Реферат: Е. А. Керсновская наскальная живопись

Е. А. Керсновская
НАСКАЛЬНАЯ ЖИВОПИСЬ

. Журнальный вариант первой книги.


Что это? Мемуары? Нет! «Наброски» прошлого — вроде выцветши фамильных фотографий, которые дороги лишь тем, кто в расплывчатых изображениях узнает лица давно умерших — родных, друзей, а в данном случае — и врагов? Нет! Что же? Это — «наскальная живопись», пусть неумелые рисунки, начертанные неопытной рукой на стенах пещер, но помогающие людям представить себе, как их отдаленные предки охотились на мамонта, каким оружием они пользовались — одним словом, понять их быт, их жизнь.

^ Время бежит. Нас, современников той эпохи, тех событий, о которых здесь пойдет речь, становится все меньше, инстинкт самосохранения (вернее, то, что называется «житейской мудростью») заставляет сперва — молчать, затем — поддакивать, а в конце концов почти поверить всей той лжи, которая, как пыль, толстым слоем садится на картину прошлого. И когда уже совсем невозможно ничего разглядеть, ее подменяют тем, что выгодно выдавать за правду. Кто из «живых свидетелей» осмелится опровергнуть официальную версию?!
^ Свидетели умирают. С ними умирает правда

Дома, в Цепилове. Смерть отца и первые самостоятельные шаги в жизни. Неожиданный поворот судьбы.

Этого хотела ты, моя добрая старушка! Ты меня не раз просила записать — хотя бы в общих чертах — историю тех лет, ужасных лет моих университетов... «...Ты иногда рассказываешь то — отсюда кусочек, то — отсюда... Я никак не разберусь! Напиши все подряд! И тогда ты мне прочтешь и я, может быть, пойму...»

Нет, дорогая моя! Ты всей этой грустной эпопеи так и не узнала. И не оттого, что ты там, «идеже несть воздыхания», а оттого, что вся моя жизнь в те годы была цепью таких безобразных и нелепых событий, которые не умещаются в разуме нормального человека... и не доходят до чувства того, кто этого не пережил.

Ты этого хотела, моя старушка! В последние дни, когда ты угасала, и я была в отчаянии, что не могу взять тебя на руки, прижать к сердцу и грудью своей заслонить тебя от надвигающегося неумолимого рока, ты хотела, чтобы я пошла развлечься, а не сидела все время с тобой... Един­ственное, что я могла придумать, это... рисовать. И я расположилась со своими красками у твоего кресла. Ты не поняла моей хитрости. Ты обрадовалась. Ты смотрела на меня своими ласковыми любящими глазами и говорила: «Ты так хорошо рисуешь! И пишешь. Напиши все, что ты пережила за эти годы. Ты мне это обещаешь?»

Теперь я пишу. Правду. Только правду. То, что я пережила сама, или то, что на моих глазах переживали люди.

Когда умер отец, которого я боготворила, надо было спасать маму, чуть было не умершую с горя. Спасать надо было не только ее жизнь, но и рассудок, которого она чуть не лишилась — до того велико было ее горе. Кроме того — что греха таить? — Румыния была страна средневековая, феодальная, и когда главою семьи оказалась девушка, то многие акулы ринулись в надежде поживиться. Папа — видный юрист-криминолог и «джентльмен до кончика ногтей» — был отнюдь не образцовым хозяином-землевладельцем, зато пользовался неограниченным кредитом у местных богачей — скупщиков зерна и владельцев мельниц: денег он брал, сколько хотел, а расплачивался, когда реализовывал урожай, т. е. к весне. Умер он в самый разгар осенних полевых работ, и кредиторы предъявили к оплате его векселя раньше, чем покойника в гроб положили. Но они просчитались: вместо того, чтобы подписать кабальные обязательства, я через голову местных «акул» заключила сделку с Государственным Федеральным банком, обязавшись поставить для экспорта зерно самой высокой кондиции. Один Бог знает, сколько мне пришлось потрудиться, чтобы довести зерно до требуемой кондиции! Но это было потом! А пока что, едва похоронив отца, я сразу же расплатилась со всеми долгами. И в дальнейшем ни разу не воспользовалась кредитом, который мне предлагали наши местные финансовые тузы. Но для того, чтобы доказать, что я твердо стою на ногах, пришлось не на шутку проявить «...глазомер, быстроту, натиск».

Я решила твердо стать на ноги, добиться независимости и для того, прежде всего, обзавестись идеальным сельскохозяйственным инвентарем — из Лейпцига, фирмы «Эдельвайс» — пожалуй, лучшей в мире.

В Европе разгоралась непонятная для нас, «странная война». При поверхностном осмотре казалось, что «лава застыла», хотя подземные удары заставляли настораживаться... Но я ничего не замечала. Я работала, и результаты уже сказывались: я акклиматизировала новые виды злаков и поставляла местному отделению Министерства земледелия сортовые семена, а они предоставляли мне трактора для вспашки земли. Одновременно «стала на рельсы» ферма племенного скота — свиньи Ланкастер и овцы-метисы Каракуль.

Шел 1940-й год.

В марте я внесла последние деньги за инвентарь: хозяйство было чисто от долгов и процветало.

И наступил июнь месяц.

27-го июня, вернувшись вечером с поля и управившись с хозяйством, я подсела к маме — попить чаю. Лампу не зажигали: за окнами горел закат — любимое «освещение» моей мамы, и мы сидели у открытого окна, пили, не спеша чай, и слушали радио. Девять часов. Из Бухареста передают последние новости. Сперва — положение на фронте: «из Лондона сообщают...» и дальше следует описание печальной судьбы Франции. Немцы без всякого сопротивления шагают на юг; в Савойю вторглись итальянцы, но были отброшены; в Греции... и т. д. и т. д. И вдруг... Тем же монотонным голосом диктор продолжает: Советский Союз потребовал возвращения Бессарабии. Специальная комиссия, в составе (имярек) генералов, вылетает в Одессу, для урегулирования этого вопроса...

Мама подносила ко рту чашку. Рука ее задрожала, и чашка со звоном опустилась на блюдце.

Я помню ее растерянный взгляд: «...как же так? что же это будет?»

До меня, кажется, не дошло то, что мы услышали. Или показалось чем-то несерьезным — очередной уткой. «Что будет — увидим! А пока что пей чай!» — сказала я невозмутимо.

Теперь, даже трудно себе представить, что сердце, которое почему-то называется вещуном, ничего не возвестило.., Как будто еще совсем недавно в прибалтийских республиках не произошло нечто подобное и как будто мы не могли догадаться, во что это выльется! Одно лишь несомненно: в этот вечер мы в последний раз уселись безмятежно за стол.

Чай мы не допили и из-за стола встали в подавленном настроении. Мама расстроилась, а я... О! Я не имела ни малейшего представления о том, что нас ждет. Ночью по Сорокской горе непрерывной вереницей следовали автомашины с зажженными фарами. Мы думали, что это румынские. Нам и в голову не приходило, что в Бужеровке наведен понтонный мост и что это — советские танки и бронемашины. Не имела я ни малейшего предчувствия, что в нашей жизни произошел крутой поворот и что все привычное, незыблемое оказалось уже где-то, за чертою горизонта! Утром, отправляясь в поле на пропашку сои, я зашла к маме и, поцеловав ее, сказала: «Когда встанешь, проследи-ка, какие новости сообщат по радио».

Не пришлось прибегать к помощи радио! «Новости» явились сначала в виде советского самолета, приземлившегося невдалеке от нашего поля. Еще несколько таких же самолетов на небольшой высоте с ревом пронеслись на запад.

Бросив работу, я вернулась домой. По дороге через село проходили грязные, защитного цвета бронемашины, танкетки... То тут, то там стояли у обочины, и измазанные бойцы что-то починяли. Черные лужи смазочного масла виднелись на дорожной пыли. Одна машина вышла из строя против нашего дома. Из нее текло что-то черное, а парни, подталкивая друг друга локтями, хихикали и острили: «...как овечки: где стал—там и лужа...» Они, шушукаясь, подталкивали уже немолодого мужичка, пока тот, наконец, не шагнул вперед и не спросил:

— Что же это вы, ребята? Только границу перешли и сразу—на ремонт?

Механик буркнул сквозь зубы:

Мы уже три месяца в походе...


Первые дни советской власти и первые неверные шаги, обошедшиеся мне очень дорого.

Дома я мамы не застала: она ушла в город, за новостями. Я пошла туда же. За Сорокским мостом, на подъеме, метрах в 50-ти выше моста, под откосом лежала перевернутая автомашина. Рядом с нею — труп солдата, покрытый плащ-палаткой. Лицо под каской.

На обочине сидел с унылым видом солдат с винтовкой.

— Как это случилось? — опросила я.

— Горы-то какие! Разве выдержат тормоза?

Я удивилась: какие же это «горы»? Маленький уклон!

Встреча с новыми «хозяевами положения» имела место и на следующий день.

Воскресенье. В поле работ нет. Я отпустила в город не то на митинг, не то на парад своих рабочих — мальчишку Тодора и бездомного старика пьяницу дедушку Тому, приблудившегося как-то в ненастную зимнюю ночь к нам и так и оставшегося «при хозяйстве». Сама же я, задав корм всем находящимся дома животным, занялась огрынжами.* (*Если не всем известно, что такое огрынжи, то могу объяснить. Зимой коровы и овцы получают кукурузные стебли. Скот объедает листья, а более грубые части стеблей остаются в яслях и их выгребают оттуда наружу. Весной огрынжи подсушивают в маленьких копнах, а затем складывают в узкие скирды. Зимой это хорошее топливо.) Работа грязная, неприятная: пыль, соломенная труха и сухой навоз сыпались мне на голову, и, смешавшись с потом, текли ручьями по лицу.

Вдруг со стороны леса появилась группа всадников. Один из них, подъехав ко мне, обратился с нескрываемой насмешкой:

— А скажи-ка, где здесь у вас ба-а-а-рин?

Я внимательно осмотрела его и его довольно неказистую лошадку, воткнула вилы и, смахнув тыльной стороной руки, пыль с лица, не спеша, ответила:

— Барин — это я.

У них был такой оторопелый вид, что я, чтобы вывести их из неловкого положения, продолжала:

— А что вам от меня нужно?

— У вас тут стог сена. Мы его возьмем для конной артиллерии.

Трудно сказать, что руководило мною. Было ли то желание «порисоваться», удивить? Или я решила, что лучше самой отдать, чем ждать, чтобы отобрали, или подсознательно чувствовала, что таким путем я хоть что-нибудь сохраню, — не знаю. Помню только, что душой я тянулась на­встречу этим людям: ведь это были — свои, русские.

И я сказала:

— Это сено — лесное, неважное; есть у меня, в трех верстах отсюда, хорошее полевое сено. Чистый пырей. И его — много. Они переглянулись.

— Это очень похвально, что вы идете нам навстречу. Кто же нам укажет, где это сено?

— Я поеду с вами. Мама! — продолжала я, оборачиваясь к маме, вышедшей на кухонное крыльцо: — Мама, я съезжу с конноартиллеристами на поле, выдам им сено.

Я пошла, чтобы умыться, а четверо конников подъехали к дому:

— Мамаша, дайте напиться...

Мама вышла с кувшином красного вина и кружкой. Она ласково и немного смущенно их угощала, наливая чуть дрожащей рукой холодное, ароматное вино. Когда я, наскоро приведя себя в порядок, выходила из дома, в коридорчике, между кухней и столовой, мама меня остановила и, поцеловав, сказала:

— Ты обратила внимание, как он сказал «мамаша»? Мне он сразу стал близок, как сын... Ведь и мой сын где-то в чужой стороне... Даст ли ему там кто-нибудь напиться? «Мамаша»! Они, право же, очень славные ребята, не так ли?

Что могла я ей сказать? Я хотела верить, что это так...


Едем размашистой рысью. Я — без седла, на молодой вороной кобылице Свастике (названа так — не в честь Гитлера, а просто у нее на лбу звездочка, в виде свастики).

До могилы Марина все шло хорошо. От могилы — крутой спуск. Я, не сбавляя темпа, устремляюсь вниз, перескакивая водоемы. Оглядываюсь. Моих спутников нет... Удивленная, останавливаюсь. Трое моих спутников — ветеринар, политрук и третий — кажется, старшина — далеко позади. Спешились и ведут своих коней в поводу.

Вот-те и на!

Вспоминаю машину, у которой не выдержали тормоза на совсем пустяковом (с моей точки зрения) уклоне. Позже — уже осенью — видела, как растерянный солдат разогнался вниз от синагоги, из Верхнего Города, в Старый Город (в Сороках). Он бежал, испуганно повторяя: «вот она — страна Бессарабия!» Оказывается, все это были жители Полтавщины. У них, говорят, местность равнинная и наши холмы им кажутся горами.

Сено подсчитали, обмерили, реквизировали.

— Сейчас выдам вам расписку.

— Зачем? Это сено оплате не подлежит. К чему расписка?

— Чтобы с вас это же сено вторично не потребовали.

— Неужели и такое может случиться? — Мотаю на ус.

Сидим под стогом сена. Жарко. Легкий ветерок. Как пахнет нагретое сено!

Завязалась оживленная беседа. Вернее — словесная дуэль. Политрук — и я. Ветеринар улегся под стогом и уснул. Странно! Он спит, но... почему-то, время от времени, приоткрывает глаза и делает мне какие-то знаки. Не то — подмигивает, не то — предупреждает. Не пойму! Как далека я была от мысли, что можно поплатиться, высказывая свои взгляды! Это — в ХХ-м веке! Никогда бы этому не поверила! А чтобы мог пострадать не только тот, кто говорит, но и тот, кто слушает и... не бежит, тотчас, чтобы «донесть». Нет, такого, наверное, в самые дикие времена Инквизиции не было! Сколько горьких уроков я получила с тех пор! И кто знает, может быть, еще и в будущем ждет меня не один урок!

Но тогда все мои «университеты» были еще впереди... Тогда было простительно ничего этого не знать...

Политрук говорил о непогрешимости партии... я его просила объяснить, отчего в непогрешимой партии оказались грешники вроде Тухачевского, Якира, Уборевича—«имя же им — легион» — и в чем критерий непогрешимости? Политрук воспевал коллективизацию, притом — добровольную; я просила объяснить, как перевести на русский язык слово «добровольная» и чем объяснить голод 33-го года (о размерах которого я тогда имела очень наивное представление, т. к. в моем представлении голод возможен лишь на необитаемом, бесплодном острове, при кораб­лекрушении, но не в самой хлебородной на свете стране). Я спрашивала, какой общественный или государственный орган контролирует поступки Сталина, и каким путем народ может ограничить его власть и не дать ей превратиться в самодержавие?

Домой я возвращалась шагом. Мне нужно было разобраться в нашей беседе. Политрук явно разочаровал меня: ни на один из моих вопросов он не дал исчерпывающего ответа.

Отчего, однако, ветеринар спал? И — так странно?


К нам—к маме и ко мне — крестьяне нашего села (и не только нашего) имели привычку обращаться по всякому поводу. К маме обращались все обиженные или считавшие себя таковыми: неправильно ли обложили налогом вдову или обошли пенсией старуху, «кукоана» (т. е. «барыня») найдет способ помочь. Неполадки в семье? Не могут поделить наследство? — Кукоана поможет советом. Кто устроит способного ребенка бедных родителей на казенный счет? — Разумеется, кукоана! А если имел место жандармский произвол или вымогательство (увы, в Румынии это было нередко!), то обиженные и обездоленные знали прямую дорогу к кукоане.

Славная моя старушка! Уже, будучи на пороге смерти, сохранила она страстную любовь к справедливости, безграничную доброту; даже в 85 лет она вспыхивала от негодования, когда узнавала, что кому-то, обиженному, отказали в помощи!

Излишне и говорить, что в те годы—под властью румын — мама была как бы негласным депутатом от обиженных.

Ко мне обращались реже. И обычно в двух случаях: если нужно было обзавестись хорошими семенами (желание видеть у всех посевы сортовыми семенами — это была моя слабость, и я зачастую, в ущерб себе, всячески старалась их распространить) и... если какое-нибудь «событие» заставало врасплох: «дудука» (барышня) — ученая, она много книжек прочла, она должна знать». Может быть, от множества прочитанных книжек в голове и получается ералаш, но ко мне нередко заходили поговорить о том о сем и молодежь, и старики и за стаканом вина или кружкой чая об­суждали то или иное событие. Чего же удивляться, что с первых же дней «освобождения из-под власти бояр и капиталистов» ко мне вереницей приходили из села люди:

— Что же это будет, дудука? Что нас ждет?

Я была настроена оптимистически... или хотела сама себя в этом убедить (ведь легче всего обмануть того, кто хочет быть обманутым).

— Что будет? Разумеется, со временем мы это узнаем. А пока что можно сказать лишь одно: пусть каждый занимается своим делом и делает его хорошо. Не поступай плохо, и никто тебя не обидит. Теперь у нас советский строй, значит, будем подчиняться советским законам. А мы — земледельцы. Наше дело — выращивать хлеб, и делать это как можно лучше.

Возвращаюсь я однажды (это было в первых числах июля) с поля. В комнате — запах нафталина.

— Мама! Что здесь такое?!

Мама явно смущена. Сундук открыт. На кровати, на стульях разложены шерстяные вещи — нехитрое мамино рукоделие: шаль, чепчики, чулки, носки, кофты — из кроличьей и овечьей шерсти...

— Мама! Что за базар?!

— Видишь ли, дочка, ко мне приходила Нина Чеботарь и посоветовала кое-какие зимние вещи отвезти в город. А вдруг решат, что у нас их слишком много и оставят по одной смене?

— Фу, мама, стыдись! Неужели мы должны красть собственные вещи? У нас нет ничего приобретенного нечестным путем, и ничего мы не будем делать тайком, как злоумышленники, у которых совесть нечиста. Стыдись! Я этого от тебя не ожидала.

— Я тоже так думала, но... А впрочем — как хочешь. Ты, наверное, права...— И с этими словами мама опять сложила все свои чепчики и кофточки.

Кто из нас мог предвидеть, что мама не только чепчика или кофточки не будет иметь зимой, но и из дома ее выгонят с непокрытой головой и в шлепанцах на босу ногу?


Поздно вечером я ужинаю. Целый день работы в поле принес свой результат: приятная усталость, удовлетворенность от хорошо выполненной работы и... волчий аппетит.

Ужинаю возле открытого настежь венецианского окна, при лунном свете. Лампу не зажигаю: луна такая яркая!

Ужин несложный: жареная картошка, вино.

Открывается дверь и на пороге... румынский солдат...

— Севка! Ты ли это?! Слава Богу!..

— Вот этого-то я и не знаю: слава ли Богу? Что тут происходит? Как наши? Я первым долгом — к тебе...

— Да все хорошо! Чего у тебя такой расстроенный вид?

— Все хорошо... пока? А может быть так, как у того янки, который упал с 43-го этажа и, пролетая мимо 30-го, подумал: пока что все — о'кэй?

Узнаю его историю. Он по окончании агротехнической школы, 17-ти лет, поступил в артиллерию как волонтер. Образованный, смышленый парень получил звание сержанта. Их часть стояла в Оргееве. Неожиданное появление советских танков и приказ уходить в Румынию застал их врасплох. Офицеры бросили свою часть на произвол судьбы... и — расторопность сержанта.

Сева всегда был мальчиком практичным, любящим порядок. Он сжег брошенные начальством архивы, зато оружие и боеприпасы в целости и сохранности привел к мосту в Унгенах. Там на него нашло сомнение: он не хотел в Румынию. Но как дезертировать... без разрешения? Он привык, удирая с урока или с практических занятий, спросить разрешения у старшего брата Сержика. Как быть? Следуя доброй привычке, он подошел к тому офицеру, которому сдал на границе приведенную им артиллерийскую часть и... попросил разрешения дезертировать. К счастью, этот офицер был не румын, а венгр. Он внимательно осмотрел с ног до головы вытянувшегося перед ним во фронт мальчика и спросил: «Ты кто, румын?» — «Нет, русский». — «Так и иди к русским». Сева бросил свой наган в обозную повозку, пустил своего коня на мост, хлопнув его по крупу, и пошел пешком обратно.

— Вот я и не знаю: хорошо ли я поступил?

— Разумеется, хорошо! Ты же — русский! Здесь ты — дома! Разве бы я поверила, если бы мне кто-нибудь сказал, что ни ему, ни мне в России не будет ни дома, ни родины?


Последние спокойные дни, прожитые на вулкане. Я упорно не хочу видеть правды. Встреча с представителем закона. Несостоявшиеся вареники с малиной.

Я вела себя, как страус. Только вместо песка прятала голову в работу. Но атмосфера становилась душной, наэлектризованной. Ползли какие-то слухи. Все чего-то ждали. И боялись. Когда ко мне в первый раз пришел какой-то тип, которого проще всего назвать «темная личность», и предложил мне продать ему корову, то я его просто прогнала. Но за ним следом стали все чаще заходить люди — иногда даже неплохие — и на все лады начали меня уговаривать: «Распродай все, что можешь — скот, свиней, хлеб... Сегодня — это твое; завтра им станут распоряжаться дру­гие, а послезавтра твое имущество будет для тебя петлей на шее и клеймом».

Мне это надоело. Ничего незаконного я не делала. И делать не буду. Я подчинялась закону и оставляю за собой одно: право смотреть в глаза и не краснеть за свои поступки.

Я пошла в сельский комитет и заявила:

— Давайте-ка пришлите своих уполномоченных ко мне! Я хочу, что-бы видели и взяли на учет все, что у меня есть. И я считаю себя за все в ответе: все, что будет сочтено излишком, все, что надо будет внести в фонд совхоза или колхоза, — будет мною сдано сполна! Я не знаю законов нашей конституции, но я знаю закон совести и не хочу кривотолков.

Гриша Пынзарь с понятыми, по моему настоянию, пришел и убедился в том, что у меня все как на ладони. Все переписали, обмерили, и я успокоилась.


В субботу 9-го июля у нас в селе был митинг. Я не пошла. Я была занята прополкой кормовой свеклы, что росла на опушке леса.

Издалека доносились взрывы смеха, галдеж. Изредка — свист.

Вечером ко мне пришли несколько пареньков.

— Ой, смеха было! Собрались мы, и приехали какие-то начальники. Стали всяко-разно говорить: «Мы, мол, вас освободили, раскрепостили. Теперь у вас будет новая, счастливая жизнь. Вот у нас, в колхозах, на трудодень получают даже по 2 килограмма хлеба». Мы чуть со смеху не покатились! Чтобы мы за 2 кг зерна работали—да на своих харчах! Тог­да выступили Спиридон Мотрук и Леня Волченко, они бедняки — ни кола, ни двора, — им и говорить легче: никто их не попрекнет, не заподозрит. «Да что вы! — говорят, — не нужно нам ваших двух килограммов! Мы своим курам больше насыпем!» На том и окончилось...

Увы! Я тогда не догадалась, что именно на этом окончилось... все мое благополучие, все мои труды и надежды. Отныне судьба моя была предрешена.


Воскресенье 10-го июля. Ясный, летний день. Жарко. Еще несколь­ко таких жарких дней — и надо будет приступать к уборке хлеба. У меня 20 га отборной пшеницы—«Белая Банатка». Сорт очень хороший, но имеет один недостаток: если он сегодня созрел, то сегодня его и убирай — завтра он начнет осыпаться. Надо быть готовым к уборке. Но... кому убирать?

Сколько раз в своей жизни мне приходилось замечать, что легче всего обмануть того, кто хочет быть обманутым! Вот и теперь я отказывалась видеть правду и цеплялась за веру в справедливость, в закон. Прежде всего, рассуждала я, нужно понять, какие у меня права и в чем заключаются обязанности. И самое главное — пшеница не должна осыпаться. Кто же может разрешить мои сомнения? Очевидно, представитель закона, а поскольку власти у нас были пока что военные, то я и решила сходить к военному прокурору.

Было воскресенье. Лошади должны были отдохнуть хорошенько: предстояла страда — самая напряженная рабочая пора. Погода была замечательная, и мы с мамой решили — утром, по прохладце, сходить пешком в город.

Как мы с ней шли по этой так нам знакомой дороге и о чем говорили, в памяти у меня не сохранилось. Мы просто шли через сельский выгон, затем — садами, где начинали созревать вишни; вот дорога пошла, петляя через виноградники, вниз. Блеснул Днестр — широкая серебряная лента. Отчего-то эта панорама так мне запомнилась, что и сейчас, через четверть века, мне кажется, что все это видела вчера.

Больше по этой дороге не суждено было нам ходить. И никогда уже не было на душе так ясно и спокойно...


И вот—мы у прокурора. Низкая комната — бывшая учительская. За письменным столом коренастый, симпатичный с виду военный, почему-то в фуражке. Я изложила ему все свои сомнения, все, что мне неясно. Для начала я сказала, что нас считают «помещиками» — по крайней мере так мне сказали те конноартиллеристы, которые реквизировали сено. Особенно подчеркнула, что главный вопрос, интересующий меня, это 20 га пшеницы, которая пропадет, если ее не убрать своевременно.

— Какие же это «помещики»? 46 гектаров, крестьянский дом в три комнаты... Это — не помещичье, а кулацкое хозяйство. Не скрою: всего этого вам не оставят — да вы и сами не захотите, так как налоги были бы слишком высоки. Дом и сад — безусловно, ваши, живите, трудитесь, обрабатывайте то, что вы в состоянии обработать своими руками, не используя наемный труд. Пару лошадей, соответствующий инвентарь — это по вашему выбору; корову или даже две — вы себе отберите, какие нравятся. Ну, а мелкий скот — овцы, свиньи и разная там птица — это, конечно, тоже ваше...

— Понятно! И все же — главный вопрос: кому же убирать пшеницу? Пусть она — не моя, но пропадать она не должна. Ведь это — народное богатство.

— Это вы правильно заметили. И за то, чтобы оно не пропало, вы в ответе. Собирать пшеницу должны вы.

— Ладно! Собрать — это можно... А как расплатиться с уборщиками?

— А как у вас принято было расплачиваться?

— Зависит от желания косарей. Чаще всего — от скошенной десятины: скосить, связать, сложить в крестовины и подгрести можно за пятый сноп; иногда за косу 3 пуда зерна поденно. Харчи всегда мои. Иногда люди предпочитают за деньги, так как в это время года зерно дешево, и если у человека своего хлеба много, то предпочитают получать деньгами, но теперь это вряд ли возможно: денег мне взять негде, да и неизвестно, какие деньги будут у нас в ходу.

— Да, это трудно решить. Что же, по-вашему, делать? Пшеница должна быть убрана!

— Что ж, за уборку дам 5-й сноп. Так или иначе, пшеница будет в сохранности. А дальше вы укажете, как и что полагается.

— Желаю вам с мамашей полного успеха! Всегда обращайтесь к нам и можете рассчитывать на помощь. Я очень рад видеть с вашей стороны желание трудиться для общей пользы!

С крепким рукопожатием мы расстались.

Как далеки мы были от мысли, что этот человек — юрист, представитель закона, в ту минуту, когда так обнадеживающе жал мою руку и «желал успеха», — знал, что с нами, «помещиками», уже было решено расправиться наглядно, с его ведома и согласия.

Мы вышли из прокуратуры и остановились на крыльце. После полутемной комнаты солнце ослепило нас.

— Как все странно! — сказала мама. — Прокурор, кажется, очень славный, сердечный человек... И все же это все так необычно, что голова кружится! Сколько перемен! За ошибки надо платить! Не мы делали эти ошибки, а наши предки — все это дворянство, помещики. Они были эгоистичны и неразумны: они не пытались, а может быть и не хотели заботиться о народе, дать ему образование и хороших чиновников — не взяточников и картежников. Сколько было сделано ошибок! Мы с тобой никого никогда не обижали. А папа? Он был идеальный человек. Своим отцом ты можешь только гордиться! И все ж-таки теперь мы должны расплачиваться за всех этих Победоносцевых и Сухомлиновых, за всех тех, кто не сумел создать «Великую Россию»... и довел страну до «Великих Потрясений». Заметила ли ты: при прежней царской России главой нашей семьи был папа; при Румынии — папа держался в стороне, а главою стала я. Я знала в совершенстве язык, я могла бороться с румынскими бюрократами, защищать наши интересы и добивалась в этой борьбе победы. Теперь же, при советском строе, главой становишься ты: молодой строй — молодежи открывается дорога: иди смело по ней! А я с тобой ничего не боюсь и верю, что с тобой я — как у Бога за пазухой, и все будет хорошо! Идем же домой, и знаешь что? Сделаем сегодня на обед вареники с малиной — вишни еще пока что зеленые. Свежая сметана есть. А сахар сейчас купим — полкилограмма. Больше на сегодня нам не надо...

И мы пошли, оживленно разговаривая, домой. Становилось жарко, и мы избрали дорогу чуть более далекую — через лес. Если бы мы прошли обычным путем — через деревню, — то мы увидали бы, как выгоняют из дома дядю Борю, младшего брата моего отца, и... Впрочем, что могли мы сделать? Отвести удар мы не могли. Что легче — видеть, что над тобой занесен топор... или получить удар неожиданно? Короче говоря, мы занесенного топора не видели. Мы прошли в дом через сад и пустынный двор. Мама сняла траурное платье и шляпу с вуалью, накинула легкий серенький халатик и домашние туфли и принялась за тесто для вареников; я сбросила френч и сапоги, взяла решето и босиком побежала в сад — нарвать малины, последнюю малину в нашей спокойной жизни.

Какая была крупная, душистая малина! И вообще как хороша жизнь, как ярко солнце на чистом голубом небе! Наверное, мама уже раскатывает тесто. Малину нужно пересыпать сахаром... Кто взял у меня из рук решето с малиной — не помню... Вот мама стоит в халате, перепачканном мукой. В руках, вымазанных тестом... черная сумочка. Зачем? И что это за люди? Чужие, незнакомые. Все молчат. Или я просто не слышу?

Такое чувство, будто меня стукнули по голове. Не больно. Но я ничего не понимаю. И небо уже не голубое.

Как мы прошли с мамой через сад, я не помню. Поняла я все, лишь когда мы очутились возле папиной могилы. Теперь я поняла: нас выгнали... Ни стона, ни слезы не проронила мама, опустившись на колени и припав лицом к нагретой земле. Я опустилась с нею рядом и поцеловала крест.

Кругом нас — женщины. Много женщин. Вот Анисия, с новорожденным на руках; вот Аксиния Ротарь — на руках у нее Василика, тоже мой крестник, тот Василика, который упал в котел вареной тыквы. Почему-то вспомнилось, как он мне искусал пальцы, когда я ему оказывала «скорую помощь». Да! Врач говорил, что это — чудо, что он остался в живых... И то благодаря правильно оказанной помощи... и тому, что я сразу отвезла его в город, к врачу.

Но какое это имеет значение? И что им нужно, всем этим женщинам?

Я встаю.

— Идем, мама!.. — И помогаю ей встать. Что тут произошло! Боже мой! Женщины заголосили, срывая с голов платки; те, у кого на руках были дети, побросали их прямо на могилу отца. Писк перепуганных ребятишек перекрывал вопли и рыданья баб... Все заголосили... Сквозь эту какофонию прорывались лишь отдельные слова: «Кукоана — такая добрая— нам всем как мать родная! Последние пришли времена — конец света — где это видано, из родного дома! Не замолить такого греха — на нас всех падет проклятие. Не будет нам и детям нашим счастья на чужих слезах!» Я тащила маму под руку; она шла, не оглядываясь, не пролив ни одной слезы. Возле папиной могилы остались женщины — простоволосые, провожая нас воплями и причитаниями.

У нас слез не было.

И вдруг мне вспомнилось, как несколько дней тому назад мама разбила свою чайную чашку — простенькую, белую — и неутешно плакала: «...из этой чашки я пила чай, когда рядом со мной был мой Тоня...» И слезы лились рекой. И мама была неутешна. А ведь это была только чашка!

Странное дело — слезы!


И вот мы снова в Сороках! Но как все изменилось! Когда, бывало, мама приезжала в Сороки — на своей рессорной бричке, нагруженной с верхом разного рода деревенскими подарками: кому — индейка, кому — корзина фруктов, кому — крынка сметаны или ком масла, все встречали Александру Алексеевну с распростертыми объятиями (...и все ведь знали, что, кроме «мелких» подарков, помещавшихся в бричке, будут и более крупные — воз дров, куль отборной муки). — «Александра Алексеевна! Почему вас давно не видно?» — «Александра Алексеевна, а к нам когда?» и т. д., и т. д... Когда же Александра Алексеевна пришла пешком, в сером халатике, шлепанцах на босу ногу и с непокрытой головой, то вдруг оказалось, что места ни у кого нет: «Ах! К нам из деревни родственники приехали».— «Ах! У нас на постое военные...»

Казалось, что горе, нас постигшее,— заразно, и все, боясь заразиться, захлопывали перед самым носом двери.

Лишь одна старушка — Эмма Яковлевна Гнанч-Добровольская предоставила в мамино распоряжение маленькую каморку.

Мне 86 лет, — сказала старушка. — Мне, кроме Бога, бояться некого. Вы были у меня всегда желанной гостьей; располагайтесь же и сейчас, как у себя дома.


Несколько слов о Бессарабии и о советской власти. В прошлом, с 1812 года, Бессарабия, население которой говорило по-молдавски, была связана с Россией, некоторое (притом очень незначительное) тяготение к Румынии отмечалось лишь на самом юге.

Почему же в 1918 году Бессарабия добровольно перекинулась к Румынии? Было ли это действительно добровольное присоединение? И — да, и — нет.

Было и давление, и применение силы. Но... был и ловкий маневр: румыны обещали провести аграрную реформу, в результате которой помещичьи земли должны были стать собственностью крестьян.

Земля — всегдашняя мечта крестьянина. Но он ее хочет получить законно, а не захватить силой. Румыны это очень хорошо поняли: земля была экспроприирована у помещиков и «продана» крестьянам. Помещики получили своего рода облигации, фактическая цена которых была равна... стоимости бумаги, а крестьяне выплачивали государству стоимость годовой аренды с рассрочкой на 10 лет.

Земля была разделена поуездно и на мужскую душу: если в уезде было много помещичьих земель, то на душу приходилось больше;

если же в уезде экспроприированной у помещиков земли было меньше (или населения — больше), то наделы получались меньше. Так, если на севере, в Хотинском уезде, на мужскую душу пришлось всего по 2 — 2,5 десятины, то на юге, в Кагульском — по 6,5 десятин.

Помещики обижены не были: в каждом именье было оставлено по 100 га.

Эта реформа 1918 года была удачным маневром; в России пылал пожар гражданской войны. Кто еще мог поручиться, чем все там кончится?!

Говорят, что решение это голосовалось на своего рода Учредительном собрании, причем народ высказался за присоединение к Румынии.

«Самоопределение народов» и всякие там выборы и плебисциты в принципе выглядят красиво, но... Для того чтобы это не было ни очковтирательством, ни обманом, это должно происходить без запугивания и нажима, то есть необходимо, чтобы народ был не только грамотным, но и культурным... и чтобы не было страха. В Бессарабии же в 1918 году были налицо: с одной стороны — неграмотность, с другой — обман и сила. Но, «как бы ни болел, а умер благополучно», и Бессарабия присоединилась к Румынии.

В дальнейшем же румыны, желая отрезать все пути к отступлению, вели себя до того неразумно, что добились как раз обратного эффекта: недаром говорили, что генерал-губернатор Чупарка заслужил... орден Ленина — до того сумел он сделать все румынское одиозным, что в знак протеста население стало, как говорится, спать и видеть, когда же русские наконец прогонят осточертевших захватчиков. Люди верят тому, во что им хочется верить.


«Помещики». То, что от них осталось.

Неудивительно, что 28-го июня 1940 года советские войска были встречены как освободители. Колокольный звон, священники с хлебом-солью... А как мама была растрогана, когда солдат назвал ее «мамашей»... А я? Разве моя душа не рвалась навстречу им?

Но... зачем подчеркивать, что ошибки свойственны всем людям? Зачем подтверждать, что легче всего обмануть того, кто хочет быть обманутым? Помещиков, или, как у нас называли—«бояр», в Бессарабии не было: большинство «помещиков» получили в 1918 году 100 га на 3, 4, а то 7 и больше семей, а поскольку в подавляющем большинстве это были не земледельцы, не фермеры, то они распродали остатки своей земли и пополнили ряды «интеллигентского пролетариата»—чиновников, кое-как живущих на свою зарплату, или, как у нас говорилось, «жалование»; некоторые попытались жить «помещиками» на доставшихся им после раздела 20 — 30 га, но поскольку сами, своими руками работать они не умели, то скоро запутались в долгах и влачили довольно жалкое существование. Очень незначительное число их сообразили, что на двух стульях сидеть нельзя, отказались от интеллигентских замашек, засучили рукава и... ст
^ Я получаю свою долю наследства.

На следующий день после расправы с нами я пошла в горисполком. Нет. Я не собиралась «заявить протест». Протестовать можно, если есть хоть какая-нибудь законность. Еще меньше того я собиралась о чем-либо просить.

Я рассуждала примерно так:

«В настоящую минуту никто не может попре