Реферат: Михаил Мухамеджанов

Михаил Мухамеджанов


Горною тропой

Часть 2


Москва, 2008 год


СНОВА МОСКВА


-1-

С любовью и нежностью вспоминаем мы тот период жизни, когда мир для нас был по-особенному добрым, уютным и беззаботным, а небо – удивительно светлым, безоблачным и теплым. Только с годами начинаешь понимать, что такое бывает только в детстве, которое рано или поздно кончается. Дальше и мир, и небо становятся все суровей, неприветливей.

Встречаются счастливчики, у которых этот период затягивается надолго, порой до самой старости, но трудно сказать, повезло ли им в жизни и можно ли им позавидовать? Ведь может оказаться, что их жизнь протечет скучно и однообразно. Не познав зла, вряд ли можешь понять, что собой представляет настоящее, а не мнимое добро, как, не поняв несчастья, не сможешь понять, что же такое оно, это настоящее счастье.

Пожаловаться на то, что жизнь протекает скучно и однообразно, Ибрагим никак не мог. Тогда бы он уж точно прогневил Аллаха. Можно было даже сказать, что ему еще очень даже повезло, по крайней мере, в том, что вообще остался живым. Правда, он не сразу и не скоро это понял. В том состоянии, в котором он пребывал, вернее приходил в себя от того потрясения, случившегося на родине, как говорили здесь, в России, действительно можно было рехнуться. С того самого момента, когда он решился бежать из дома деда по горной тропе, у него толком не было времени, подумать о серьезности и глубине своего поступка. Осознание произошедшего леденящим холодом в полной мере начало обжигать и сковывать его только здесь, в Москве. Получалось, что он очень постарался, чтобы, наконец, добиться своей долгожданной независимости, свободы, но при этом в одночасье лишился всего самого дорогого, остался совсем один, оторванный от всего того, что еще вчера было самым родным и близким на всем белом свете. Плата за самоуважение оказалась какой-то несоизмеримо высокой.

Вот так неожиданно кончилось его безоблачное, светлое детство. Да, именно детство. До этого он был и считал себя хотя и не послушным, но все-таки ребенком, сыном своих родителей, воспитанником тетушки. Теперь же он с ужасом думал о том, кем его теперь можно считать? А вообще-то он уже боялся думать.

Все воспоминания о родине вызывали теперь острую, нестерпимую боль в сердце. Это случилось с ним впервые. Он даже представить себе не мог, что оно может так болеть, и не знал, как с этим справиться? Чтобы как-то ее унять, он старался переключиться на что-то другое, стал глушить боль водкой и спиртом, но даже это облегчения не приносило. Наоборот, чем больше он пил и гнал от себя эти мысли, тем больше именно они, как назойливые мухи, продолжали терзать каждый уголок его памяти яркими, красочными видениями.

Картины были добрые, милые. От них веяло теплотой, покоем и мирным счастьем, но от этого становилось еще тоскливее и горше. Глаза наполнялись слезами, когда перед ним проплывали любимые, родные, знакомые с детства орешники, виноградники, горы, долины, бурные реки и журчащие арыки. Еще больше его сердце сжималось, когда он видел родной дом с огромным садом в Канибадаме, тетушкин и родительский дома в Душанбе, знакомые, родные лица. Теперь все это, такое близкое и дорогое его сердцу вдруг стало далеким, недосягаемым, а может быть, и безвозвратно потерянным. Теперь он, хотя и невольно, стал изгоем.

Его детство, и в правду, было добрым и беззаботным. В домах родителей и тетушки царила атмосфера любви и доброты. В ней он вырос, научился мечтать, творить, любить. Но теперь объекты его любви, как и все то, к чему была привязана душа, остались там, за шесть тысяч километров отсюда. Одним разом он неожиданно лишился и их, и самой Родины. И хотя разум твердил, что его вина только в том, что он хотел жить так, как считал нужным, и не совершил ничего такого, за что должен был быть так сурово наказан, легче не становилось.

В какие-то моменты им овладевало такое отчаяние, что он уже был готов вернуться и молить о прощении. Он был уверен, что тетушка простит. Конечно же, сначала немного поупрямится, устроит «показательный суд», а потом непременно воцарится грандиозный праздник возвращения непокорного, блудного племянника. Ведь она же его любила и продолжает любить, гордиться им, своим воспитанником, можно сказать, единственной и последней любовью в жизни. Как оказалось, он не был далек от истины.


Сначала тетушка пришла в ужас. Любимый, непокорный племянник исчез, и все указывало на то, что, вероятнее всего, его следует искать в этих дьявольских горах. Но где, в каком направлении – не мог предположить даже старый Мансур, излазивший вместе с другом Ниязи все потаенные места, хоженые и нехоженые тропы. Хотя и почти ослепший и посылающий на тетушкину голову самые страшные проклятья, он вместе со всеми облазил все окрестности, но поиски ничего не дали, не нашли даже следов беглеца. Он словно в воду канул. Все население поселка тоже, как наскипидаренное, носилось по горам весь день и тоже вернулось ни с чем. Нареченная невеста Ибрагима Ниссо, видевшая его последней, ничего вразумительного объяснить не могла. Тетушка страшно на нее злилась. Упустить такого парня, не побороться за него, за свое счастье. Видно, Ибрагим был прав, когда, сломя голову, унесся прочь. Она его не стоила. А ведь все было придумано, рассчитано и складывалось так хорошо.

Ибрагим приехал такой счастливый и довольный. Ведь он действительно до боли в душе соскучился по дому, а это расслабляло и действовало так, как не может подействовать даже самое крепкое зелье или вино. Было видно, как он ловил каждый запах, каждый взгляд родных лиц. Даже, если у него в Москве кто-то был, его все равно можно было брать, что называется, голыми руками. Надо было всего лишь довершить то, что начала делать эта благоприятная обстановка, расслаблять его дальше, проявляя свое очарование, женскую хитрость, в конце концов, броситься к нему на шею со слезами и признанием в любви. И он бы вряд ли устоял? Да и не мог бы он бросить плачущую, несчастную, сгорающую от любви по нему девушку. По крайней мере, как честный и гордый человек, остался бы ее защищать. Это как же надо было так постараться, чтобы он вот так сиганул в окно?

И она славно постаралась. Ведь ее же учили, подсказывали, предупреждали, что Ибрагим очень умный, смелый и порядочный человек, и именно на эту порядочность и следует рассчитывать, но все оказалось впустую. Эта дурочка ревела коровой и твердила, что они поговорили: он несколько раз спросил, она столько же раз ответила – нет! О, Аллах, детский сад какой-то! Он тоже хорош, видно, у него совершенно нет никакого опыта в общении с женщинами. Тоже дурачок – какая девушка сразу же, да еще в первую ночь ответит согласием? Хотя ей-то именно это и требовалось. Но кто бы мог предположить, что он найдет выход из такой неразрешимой ситуации? Ведь это же надо, проснуться после такой лошадиной доли снотворного, взять себя в руки и такое придумать?! А главное, еще и решиться?

Тетушкой овладело недоумение, как же племяннику удалось вырваться из такой, неплохо придуманной западни? Это ее злило и радовало одновременно, причем, радовало намного больше. Этот несносный мальчишка остался верен себе, придумав такое, до чего не додумался и не предположил никто из ее окружения. Он действительно стоил двух своих дедов, не зря в нем текла их горячая, неуемная кровь. Таким воспитанником стоило гордиться – обуздать и сломить его оказалось не так-то просто. Она поняла, что проиграла в этом поединке, но признать это прилюдно не позволяло, то положение, которого пришлось добиваться всю жизнь.

К вечеру стало очевидно, что найти его не представляется возможным. Оставалось ждать, пока он объявится сам. Потянулись часы напряженного, тягостного ожидания, прерываемые всплесками эмоций недовольных родственников и жуткими, рвущими сердце на части объяснениями с Рахимом, чуть не тронувшей умом Зейнаб, да еще с ее матерью, Нурией-апа. Через несколько дней все это переросло во всеобщее горе. Женщины во главе с тетушкой рвали на себе волосы, мужчины переживали это тихо, менее эмоционально, что называется, по-мужски. Ждать и надеяться, сил уже не оставалось. Стало понятно, что Ибрагим пропал и, скорее всего, безвозвратно.

Ибрагим предполагал, что творится дома, но не объявлялся. Его израненная душа была истерзана и измучена ничуть не меньше. А кроме того путь в Москву был долгим и трудным. Памирцы, сразу же предложили ему вернуться через Афганистан, где имели сильных и влиятельных родственников. Этот путь был бы намного проще и легче, но он наотрез отказался. Он знал, чем это грозит. Покидать пределы Союза, будучи коммунистом, да еще обладая государственными тайнами, обязательно закончилось бы серьезными неприятностями, если не сказать большее.

Уже в пути, видя, какие трудности приходится испытывать, его сопровождающие, двое взрослых симпатичных горца настойчиво советовали воспользоваться предложением Али-хана, рисуя сказочные перспективы. Ведь там, за границей можно было остаться навсегда, а такой смелый, сильный и умный человек обязательно нашел бы свое достойное место, и никто бы его уже не достал. А его коварные родственники могли отыскать его и в России, даже в самой Москве. Но он был непреклонен. Даже измученный и истерзанный он упрямо твердил: нет, предлагая провожатым оставить его одного. Хотя родные его страшно оскорбили, предали и унизили, он не хотел их терять, надеясь, что когда-нибудь все образуется, а кроме того он кажется уже был влюблен в Россию. Она ему столько уже дала и была к нему благосклонной, что он не желал быть таким неблагодарным. Создавалось впечатление, что он вообще помешался на этой благодарности, считая, что будет страшным негодяем, уродом, если откажется от родины, матери, отца, дедов и той же тетушки. Да, сейчас они совершили непростительную подлость, но и они дали ему практически все, что было сущностью, не говоря уже о том, они подарили ему жизнь. И несмотря даже на то, что они ее чуть не отняли, он был готов, бросится головой в пропасть, чем совершить предательство.

Сопровождающим пришлось согласиться и больше недели тащиться вместе с ним через всю республику горными тропами, малолюдными дорогами, обходя все населенные пункты, поражаясь его стойкости и рискуя навлечь на себя гнев его могущего, влиятельного рода. Предателями своего рода, поручившего им сопровождать этого славного юношу, они тоже быть не желали и расстались с ним только тогда, когда достигли Термеза, посадили в поезд «Душанбе – Москва» и удостоверились, что ему уже больше ничего не угрожает.

Несколько раз он порывался позвонить или дать телеграмму домой, чтобы успокоить хотя бы мать и отца, заодно и высказать все, что думает и накипело на душе. Останавливало лишь то, что таким образом он мог себя обнаружить. Его, конечно же, искали. Пока он добирался до Москвы, его могли перехватить на любой станции. Ведь тетушка могла объявить его во всесоюзный розыск, что, вероятнее всего, и сделала. Возвращенный он снова терял свою независимость, из-за которой столько выстрадал, и снова попадал зависимость от тетушкиной воли. А позвонить хотелось, и еще как.

С большим трудом гасил он в себе эту слабость и не звонил. Ради родины и близких он вытерпел бы даже унижение, готов был приползти на коленях ради проформы. Он знал, что стоит мнение большинства родственников, и уже давно с ним не считался, но его волновало, хватит ли у самой тетушки доброты, мудрости и широты души, чтобы в полном объеме понять, какую обиду нанесла ему она? Еще больше волновали родители. У него появилась уверенность, что они были в курсе тетушкиных планов и специально удалились сами, чтобы ей не мешать.

Думая обо всем этом, он уговаривал себя терпеть и этот холод в груди, и эту ноющую боль в сердце от леденящего душу одиночества. Ведь покорившись, он сразу же лишался всего, чем так гордился и ради чего, в сущности, жил. А отец, да и сама тетушка перестали бы его уважать первыми, не говоря уже о том, как после этого он стал бы относиться к себе сам.


Родители, как он и предполагал, знали о тетушкиных кознях и особенно не возражали. Он убедился в этом, как только позвонил маме сразу же по приезду в Москву с Казанского вокзала. Во время разговора он неожиданно почувствовал какое-то странное отчуждение. Вначале она растерялась настолько, что не смогла скрыть удивления, что звонит именно он, живой и здоровый, да еще из Москвы. Только несколько раз переспросив и убедившись, что это не злой розыгрыш, она громко расплакалась, теперь уже обрадовано, но этот плач все равно прерывался упреками и обидами. В этот момент он неожиданно подумал, что ей на самом деле было бы легче, если бы он погиб. Оказывается, за эту неделю неизвестности, его уже успели похоронить, а мулла прочитал поминальную молитву.

Слушая этот всплеск эмоций с настойчивыми требованиями, вернуться и просить прощения у тетушки, он еле сдержался, чтобы не наговорить грубостей и бросить трубку. Наоборот, он старался не перебивать, выслушал все до конца, сказал, что подумает, даже попытался успокоить. Еле-еле дождавшись конца разговора, чтобы не разреветься в трубку, он попросил передать всем привет и, сославшись на то, что кончаются деньги, повесил трубку. Этот звонок только добавил обиды, боли и уверенности в том, что они друг друга так до конца не поймут. Ведь она даже не сочла нужным, извинится перед ним, даже не спросив, что обо всем этом думает он, в конце концов, не поинтересовавшись его здоровьем.

Случилось так, что они уже давно перестали понимать друг друга, и в большей степени она. И произошло это, вероятнее всего, в самом раннем детстве, когда тетушка забрала его к себе. Всю свою жизнь он чувствовал вину за то, что предал и оставил маму одну. Ведь он же был ее первенцем, защитником. Она, вероятно, этого не почувствовала, не поняла, а может и не захотела. Ведь это же трудно – ждать, верить, надеяться, а она все это не очень-то любила. Конечно же, проще – сначала немного пострадать, погрустить, а потом решить, что сын «отрезанный ломоть» и отдаляться от него все дальше и дальше, нанося ему незаслуженные обиды.

А ведь он был похож на нее и внешне, и внутренне. Она подарила ему свои тонкие, красивые черты лица, такие же черные, огромные глаза, брови, волосы и такую же тонкую, светлую, бархатистую кожу. В детстве и ранней юности над ним часто подшучивали, что он похож на обворожительную восточную девушку, чего долгое время стеснялся, и что доставляло ему много неприятностей.

В общем, красота, подаренная ему матерью, ничего кроме разочарования и неприятностей ему в юности не принесла, и он продолжал терзаться комплексом неполноценности до тех пор, пока, наконец, не появились первые настоящие усы и обильный пучок волос на груди. Это, хоть как-то поправило дело и его настроение, правда, для этого он тщательно, довольно часто выбривал усы и грудь, и уезжал в горы до того времени, пока они снова не вырастали. Теперь, к своей радости, он стал походить на мужчину.

Несмотря на все эти неприятные моменты юности, маму он ни разу во всем этом не обвинил, даже мысленно не упрекнул. В конце концов, ее вины в этом не было, так распорядилась природа. Наоборот, маму он любил, восхищался ею, любовался и гордился. Ведь она женщина, а это совсем другое дело. Именно ей положено блистать своим очарованием и привлекать к себе внимание. Недаром для этого существовало огромное количество многообразных приемов, способов и всевозможных средств, чтобы сделать себя еще привлекательней.

Ту же любовь к музыке, поэзии и романтичность он так же унаследовал именно от нее.

Казалось бы, все говорило в пользу того, что они должны понимать друг друга лучше, чем все остальные, однако этого не происходило. Несмотря на все старания и попытки сына, вернуть сердце матери, она почему-то с тем же упорством противилась этому. Видно, он и в самом деле казался ей непонятным, слишком своевольным и независимым. Ведь он же с самых пеленок был упрям до безумия и постоянно требовал объяснений, почему нужно поступать так, как положено и предписано традициями и законами общества. И, если эти объяснения его не устраивали, он поступал так, как считал нужным сам, невзирая на авторитеты, не говоря уже о простых приказах. С ним действительно было сложно, а спорить бесполезно. В спорах он научился приводить такие аргументы, что все ее попытки как-то его урезонить разбивались о них, как о гранит. Иногда ей начинало казаться, что она родила непонятное, непохожее на других существо, и это обидное, оскорбительное слово «выродок», сказанное в отношении сына, тот впервые случайно услышал именно от нее, своей любимой матери.

Звонок отца Ибрагима тоже не обрадовал, хотя тот попросил прощения и умолял, не делать поспешных выводов. Обида переполняла его настолько, что он впервые огрызнулся, когда отец попытался пошутить, что тетушка простила его и даже возгордилась, что ее воспитанник снова выкрутился из весьма сложной ситуации.

- Кто кого еще должен прощать? – крикнул он в трубку, и бросил ее на телефон с такой силой, что он треснул сразу в нескольких местах.

Звонки продолжались, но он уже к телефону не подходил. Говорить ни с кем уже не хотелось, а все разговоры и воспоминания о родине стали просто невыносимыми.

К счастью, Москва на лето обезлюдела, и никто его ни о чем не расспрашивал. В институте, благодаря каникулам, производился грандиозный ремонт, друзья и знакомые разъехались, даже Валентина Петровна уехала в свою родную деревню под Воронежем. Летними солнечными днями потерянный и потухший бесцельно бродил он по московским улицам, а душными ночами в одиночестве пил водку и уничтожал одну пачку сигарет за другой.

Через дня два к телефонным добавились еще и звонки в дверь. Друг за другом пришло несколько телеграмм, где отец просил его срочно позвонить домой. Наконец, он решил позвонить, выяснил, что ничего особого не случилось, сухо ответил отцу, что звонить и возвращаться домой в ближайшее будущее не собирается. Отец попытался что-то сказать, но он сделал вид, что не слышит, и повесил трубку. Вечером того же дня он отправил телеграмму, где сообщил, что уезжает из Москвы, извинился за грубость и попросил некоторое время его не беспокоить. Сам же он снова продолжать пить и почти перестал выходить из дома.

Скоро он понял, что так недолго и опуститься, поэтому решил взять себя в руки и немедленно чем-нибудь себя занять. Дело подвернулось само и находилось как раз под Москвой, в подшефном совхозе «Зареченском», где работал кое-кто из его сокурсников, в числе которых было несколько ребят из его бригады. Работы было непочатый край, а за ней, да еще с ребятами можно было отойти от тяжелых и истерзавших его дум.


-2-

Памирцы помогли Ибрагиму добраться до Москвы. Он и дед не ошиблись в этом народе. На всю свою жизнь он оставался им благодарным, часто вспоминая их доброту, независимый, гордый нрав, житейскую мудрость и радушие.

Встретив смертельного уставшего, обмороженного, с растрескавшейся кожей на лице и руках, не задавая вопросов, они накормили его, обогрели, смазали кожу бараньим жиром с добавками целебных трав и уложили отдыхать. Только на следующий день, вечером он сидел в доме их духовного наставника - пира и рассказывал о своем побеге из дома деда. Люди, не перебивая, внимательно слушали его рассказ, удивленно охая и покачивая головами.

Когда он закончил свое грустное повествование, уже постаревший, седой и мудрый пир Али-хан внимательно поглядел ему в глаза и спросил:

- Ты сказал всю правду, ничего не утаил?

Ибрагим кивнул, давая понять, что рассказал всю правду.

- Я тебе верю! – сказал Али-хан, надевая на него тумор из трех косточек орла на бечеве, так у памирцев называется оберег. - Пусть это тебя оберегает в пути! Ведь ты, как я полагаю, держишь путь в далекую Россию, а возвращаться домой в ближайшее время не собираешься. Безусловно, такое непочтение к старшим, большой грех, но с другой стороны твои действия - справедливы. Нельзя насильно делать человека счастливым, свое счастье каждый должен находить сам. Я не могу и не хочу быть тебе судьей. На все воля Аллаха, а раз Он, Всемилостивый помог тебе найти дорогу в горах, привел к нам, мы - не вправе тебе мешать. Больше того мне будет приятно оказать помощь внуку своего друга. Твой дед был гордым, честным и мудрым человеком. И ты молодец, что не посрамил его чести, выдержал это суровое испытание, не побоялся, открыто сказать неправым родственникам свое гордое: нет! Надеюсь, и впредь ты будешь поступать так же. Думаю, твое желание учиться и познать мир, достойно всех похвал и может принести нашему народу великую пользу, а он обязательно оценит твои усилия. Да поможет тебе Всемогущий и Великий! Да не оставит Он тебя и нас всех своей милостью!

-3-

Между тем, жизнь продолжалась, а время брало свое. Недаром говорят, оно самый лучший лекарь. Потихоньку все стало налаживаться. Ибрагим немного успокоился, быстро втянулся в учебу, а главное в работу, которая теперь стала жизненной необходимостью. После последних событий о помощи из дома можно было забыть, хотя и раньше он на нее не особенно-то и рассчитывал. Он уже давно привык все решать и делать сам, продолжая браться за любую работу, если только она была выгодной и не противоречила его моральным принципам. Работа, которая бы устраивала и не противоречила законам страны социализма, по-прежнему оставалась несбыточной мечтой.

В бытовом плане жизнь складывалась тоже удачно. Особенно повезло с жильем. Ему, наконец, выделили комнату в общежитие, но он предпочитал жить у Валентины Петровны, к которой все больше прикипал душой. Она отвечала ему тем же. Два одиноких сердца все больше притягивались и согревали друг друга. Институт, как ни странно, особых хлопот не доставлял. Естественно, приходилось крутиться и изворачиваться, чтобы не остаться без стипендии и не числиться на плохом счету. Приятелями и друзьями он тоже был не обижен. С каждой новой встречей их становилось все больше. Он умел дружить и быть благодарным.

Казалось бы, все складывалось как надо, но продолжали преследовать тоскливые и терзающие душу мысли о доме. Пытаясь хоть как-то их притушить, он старался строить свой день так, чтобы совсем не оставалось времени для раздумий. Как заведенный, учился, работал, заполняя промежутки встречами с друзьями, походами в кино или в концертные залы, чтобы поздней ночью свалиться от усталости, не успевая даже дочитать интересную книгу или журнал. Но родина все равно напоминала о себе расспросами друзей и знакомых, случайно услышанной родной речью или звуками родной музыки. И тогда он снова начинал мучительно думать, что делать после окончания института? Дорога домой пока что оставалась запретной, и тогда все чаще появлялась мысль, остаться здесь, в Москве, стать полноправным москвичом и вернуться домой победителем. Да, именно победителем, не склонившим своей головы перед трудностями. Скоро это стало его заветным желанием.


^ ЗАВЕТНАЯ МЕЧТА

-1-

Как когда-то один из любимых литературных героев Ибрагима Остап Ибрагимович Бендер мечтал о Рио де Женейро, так и его почитатель стал мечтать о заветной московской прописке. Перебирая различные варианты постоянного пребывания в столице, он твердо решил не использовать только один - фиктивный брак с москвичкой. Сама мысль о женитьбе ради этого, казалось ему кощунственной и безнравственной, хоть именно этот вариант для него был самым простым и доступным. Набрать требуемую сумму, стало для него не проблемой, а претендентки на его горизонте попадались довольно часто, соглашавшиеся на брак и без денег. Многие из них сами предлагали ему свою руку и сердце, надеясь на дальнейшую любовь.

В конце третьего курса ему подвернулась «потрясающая» подработка, вернее, настоящая постоянная работа - обеспечивать запасными частями небольшой парк уборочной техники. «Контора механизированной уборки» при Москворецком районном жилищном управлении, так называлась организация, куда его устроил заместитель начальника управления Мусин Хайдар Умарович, занималась уборкой мусора, снега с улиц и дворов района.

Кроме оклада в девяносто рублей и пятнадцатирублевой премии, ему ежемесячно выделялся небольшой денежный фонд и кое-какие дефицитные строительные материалы, которые предполагалось использовать для приобретения запасных частей. Должности снабженца в конторе не было, и ее обеспечением должен был заниматься отдел снабжения управления. Управленцы были так загружены добыванием строительных материалов, что на несчастную контору практически не оставалось ни сил, ни времени.

Мусин был неплохим хозяйственником и попытался решить эту проблему с помощью толкового паренька, который уже неоднократно подписывался на левые работы сам и приводил бригады студентов. Ибрагим был зачислен дежурным электриком управления, которому было разрешено вести свободный график посещения, а самое главное, ему была выделена комната в огромной коммунальной квартире, которую населяли работники управления, в основном, дворники. Преимущество составляли татары, с радостью, принявшие в свою дружную, шумную компанию молодого, одинокого единоверца.

Секрет такого везения заключался еще и в том, что у Хайдара Умаровича было двое юных, симпатичных дочерей и тот посматривал на молодого студента-мусульманина, как на кандидата в зятья.

Коллектив, в основном так же состоящий из представителей татарской диаспоры, тоже оказал ему радушный прием, а руководство конторы, с завистью и удивлением поглядывая на фаворита начальства, вынуждено было смириться с тем, что свою кладовую тот открывал всего лишь два раза в неделю, на два-три часа. Единственное, на чем им удалось настоять, так это на его обязательном пребывании на ежедневных, вечерних, производственных оперативках.

Месяца два начальник конторы и главный инженер терпели это «безобразие» и докладывали Мусину, что никаких значительных сдвигов в обеспечение конторы не происходит, но потом были вынуждены согласиться, что в лице Ибрагима приобрели неплохого и толкового работника. Кроме того, что почти бесперебойно заработал парк уборочной техники, были восстановлены списанный трактор, подготовленный к списанию ГАЗ-52, а на складе стали появляться дефицитные запасные части не только для грузовых, но и для легковых машин. Для них пришлось срочно выделять надежное, хорошо охраняемое помещение вместо маленького, деревянного сарайчика.

Ибрагима, конечно же, все это радовало, но недолго. Очень скоро он понял, что все это совсем не то, чего он хотел. Перспектива продвижения по служебной лестнице в системе коммунального хозяйства его не прельщала, да и не решала главной задачи - получение заветной прописки в Москве.

-2-

У жилищного управления было много различных неразрешимых проблем. Его огромный хозяйственный механизм был сложен, запутан многочисленными законодательными актами, инструкциями и приказами. Вследствие этого его работоспособность оставляла желать лучшего. А, учитывая то, что все цифры были неточными, вернее, привранными, трудно себе представить, как оно еще работало вообще? Одной из главных проблем, лихорадивших организацию, являлось плохое, если не сказать большее, обеспечение материалами и техникой.

Снабженцам управления приходилось, в буквальном смысле, лезть из кожи, чтобы производство еще хоть как-то работало и не развалилось окончательно. Они выклянчивали материалы, комплектующие в снабженческих организациях и у соседей, совершали героические поступки и головокружительные комбинации, чтобы достать какую-нибудь дефицитную краску или деталь, даже воровали, но их труд, почему-то, достойно не оценивался. Более того этих лихих бойцов хозяйственно фронта считали «торгашами», жуликами, соответственно, и платили мало, по принципу: « за что вам еще и зарплату платить?».

Ибрагим удивлялся такому положению вещей, но не задавался сложными экономическими вопросами. Его интересовало другое, как обратить на себя внимание руководства с тем, чтобы оно решило его личную проблему? А решить ее оно могло, причем, очень даже просто. В управлении существовал специальный жилищный отдел, выделяющий комнаты, даже квартиры, как необходимым специалистам, так и иным гражданам за те или иные услуги.

Наблюдая за отношением руководства к снабженцам, он понимал, что, если ему даже удастся завалить запасными частями все жилуправления Москвы, все равно никто бы этого не оценил. Нужно было придумать и совершить что-то такое, необычное, что должно было их просто заставить пойти ему на встречу.

Среди многочисленных проблем управления существовала одна злободневная задача: получение новых самосвалов на Мытищинском машиностроительном заводе, сокращенно ММЗ. Ее не могли решить даже самые высокопоставленные чиновники Москвы. Кто-то лишался премии, самой работы, получал строгие выговора, даже вылетал из партии, но дело с места так и не двигалось. Поговаривали, что решивший эту проблему, может рассчитывать на удовлетворение любой, даже самой фантастической просьбы.

Ибрагим на свой страх и риск попробовал ею заняться и к удивлению всех, в том числе и своему, неожиданно решил. Правда, ничего удивительного для себя он не увидел, считая, что ему просто посчастливилось осуществить свою идею, благодаря которой он взглянул на это дело со стороны и по-хозяйски.


Любое производственное предприятие страны уже давно не могло наладить нормальные условия для жизнедеятельности, не нарушая при этом директив вышестоящего руководства или законодательства. Государственный план систематически не выполнялся уже почти всеми производственными предприятиями огромной страны. Те, кому еще каким-то чудом удавалось его выполнять, почему-то оказывался в очень невыгодных условиях. На них обычно не обращали внимания, совершенно не помогали, рассуждая так, мол, работают, выполняют свои обязательства, ну и ладно. Ведь они же не доставляли особых хлопот.

Другое дело, когда предприятие не выполняло плана. Вышестоящие организации нянчились с ним, как с малым дитя, помогая во всем, а потребителям надо было «дружить с ним и дружить крепко», иначе его дефицитную продукцию получить бы было просто невозможно.

Руководство таких предприятий обычно рассуждало так.

Государственный план, как ни старайся, на все 100 процентов не выполнишь, поэтому, в первую очередь необходимо было рассчитаться с так называемыми, «государственными» заказчиками. А это, прежде всего, оборонная промышленность, экспорт, сельское хозяйство и т.д. За срывы этих поставок могли сурово наказать: объявить строгача, исключить из партии, даже «оторвать голову». Как правило, эти организации составляли 30-40 процентов от общего числа потребителей. Остальные должны были мириться с тем, что их ставили в огромную очередь, где существовали свои порядки и законы, вернее сказать, абсолютное беззаконие. Изготовленная продукция все равно не удовлетворила бы всех желающих, так как необходимые проценты оставались лишь на бумаге. Кто-то обязательно должен был остаться ни с чем.

Именно это обстоятельство «развязывало руки» производителю, позволяя ему удовлетворить даже самую буйно разыгравшуюся фантазию. Теперь он мог вытребовать с потребителя все, что угодно, хоть «луну с неба», а тот вынужден был вынужден согласиться на любые условия, чтобы получить свою, законную продукцию. В противном случае потребителю пришлось бы вечно обивать пороги отдела сбыта, вышестоящего начальства, слать бесконечное количество «слезных, предупреждающих и угрожающих» писем, телеграмм, телефонограмм в неимоверное количество инстанций, в надежде на то, что какой-нибудь начальник случайно обратит на это «безобразие» свое внимание и, наконец, смилостивиться.

Безусловно, что этот долгий и трудный путь мог привести к успеху, тем более в стране существовали такие грозные и могучие организации, как «Народный контроль», «Партийный контроль», арбитраж, а так же довольно длинный список влиятельных общественных организаций. Однако, решая пойти именно этим путем, необходимо было учесть ряд важных моментов, которые могли привести к полному краху собственное предприятие. Пока потребитель «выколачивал» необходимые детали, комплектующие или иную продукцию, его собственное производство простаивало. Это влекло за собой невыполнение Государственного плана уже им со всеми вытекающими последствиями: выговор, исключение из партии, увольнение с работы. К этому следует добавить еще ряд таких обстоятельств, как, например, огромная армия таких же «несчастных» потребителей, а это – большая часть организаций всей страны; загруженность чиновничьего аппарата и проверяющих органов, того же «Народного контроля», личные интересы самих чиновников и так далее, и так далее.

Стоит обратить внимание еще на одно, не менее важное обстоятельство. Тяжба с производителем могла привести к неприятным, непредсказуемым последствиям. Учитывая, что большинство производителей, если только не каждый, являлся монополистом в своей отрасли, а антимонопольные организации в СССР еще не существовали, так как являлись «порождением буржуазно-капиталистической идеологии», не дай тебе Бог чем-либо прогневить своего поставщика! Ну, получил бы ты свои несчастные детали с помощью вышестоящих инстанций одни раз, а дальше-то что? Все равно, как миленькому, пришлось бы снова идти на поклон, может, даже и ползти на коленях именно к нему, своему ненавистному благодетелю. Вот после этого и думай, что дешевле, легче и безопаснее?


-3-

Мытищинский машиностроительный завод был как раз одним их таких предприятий. На нем выпускались оборонные заказы, вагоны метро и самосвалы на базе автомобиля ЗИЛ. Понятно, что оборонные заказы и вагоны метро изготавливались в достаточном количестве и в срок. Самосвалы же являлись той продукцией, за счет которой руководство решало, как заводские проблемы, так и свои личные.

Огромные толпы снабженцев, в простонародье называемые «толкачами» всего СССР осаждали проходную в надежде получить заветные автомобили. Учитывая, что все они имели на это право, которое им давало фондовое распределение в виде наряда, они буквально рвали друг у друга местный телефон, чтобы дозвониться в заветный, неприступный отдел сбыта. Дозвониться туда было практически невозможно. Ежели, какой счастливчик и дозванивался, то только для того, чтобы в очередной раз услышать, что его самосвалы еще не готовы к отгрузке.

Наблюдая за ними, Ибрагим не раз поражался настойчивости и изобретательности этих людей и, конечно же, учился у них. Попав на завод однажды, он понял, что запасные части на автомобиль здесь получить намного легче, чем на самом автозаводе имени Лихачева. Через забор ему могли вынести любую деталь, даже сам автомобиль. Объем выносимого зависел только от количества вознаграждения, лучше, когда это было спиртное, или, как прозвал народ, - «жидкая валюта». За нее работник мог вынести по винтику даже сам завод.

Скоро он перезнакомился со всеми работниками, связанными с производством и отпуском автосамосвалов. Не слишком балуя их своей щедростью, тем самым, приучая к мысли, что постоянный потребитель выгоднее разового, вскоре он стал постоянным и желанным гостем. С кем-то образовались хорошие, приятельские, даже теплые, дружеские отношения. В результате его Контора механизированной уборки впервые за свое существование перестала испытывать недостаток в запасных частях. Больше того, на заводе можно было раздобыть любой инструмент, заказать деталь любой сложности и конфигурации, даже если она не существовала в природе. Для этого стоило только начертить чертеж, впрочем, порой хватало даже наброска, добавить к нему вознаграждение в виде горячительного напитка, а заводские умельцы, имея в своем распоряжении мощную производственную базу, мгновенно выносили еще тепленькое, пахнущее маслом изделие. Помимо всего прочего можно было пользоваться богатством заводских закромов. Ес, потому, как сам подневольный. А мое начальство непредсказуемо, порой бывает таким крутым, что кипяток на голову может показаться прохладным душем по сравнению с их взбучк