а не мечтатель, как бедный отец; да, чего греха таить, и покойный дед был со странностями. Штрафами, неумолимым увольнением неспособных рабочих он добился того, что наш товар стал почти беспорочным, выше всех по качеству. Это было очень разумно, совсем по-европейски, а он, чудак, часами у себя в моленной поклоны бил, каялся, плакал, у Бога прощения за свою строгость просил; деньги нищим (тем же прогнанным пьяницам) раздавал; ясли, санатории для рабочих строил. Непонятно! Чего там заниматься метафизикой: почему я богат, для чего я богат? Богат, и дело с концом; мое счастье. Теперь нужно только наиболее рационально использовать деньги всецело и исключительно для себя. Конечно, есть недовольные, бедные, социалисты, анархисты; но буржуазный строй прочен; мне самому и защищаться не нужно, на то есть полиция и войска...»

Трезвый ум обманул реалиста: пришли большевики, и его «счастье» превратилось в миф; это часто бывает с трезвыми умами.

Нельзя сказать, чтобы в начале XX столетия верхи хозяйског класса состояли только из циников и кающихся купцов; как раз в последние годы стали выступать и заставили себя выслушивать люди, почерпнувшие в идеалах дедов веру в идею «хозяина», но эти люди опоздали... или пришли слишком рано: удержать лавину они, конечно, не могли - и старый русский купец хозяйственно погиб в революции так же, как погиб в ней и старый русский барин.

Что же касается до хозяйчика, то он еще задолго до воцарения коммунизма, оплеванный и часто оклеветанный, был лишен всякого общественного сочувствия. Всеми фибрами своей души этот трудолюб чувствовал свою полезность, а ему твердили, что он - «паразит». Немудрено, что во время большевицкого переворота и непосредственно после него так называемый кулак соблазнился и лукавил.

Разорением, трупами, неслыханным унижением, голодом и холодом заплатил хозяйственный мужик за временную измену идее хозяина, но все-таки выжил...

После нэпа, как известно, в России стала возникать новая буржуазия. Она имеет двоякий характер. Городской нэпман, очень пестрый по своему племенному и классовому происхождению: еврей, русский, бывший приказчик, бывший барин, купец, чиновник, педагог, биржевой делец, инженер, мелкий лавочник, адвокат - наживает главным образом рвачеством, обходом большевицких законов, умением давать взятки, пронырством. В сравнении с коммунистами и эти люди, конечно, очень ценны, но объективно - их общественная польза как класса невелика, и выделяемая ими группа так называемых скоробогачей (нуворишей) не имеет деловой и социальной устойчивости. Практика Западной Европы показала, что большинство из них при возвращении нормальных деловых условий разоряется. Вот почему можно думать, что из городских нэпманов лишь немногие уцелеют после большевиков.

Другой тип буржуазии возникает в деревне. Источник ее обогащения - здоровая, творческая, действительно полезная хозяйственная деятельность. Эта группа очень однородна по составу: ее пополняет главным образом крестьянство; за ней будущее. Из того же корня, из которого в свое время вырос верхний слой старого русского торгово-промышленного класса, вырастает и новое настоящее русское купечество.

На двух фронтах бьется оно против коммунистов: на деловом и на церковном, ибо сейчас, как и встарь, хозяйственный мужик - ревнитель благочестия. На религиозном фронте победа уже обеспечена, хотя частичные поражения еще будут. На экономическом фронте борьба, вероятно, затянется, но ее исход тоже предрешен: хозяин теснит и доконает коммуниста.

Намечается еще одно, чрезвычайно большое, достижение: в России возрождается не только инстинктивная хозяйская сознательность, но в умах, несомненно, созревает и основательная «теория хозяина» и «оправдание собственности». Происходит это при содействии большевиков. Любители словопрений, они, в сущности говоря, превратили всю Россию в громадный экономический семинарий, в практические занятия, посвященные доказательству правильности идей Маркса и Ленина. Не вина советских властей, что работа этого семинария, несмотря на все ухищрения руководителей, послужила против них, воочию доказав несостоятельность социализма и коммунизма, значение частной собственности и пользу хозяев.

Особенно поразительным оказался полный провал принципа планомерности. Кризисы не только не пропали, но еще усугубились. Выяснилось, к великому удивлению коммунистических теоретиков, что «анархический» хозяйский режим в смысле предвидения событий, парирования неожиданностей, смягчения экономических толчков был куда более совершенным, чем пресловутая социалистическая планомерность.

В частности оказалось, что размеры потребления при старой форме единоличного хозяйствования регулировались гораздо лучше, в большем соответствии с действительными возможностями, и в то же время много эластичнее и гибче, чем при большевиках.

^ Экономическое просвещение русского народа - единственное, чего достигли большевики вопреки их собственным намерениям; и это просвещение может оказаться много более значительным, чем мы думаем.

Судя по тому, что западная, а особенно англосаксонская интеллигенция сейчас вступает в полосу переживаний, напоминающих наши шестидесятые годы, есть основание опасаться, что русские события со временем повторятся в Англии и в Америке. Появление там богатых купчиков, барчуков и барынь, балующихся социализмом вроде сына Балдвини и дочери маркиза Керзона, признак есть плохой.

Если когда-нибудь коммунистический шквал налетит на Великобританию и Соединенные Штаты, то, может быть, потрясется весь мир, но и тогда не заколеблется освобожденная от большевиков Россия. Дорогую цену платим мы за проверку экономических аксиом, но усваиваем их теперь твердо: выстраданную идею собственности русский народ никогда больше не отдаст.


^ КУПЕЧЕСТВО МОСКОВСКОЕ





ыло где-то написано, что история кавалерии — история ее генералов, и с не меньшим основа­нием можно сказать, что история экономики — это история ее вождей. Нередко приходится слышать, как две науки объявляются никчем­ными: метеорология и политическая экономия — ничего-де они не предсказывают и ничего не объясняют. Конечно, это неправда, вернее преувеличение: до метеорологии нам здесь дела нет, а неудовлетворительность многих работ по политической экономии в значительной степе­ни зависит как раз от пренебрежения к человеческому ма­териалу в экономической жизни. Правда, рабочими, с легкой руки социалистов, занимаются, но односторонне, а хозяевами — очень мало, да и то превращая их в какую-то однородную массу, из которой извлекается для научных операций некий средний субъект вроде пудоаршина — обыкновенно очень не­симпатичный субъект.

Что же касается до экономической деятельности, то в книгах она превращается нередко в какой-то беспроигрышный трафа­рет. Один молодой московский купец как-то жаловался: «Все они теорию прибыли и прибавочную стоимость разбирают, а хотя бы кто-нибудь из ученых мужей догадался книгу о теории убытка написать; разобрали бы «убавочную» стоимость, чай, и такая есть, ведь убыток рядом с барышом лежит».

Вероятно, в связи с этим нет также книг о теории хозяина. Конечно, хуже всякого отсутствия книг было бы написание сра­зу сочинения о хозяине вообще — некоем среднем франко-германо-англо-испано-русском американце, но работы с ограниченной программой очень желательны. Нечто подобное было осуществленно Максом Вебером в его сочинении посвященном выяснению связи между духом западного капитализма и протестантизмом. Покойный П. Б. Струве, насколько я мог вынести впечатление из неоднократных разговоров с ним, задумывался над вопросом о «хозяине» центрального русского промышленного района. Конечно, для обстоятельного исследования, посвященного этой теме, нужно собрать много материа­ла. а такового не только нет, но, пожалуй, даже характер этого материала еще недостаточно выяснен. Кое-что могут дать те, назову их памятными, книжки, которые были составлены по поручению некоторых московских фирм в связи с праздновани­ем столетия их существования. Существуют и другие памятки: в частности, могу указать на брошюру «О суконном фабриканте Н. Т. Каштанове», написанную им самим несколько лет тому назад. Автор недавно скончался в Париже.

Многое и, пожалуй, лучшее для общих выводов дают лите­ратурные произведения, даже если они несколько односторонни и впадают в шарж, как некоторые из пьес Островского. Но польза от них была: покойный отец говорил мне, что кое-кто из московских купеческих самодуров, видя людей подобного им порядка не очень казисто представленными на сцене Малого театра, мотали себе это на ус.

Для Волги, а косвенно и для Москвы, в лице предков, кое-что дает роман «В лесах и на горах» Мельникова-Печерского.

Однако в самое последнее время появились художественные произведения, которые как материал для характеристики неко­торых слоев московского купечества должны считаться идеа­лом. Это книги Шмелева. Известный сектор московской эконо­мики в лице его участников: хозяина, служащих, рабочих, как живой, стоит перед нами. Научная правда получается как след­ствие художественной правды. Молодым экономистам необхо­димо читать и перечитывать книги и вдумываться в них.

Людям без таланта Шмелева и думать нечего использовать этот материал — получится жалкая пародия. С другой стороны, московская хозяйственная жизнь была так разнообразна, что для полноты ее изучения нужно представить как можно больше её секторов, желательно, должен быть описан его участником.

Для человека средних и даже малых способностей методом по силам являются «воспоминания». На этом методе и остановился автор настоящего описания. Название «Московское купечество» взято потому, что деятельность руководителей сектора текстильной промышленности, главным образом здесь изображенная, представляла собою большую часть московской хозяй­ственной деятельности.

Начну с общих соображений. Почти все без исключения видные московские купеческие фамилии — крестьянского происхождения. Основатели — дети владимирских, ярос­лавских, калужских, костромских и иных мужиков. Для хода вверх нужна была наличность двух последовательных талант­ливых поколений (отца и сыновей) и, конечно, Божие благосло­вение, теперь сказали бы удача, выгодная конъюнктура и дру­гие умные слова. Отцы же наши говорили: «Аще не Господь созиждет дому, всуе трудишася зиждущии» (Пс. 126, 1).

Но не нужно думать, что благословение Божие только в бо­гатстве: когда в богатстве, а когда и в бедности. Многих из нас когда-то Господь благословил богатством, а сейчас бедностью или даже нищетою. Это благословение, думается, еще выше.

Рассматривая судьбы возвышавшихся купеческих родов, ви­дим, что в большинстве случаев сын был еще талантливее, чем отец. Под талантом нужно подразумевать наличность и ума, и воли, и это в известном равновесии. Квадрат Наполеона.

Что меня в наших стариках, в частности в отце, поражало, это совершенно необыкновенный ум. Действительно, на три аршина под землей видели (как это красочно и метко сказано). Воля же выражалась наиболее выпукло в выдержке, в убийственном хладнокровии при удаче и неудаче; как будто все равно было, что наживать, что терять, а, конечно, было не все равно. С точки зрения экономической стратегии это очень ценно. На бумаге оно кажется очень простым, но на практике осуществлять это очень трудно. Помню, как я, волнуясь от плохих, продолжавшихся в течение нескольких лет дел, говорил об этом с отцом, и как он меня успокаивал, заявляя, что все это нормально, в течение его долгой жизни повторялось не раз, и что период упадка всегда сменялся периодом процветания. Нужно переждать.

На это мне скажут, что я угощаю читателя банальностями. Делаю это сознательно, ибо это банально только на бумаге, а на деле это совсем не банально. Экономическая деятельность по­добна войне, и на войне я видел, как генерал, профессор Акаде­мии Ген. штаба в критические минуты не исполнял самых ба­нальных правил и был бит.

Действительно, на практике попробуйте даже только после пяти лет процветания заставить себя готовиться к плохим годам и после пяти лет плохих дел верить в хорошие года и готовить­ся к ним. Только очень большим людям это доступно. На сло­вах все об этом болтают, но слова — одно, а ответственные ре­шения — другое. Библейский Иосиф был, конечно, гениальным экономистом: недаром из тюремных сидельцев он попал в пре­мьер-министры. Толкуя книгу Бытия по-мирскому, нужно так­же сказать, что у фараона был верный глаз на людей.

Возвратимся теперь к нашим отцам. Кроме отсутствия пани­керства меня всегда поражала в них способность распознавать, часто вопреки видимости, каков корень учреждения, с которым им предлагали вступить в какие-либо деловые отношения. Вот это чутье, эта интуиция восхищали меня. Русского человека не­редко упрекают в недостатке предприимчивости, особенно в сравнении с англосаксами. Дело не в этом, а в разнице характе­ров: англичанин в душе всегда игрок, даже если он серьезный деловой человек, а наши совсем не игроки, а очень осторожны и медлительны, решение принимают не сразу, а выжидая, но раз оно принято, гнут линию упорно и тягуче, несмотря на неудачи. Московские купцы напоминают московских первых князей, особенно Ивана Калиту.

И вот в связи с этими общими рассуждениями вспоминается мне следующая картина. Однако, пожалуй, нужно поправить: из-за того, что эта картина и ей подобные подсознательно постоянно сидят у меня в голове, появились, вероятно, и общие соображения.

Был у нас дома обычай: вечером, часов около десяти, пили родители чай в большой столовой, и мы приходили к ним про­щаться — пожелать спокойной ночи. Прихожу раз и вижу: си­дит за столом Николай Александрович Найденов, председатель Московского Биржевого комитета, старый знакомый отца. Од­нако посещение это в такое время было необычно.

Н. А. одновременно с возглавленном Биржевого комитета был и главой Московского Торгового банка. Коренные московские банки были своеобразны и сильно отличались от петербургских: главная цель у нас была — солидарность. Думается, что из пе­тербургских банков только Волжско-камский и Русский для внешней торговли банки, да еще одно или два учреждения ува­жались у нас, а к большинству остальных — отношение было, мягко выражаясь, осторожным. В Москве же на первом месте во всех отношениях стоял Московский Купеческий банк.

Найденовский Торговый банк был гораздо меньше, но почи­тался вполне соответствующим московским традициям. Они же заключались в том, чтобы не заниматься «грюндерством», т.е. ос­нованием новых предприятий, что делали петербургские банки.

Риск такой политики заключался в том, что она слишком тесно связывала судьбу банка с судьбой патронируемых им предприятий. Москва этого опасалась.

Но время шло. Амплитуда промышленного размаха России все увеличивалась, и сохранять чистоту принципов становилось невозможным, особенно когда дело касалось коренных, специ­фически московских дел, а одним из таких, и, может быть, главнейшим, была хлопчатобумажная промышленность. Важ­ность развития русского хлопководства, чтобы стать как можно меньше зависимым от заграницы, главным образом от Америки и Египта, бросается в глаза. В России было два главных хлоп­ководческих района: Туркестан и Закавказье. Целый ряд боль­ших и малых фирм вели торговлю этим хлопком. Она была свя­зана с предоставлением хлопководам кредитов.

Для этого образовывались специальные предприятия, которые, кроме своих капиталов, должны были кредитоваться у банков. Одно из таких дел мало-помалу довольно тесно связалось с найденовским Торговым банком. Мировые цены на хлопок строились главнейшим производителем его, Северной Америкой. Цены сильно колебались, и при понижении их торговцы хлопком несли потери, т.к. хлопководы не были в состоянии возвращать данные им ссуды. Тогда торговцы в свою очередь вынуждены были за­держивать платежи банкам. В такое положение попало то дело, о котором говорилось. По существу ничего трагического для Торго­вого банка не произошло, но начался шепот, пошли слухи, и кли­енты банка стали снимать свои деньги с текущих счетов и вкла­дов. По-видимому, это приняло опасные размеры, и Найденов, как оказалось, приезжал к отцу просить у него поддержки.

Когда И. А. уехал, слышу приказ: «Володя, скажи Паше, чтобы завтра все деньги из других банков были стянуты в Торговый».

Кроме фактического влияния, это оказало и психологическое воздействие. Все обошлось, и Торговый банк, вотчина Найденовых, сохраняя свою репутацию небольшого, но прочного, настоящего «московского» банка, благополучно дожил до революции 1917 го­да, когда и был уничтожен вместе с другими учреждениями.

Тут мне для объяснения: «Володя, скажи Паше...» необходи­мо коснуться характера управления нашим делом в XIX веке. Хозяин — отец, Павел Михайлович Рябушинский, стал стареть и не каждый день выезжал в город. Его правой рукой и замес­тителем был старший сын, Павел Павлович, впоследствии член Государственного Совета по выборам, Председатель Москов­ского Биржевого комитета, один из вождей старообрядчества, прекрасный оратор и любитель высшей математики.

П.П. был женат, жил отдельно, вот почему приказ шел через меня.

Второй брат, Сергей П., по окончании в Германии, в Крефельде, специальных ткацкой и красильной школ, жил в Вышнем Волочке, на фабрике, которой управлял с помощью старых служащих.

Четвертый брат, Степан П., заведовал торговой частью дела, продажей производства наших фабрик. Он был тоже видным старообрядческим деятелем, а главное, известен как собиратель, знаток и исследователь древних икон.

Тут он стоял на одном из первых мест в России. Был он тоже женат и жил отдельно.

Младшие братья еще учились и в деле не работали. Таким образом, из четырех активных работников только я, № 3, жил при отце. Моя обязанность, естественно, была поэтому «адъю­тант» отца и «офицер для связи».

Всего нас было восемь братьев: из них пять кончили Москов­скую Практическую Академию Коммерческих Наук (с 1906 г. «Императорскую» при праздновании столетия ее существова­ния), а трое (№ 4, 5, 8) Реальное Училище Воскресенского. Мною были уже даны характеристики № 1 и № 4 (Павла П. и Степана П.). Теперь скажу еще несколько слов о № 7, профессоре Дмит­рии П. Рябушинском, известном ученом, члене-корреспонденте Французской Академии Наук. Еще совсем молодым человеком, он устроил в своем подмосковном имении Кучино первую в ми­ре (по времени) аэродинамическую лабораторию.

Обо всем этом мною говорится не из старческой болтливо­сти, а потому что это все типично для московского купечества: каждый молодец на свой образец, и выражается это обыкновен­но в том, что у каждого молодца, кроме его дела, есть еще что-то, чем он занимается со страстью. Назовем это что-то «люби­тельством». Иногда оно превращается в центр жизни и делает человека таким известным, что забывают о его деловитости. Наверное, редко кто теперь знает, что основатель Третьяков­ской картинной галереи в Москве, Павел Михайлович Третья­ков, был известным фабрикантом и что Третьяковы — одна из знаменитейших льняных династий в России.

Теперь, к сожалению, мне придется коснуться и себя, а по­чему, будет пояснено ниже. Окончив вышеупомянутую Акаде­мию Коммерческих Наук, поехал я в Гейдельберг, где пробыл шесть семестров, слушая химию, математику и философию, и оставалось мне еще два или три семестра, чтобы сделать докто­рат, но все время меня грызла страшная тоска по родине (хотя на каникулы я и приезжал домой), так что я не выдержал и, махнув рукой на докторат, попросил у отца разрешения вер­нуться домой. Оно мне было дано, но мой авторитет в семье был подорван. «Москва слезам не верит» — это известно, но Москва и дряблости не выносит и презирает, когда дело не до­водится до конца. Все это происходит и в тесном семейном, и в более широком кругу.

Мне это, конечно, очень неприятно писать, хотел было про ко­го-нибудь другого написать, но в конце концов решил, что уж луч­ше себя срамить, чем других, тем более что постом пишу, когда твердишь: «Ей, Господи, Царю, даждь ми зрети моя согрешения и еже не осуждати брата моего...», а так и тянет осуждать.

Написать что-нибудь подобное для московской характерис­тики было необходимо. Москва широка, Москва хлебосольна, Москва добродушна, но до известного предела — после него она жестка, а расхлябанность ей противна. Это очень важно для уразумения московской купеческой психологии. С детства нам внушали: «дело»; тут было нечто большее, чем нажива. Это го­ворилось так, как потом солдатом я слышал: «Служба Его Ве­личества». И на ней и чины, и ордена, и выгода, но не в них суть для человека с совестью и пониманием.

Не сломив тоску по родине за границей, не соблюл «дело». Я и сейчас понимаю те слова, какими одна из младших сестер ме­ня привет

^ РОДОСЛОВИЕ РЯБУШИНСКИХ
Рябушинские — знаменитый род купцов и предпринимателей-старообрядцев. Выходцы из д. Ребушки, что неподалеку от г. Боровска Ка­лужской губ., где их предки носили фамилию Стеколыциковы. Перебрав­шись в Москву, основатель династии Михаил Яковлевич (1 ноября 1786 — 20 июля 1858), получив новую фамилию по названию родной деревни, ок. 1802г. записался в московское купечество и в 1818-1820 гг. принял старую веру (боровская ветвь рода, сохранившая фамилию Стеколыцико-вых, осталась в