Реферат: В. Н. Косторниченко Квопросу о национализации отечественной нефтяной промышленности в 1918 г

Которниченко В.Н. К вопросу о национализации отечественной нефтяной промышленности в 1918 г. // Экономическая история. Обозрение / Под ред. Л.И.Бородкина. Вып. 10. М., 2005. С. 80-100 (Постраничные примечания).

В интернет-версии публикации начало каждой страницы отмечено: {номер страницы}.



{80}

В.Н. Косторниченко

К вопросу о национализации отечественной нефтяной промышленности в 1918 г.

   В отечественной историографии существовало весьма жесткое методологическое разграничение в изучении до- и послереволюционной истории. События, происшедшие после 1917 г., рассматривались как своего рода разрыв в экономической и политической истории общества, как своеобразная политическая и экономическая антитеза, отрицающая все предыдущее развитие.

   Абсолютизация подобного противопоставления не позволяла, в частности, увидеть, что успешное восстановление и функционирование советской экономики в 20–30-е гг. было возможным не только из-за ограбления крестьянства, использования дешевого лагерного труда и т.п., но и во многом благодаря позитивным результатам предшествующего дореволюционного экономического развития.

   Безусловно, экономика дореволюционной России, ставшая базой индустриального развития СССР, обладала и рядом серьезных негативных тенденций, не позволивших государству преодолеть кризис в годы Первой мировой войны и революции. Тем не менее, современным исследователям еще предстоит должным образом оценить значение преемственности ряда ключевых черт советской и дореволюционной российской экономики, что позволит по-новому подойти к рассмотрению вопроса об уровне и специфике экономического развития России первой трети ХХ в.

   В частности, комплексный подход к анализу отечественной экономической истории этого периода дает возможность увидеть, каким образом шло складывание (как в дореволюционное, так и в советское время) одной из важнейших составляющих российского экономического развития — системы государственного управления, тяготеющего к концентрации управленческих и контрольных функций в руках госаппарата.

   Традиционно приоритет в создании доктрины государственной экономики, включающей в качестве ключевого элемента управление ресурсными отраслями (в том числе нефтяной промышленностью), отдается большевикам. На самом же деле последние в этом плане практически ничего сами не изобрели. Более того, стремление к контролю и государственному регулированию нефтяной отрасли не было и специфически российской чертой. В целом, «применительно к первой половине XX века идею регулируемого, сознательно организуемого хозяйства можно без {81}преувеличения назвать центральной, определяющей основные направления в развитии экономической мысли многих стран»1 .

   Идея участия государства в делах нефтяной отрасли прочно привилась в России, где имелись глубокие исторические корни этатизма, где государственный фактор играл всегда большую роль в развитии экономики страны. Особую роль в усилении государственного влияния на отечественную нефтепромышленность сыграла необходимость решения задач поздней индустриализации конца XIX — начала XX в. Отмечая необходимость вмешательства в хозяйственную жизнь страны этого времени, инициатор нового правительственного курса С.Ю. Витте говорил о том, что задачи индустриализации в тот период и не могли выполняться иначе как искусственными государственными методами2 .

   К началу ХХ в. в России определились две группы сторонников монопольного положения государства в нефтяной отрасли. Одна из них была представлена так называемыми «государственниками» — правыми политиками и экономистами. Наиболее яркими представителями этого направления были лидер правых в III и IV Государственных думах Н.Е. Марков и редактор «Нового экономиста» П.П. Мигулин.

   В резком повышении цен на нефтепродукты они видели сговор крупных предпринимателей (прежде всего, преобладавших в нефтяной отрасли зарубежных промышленников) и предлагали в качестве наиболее эффективного способа борьбы с подобными явлениями установление прямого контроля государства за деятельностью стратегических ресурсных отраслей промышленности, контроль за производством и ценами, а в дальнейшем, по мере появления технических возможностей, введение государственной монополии на торговлю или даже производство определенных видов продукции3 . Сторонники этого направления имели широкую поддержку в обществе, о чем свидетельствует хотя бы факт возникновения в Государственной думе в 1910 г. довольно большого объединения депутатов, недовольных усилением позиций иностранного предпринимательства в России и дебатировавших вопрос о введении государственного ограничения на его участие в российском народном хозяйстве4 .

   Интересно, что аналогичные выступления в этот период имели место и в законодательных собраниях других стран, в частности английском пар-{82}ламенте. Сторонники преобладания государства в нефтяной промышленности, возглавляемые с 1911 г. первым лордом адмиралтейства У. Черчиллем, приняли в мае 1914 г. законопроект, согласно которому правительство Великобритании приобрело контрольный пакет (более 50%) акций «Англо-Персидской нефтяной компании». В обосновании принятия этого решения У. Черчилль заявлял, что поскольку преобладавшие на британском нефтяном рынке корпорации («Стандарт Ойл» и «Ройял Датч Шелл») принадлежат иностранцам, они будут завышать цены и ставить свои коммерческие преимущества выше английских стратегических интересов5 . Как мы видим, английский политик выдвигал аргументы, сходные с высказываниями российских «государственников».

   Другая группа приверженцев усиления позиций государства в нефтяной отрасли возникла в рамках социалистической идеологии с ее требованиями обобществления. Российские сторонники этого направления рассматривали проникновение иностранного капитала в отечественную нефтяную отрасль как следствие острой конкурентной борьбы международных финансово-промышленных монополий за источники сырья, сферы приложения капитала, рынки сбыта. При этом деятельность иностранных монополий вела, по их мнению, к хозяйственному закабалению страны и не отвечала интересам широких народных масс. Число сторонников этой группы особенно возросло во время массовых забастовок рабочих в 1903–1905 гг. В Бакинском регионе, где добывалось тогда более 93% всей российской нефти, революционное движение приобрело особый размах. Во время этих выступлений профсоюзы, выдвинув требования рабочего контроля и участия рабочих в управлении нефтяной отраслью, добились в декабре 1904 г. заключения первого в истории России коллективного договора. Весьма символично, что среди инициаторов знаменитых бакинских стачек был один из главных создателей советской государственной экономики Сталин, известный тогда под псевдонимом «Коба», что по-турецки значит «неукротимый»6 . Впоследствии анализируя опыт введения рабочего контроля, лидер {83}российских социал-демократов В.И. Ленин неоднократно характеризовал эту меру как первый шаг к социализму, отмечая ее роль в подготовке национализации нефтяной и других отраслей промышленности. Выделяя две группы сторонников обобществления нефтяной отрасли, нельзя не видеть принципиального различия в основах их идейных программ. Если экономисты-государственники, обосновывая необходимость вмешательства государства в экономику, полагали, что это приводит к совершенствованию механизма существующей капиталистической системы, то социалисты расценивали экономическую деятельность государства как меру, ведущую к социализму.

   Тем не менее, само по себе совпадение этих двух столь разных течений по вопросу о контроле со стороны государства ресурсных отраслей свидетельствует о положительном отношении широких кругов российского общества к мерам по огосударствлению нефтяной отрасли, экономики в целом.

   Позиции сторонников монополии государства в нефтяной промышленности чрезвычайно усилились в годы Первой мировой войны, когда недостаток топлива привел к дезорганизации всей экономики. Дороговизна и дефицит топлива ощущались уже в течение двух последних лет до войны, однако в военный период его нехватка стала особенно острой.

   Главной причиной этого стало значительное увеличение спроса на топливо. Несмотря на общее сокращение транспортной сети вследствие захвата германской армией польских дорог, рост железнодорожных перевозок повысил уровень топливного потребления по сравнению с довоенным 1913 г. на 5% в 1914 г., на 19,5% в 1915 г., на 37,5% в 1916 г. Нефть имела большое значение для топливного обеспечения — накануне войны потребность железных дорог в топливе на 34% покрывалась нефтепродуктами7 . Кроме того, в этот период значительно возрос спрос и со стороны промышленности, прежде всего военной и металлургической.

   И вновь в обществе становятся все более популярными призывы к фиксации цен на нефть и даже к введению государственной монополии на ведение нефтяного дела. К правительству с подобными требованиями обращаются представители казанского дворянства, председатели поволжских биржевых комитетов, технические специалисты и т.п.8 В 1915 г. с предложением выкупа государством акцизных отраслей промышленности (прежде {84}всего, нефтяной) выступили М.И. Туган-Барановский, М.И. Фридман, А.И. Шингарев и др.9

   В этих условиях создание правительством в апреле 1915 г. комитета по регулированию топливного снабжения страны, поставившего фактически под контроль со стороны государства распределение минерального топлива между потребителями, выглядело вполне естественной для военного времени экономической мерой. Деятельность этого комитета ограничивалась в основном распределительными функциями, не решала задачи увеличения производства минерального сырья, а следовательно, не способствовала преодолению дефицита топлива. Более того, совмещение частнопредпринимательского и государственного механизмов перераспределения продукции вело к росту коррупции, к дезорганизации экономики отрасли, к дальнейшему нарастанию затруднений с топливом.

   В 1916 г. возникли серьезные трудности со снабжением промыслов необходимыми материалами и оборудованием, что вело к дальнейшему падению производства нефтепродуктов. Правительство было вынуждено ввести в крупных промышленных центрах нормирование потребления керосина и сокращать потребление электрической энергии. В 1917 г. нефтепромышленники с согласия министра торговли Шаховского повысили цены на нефть. Эта мера не привела к улучшению положения с топливом в стране. Тем не менее прибыльность в нефтяной промышленности оставалась достаточно высокой, о чем, например, свидетельствует рост выручки Товарищества братьев Нобель: в 1914 г. — 121,2 млн руб., в 1915 г. — 160,1 и в 1916 г. — 228,7 млн руб.10 Об этом же говорит увеличение иностранных капиталовложений в отрасль в 1914–1916 г.11 Стоит отметить, что это повышение происходило на фоне общего понижательного тренда зарубежных инвестиций в экономику России.

   Катастрофическое положение с топливом стало во многом результатом структурного кризиса российской энергетики, вызванного прежде всего создавшимся в России уже к 1900 г. «нефтяным перекосом», когда широкое использование нефти в качестве топлива приводило к подавлению развития угольной промышленности в районах местного значения и означало непомерную зависимость российской экономики от состояния дел в нефтяной отрасли.

{85}

   Оценивая последствия этого дисбаланса, современный исследователь этого вопроса И.А. Дьяконова приводит слова одного зарубежного предпринимателя, до революции работавшего в российской горной промышленности, который говорил буквально следующее: «Не будет преувеличением сказать, что недостаток угля стал основной причиной крушения России в военном и прежде всего в экономическом отношении. Недостаток угля поднял цены на него. Вследствие этого все остальные цены автоматически рванули вверх, поскольку жизнь современного хозяйственного организма основывается на угле и зависит от него»12 .

   Февральская революция положила начало новому витку усиления государственного контроля за деятельностью предприятий. Путь выхода из сложившегося тяжелого экономического положения новая власть видела в дальнейшей централизации хозяйственного управления. В частности, Временное правительство сформировало Главный экономический комитет, сконцентрировавший широкую сеть снабженческих органов (в том числе и по распределению минерального топлива) в руках государства.

   Несмотря на принятые меры, новое правительство показало неспособность справиться с топливным и продовольственным кризисом. Характеризуя отношение иностранных предпринимателей к сложившейся ситуации, известный бакинский нефтепромышленник С.С. Тагианосов указывал: «Еще в конце лета 1917 года … нарастающее настроение не в пользу Временного правительства стало беспокоить промышленников, вследствие чего представители и владельцы отдельных фирм на местах, а в Центре — представители крупных банков стали переговариваться между собой о возможных переменах, устраивая совместные совещания и ища выход из создавшейся политической ситуации»13 . На этих совещаниях были приняты решения «в случае захвата власти большевиками — вывести валюту и ценности за границу — и оставить на местах и в центре своих ответственных служащих, которые могли бы принять ряд мер к возможному охранению имущества фирмы. Тогда же им за это охранение было намечено обещать выдачу вознаграждений после реставрации, так как считалось, что власть большевиков будет недолговечной»14 .

   Дальнейшее ухудшение экономической ситуации привело к тому, что в крупных промышленных центрах развернулось мощное забастовочное движение, возглавляемое лидерами рабочих организаций и большевиками.

{86}

   Так же, как и в 1905 г., логика стачечной борьбы привела к выдвижению лозунгов рабочего контроля на производстве, что иногда приводило к эксцессам. Так, характеризуя выступления на бакинских промыслах в августе — сентябре 1917 г., один из руководителей стачечного комитета С.М. Тер-Габриэлян писал: «Всячески старались сузить роль управляющего, часто спускали их в шахту, оставляли там, отпуская им хлеб и воду. Рабочие, производя эту операцию, прибавляли: “Сиди там, сукин сын!” Замечалось большое движение среди рабочих, большое количество рабочих было уволено. Тогда мы провели коллективные договора, и определенное положение мы этими договорами декретировали». Далее оценивая ситуацию в Баку в последующие два месяца, он отмечал: «Алеша (П.А. Джапаридзе15 — В.К.) писал договора и решил их опубликовать. Это было в октябре или ноябре 1917 года. В этот момент мы не могли выдвинуть лозунг “национализация”. Вместо этого был выдвинут лозунг “принудительное трестирование...”»16

   Приход большевиков к власти означал новый этап огосударствления в экономической политике. Еще в апреле 1917 г. лидер РСДРП В.И. Ленин декларирует позицию партии в отношении высокоразвитых синдицированных отраслей (нефтяной, сахарной и др.): «…наше предложение должно быть непосредственно практическим: вот эти уже созревшие синдикаты должны быть переданы в собственность государству. Если Советы хотят брать власть, то только для таких целей. Больше ее не для чего им брать…»17 Этот тезис был включен в материалы программы РСДРП18 .

   Накануне революции В.И. Ленин вновь подтверждает это требование. В вышедшей в сентябре 1917 г. брошюре «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» он пишет: «Национализация нефтяной промышленности возможна сразу и обязательна для революционно-демократического государства, особенно когда оно переживает величайший кризис, когда надо во что бы то ни стало сберегать народный труд и увеличивать производство топлива»19 .

   В первые дни социалистической революции большевики приняли ряд мер в этом направлении. «Декрет о земле» уничтожил частную собственность на землю и ее недра, создав основу для дальнейшего обобществления. Однако от тезиса первоочередного огосударствления отрасли большевикам пришлось отказаться вследствие того, что центры нефтяной промышленно-{87}сти находились на окраинах, и Советская власть в них была установлена не сразу20 .

   Не последнюю роль в изменении позиции большевиков сыграло и то обстоятельство, что национализация собственности иностранных нефтепромышленников могла привести к ухудшению и без того непростого международного положения еще неукрепившейся советской власти. Дело в том, что, как свидетельствует предшествующая мировая практика подобных обобществлений, национализация иностранного имущества, проводимая во время войны, означала в основном захват собственности стран-военных противников. Таким образом, национализация выглядела бы как враждебная мера по отношению, прежде всего, к Англии и Франци, имевших значительные интересы в российском нефтяном деле. О том, что опасения большевиков были не напрасными, говорит реакция западных государств на принятый 28 января 1918 г. декрет об аннулировании иностранных займов. В ноте дипломатических представителей союзных и нейтральных стран, в частности, говорилось, что они считают подобные декреты, «поскольку они касаются интересов иностранных подданных, как бы несуществующими». «Их правительства оставляют за собой право настоятельно потребовать удовлетворения и возмещения всего ущерба и всех убытков, причиненных …иностранным государствам и их подданным…»21

{88}

   Преждевременное выдвижение лозунга национализации могло препятствовать установлению Советской власти в нефтедобывающих районах. Политика большевиков в тот период заключалась в следующем: продолжать выдвижение максимальных требований по коллективным договорам с тем, чтобы усилить позиции рабочего контроля на нефтяных предприятиях для привлечения рабочих и среднего технического персонала на свою сторону в деле содействия в установлении Советской власти в Баку и Грозном.

   Так, в конце декабря 1917 г. правление Союза рабочих нефтяной промышленности Баку заявило, что «для сохранения завоеваний рабочих в экономической области, борьбы с безработицей и т.д. единственный выход — участие рабочих в организации общественного хозяйства, разрушенного войной, хищничеством и саботажем буржуазии, посредством регулирования и контроля над производством и потреблением»22 . Проводя на практике эту линию, рабочие и профсоюзные организации в Баку фактически поставили под контроль финансовую деятельность предприятий, выявили «целую систему грабежа со стороны нефтепромышленников», получавших по подложным чекам деньги с текущих счетов и расхищавших все, что можно на нефтепромыслах23 .

   В сложившейся обстановке экономического и политического кризиса тактика большевиков была успешной — к весне 1918 г. возникли реальные предпосылки для установления Советской власти в нефтедобывающих регионах. На повестку дня встали практические производственные вопросы, для решения которых правительство предприняло ряд шагов по организации управления нефтяной отраслью. Среди главных мер — учреждение 2 марта 1918 г. Нефтяного комиссариата, который возглавил опытный специалист по финансам И.Э. Гуковский, и введение 25 марта 1918 г. контроля над ценами на нефтепродукты24 .

   Казалось, учреждение организационных структур по управлению нефтяной отраслью и стремление государства получить контроль над торговлей нефтепродуктами стали решительным шагом на пути запланированного огосударствления нефтяной промышленности. Тем более, что после неоднократных рассмотрений в январе — феврале 1918 г. проекта национализации, 1 марта 1918 г. даже было принято постановление о порядке и способах осуществления национализации нефтяной отрасли25 .

{89}

   Однако обсуждение в ВСНХ вопроса национализации показало эволюцию взглядов центрального большевистского руководства в отношении сроков ее проведения. Ленин, полностью отказавшись от своего раннего тезиса об «обязательной и быстрой» национализации, стал склоняться на сторону тех, кто говорил о ее несвоевременности, мотивируя это тем, что «эта мера не только восстановит, но и еще более разрушит нефтяную промышленность»26 .

   Столкнувшись со значительными экономическими трудностями, с необходимостью бесперебойного топливного снабжения страны большевистское руководство стало склоняться к тому, чтобы не форсировать национализацию, а к делу восстановления отрасли привлечь иностранный капитал27 .

   В тезисах по установлению экономических отношений с Германией (15 мая 1918 г.) говорилось: «Насколько эти мероприятия, как огосударствление или национализация, которые более или менее последовательно проводились всеми нейтральными странами28 , являются временного характера, зависит от того, каким путем, т.е. насколько быстро и легко, будут сглажены хозяйственные последствия войны. Возобновление всемирно-торговых сношений есть необходимая предпосылка быстрого и полного излечения экономических ран, нанесенных войной. Восстановление экономического организма страны немыслимо без совместной работы с другими народами… Ни одна группа стран не имеет теперь возможности сама быстро и легко восстановить разрушенное после войны хозяйство, без взаимной широкой помощи. Россия, как нейтральная страна, не только имеет право, но и обязана в целях возобновления и восстановления своего народного хозяйства вновь установить экономические сношения с Центральными державами, продолжать и развивать их с союзниками»29 . В планах развития связей с США (12 мая 1918 г.) в программе международного сотрудничества, принятой 26 мая 1918 г. Первым Всероссийским съездом совнархозов, также поддерживалась заявленная в цитированных тезисах линия на улучшение экономических отношений с капиталистическими странами. Во всех этих документах проводилась ленинская идея о необходимости предоставления концессий (прежде всего, на добычу нефти) в деле восстановления народного хозяйства.

   Вместе с тем, на местах вопрос о национализации нефтяных предприятий (в том числе иностранных) считался делом решенным. Так, 16 марта {90}конференция большевиков в Баку выступила за ее скорейшее осуществление. Исходя из этого, образованный 25 апреля Бакинский СНК, опираясь на Центральный совет промыслово-заводских комиссий фирмы Нобель и Техническую комиссию для наблюдения за отраслью, определил в качестве важнейшей своей цели национализацию нефтяной промышленности, морского транспорта и т.п.

   Пытаясь преодолеть противоречия с центральной властью и желая обосновать необходимость скорейшей национализации, Бакинский СНК принимает решение послать в Москву одного из своих руководителей —Тер-Габриэляна. Представитель Баку, прибыв в столицу, долго и тщетно пытался убедить Ленина в ее необходимости: «Я ему все рассказал, часа три я рассказывал о том, что у нас вообще происходит. Он мне задает вопрос: а что вы думаете делать? Я говорю, что нужно объявить национализацию нефтяной промышленности. “Спасибо, — говорит, — мы уже донационализировались. А кто у нас будет работать?”...Бакинские рабочие. “А кто руководить-то будет?” ...Союз Бакинских инженеров. “А кто именно?” Да, разве вы знаете, — говорю — их фамилии. “Нет, — говорит, — этого нельзя”. Зовет И.Э. Гуковского...30 “Но что — как вы думаете, Исидор Эммануилович, насчет национализации...?” Боже упаси... “А что...?” Невозможно... Без разрешения вопроса о национализации вернуться не могу... В.И.Ленин дал записку А.И. Рыкову, председателю ВСНХ — посмотрите, какое настроение”. Поехал я к Алексею Ивановичу. “Нет, — говорит, — не можем, это значит погубить нефтяную промышленность... ”»31

   Тем временем в Баку происходит обострение экономической ситуации. Временные аресты нефтепромышленников (Лесснера, Ландау, Гукасова и др.) с целью добиться выплат в кассу Бакинского СНХ не позволяют решить стоящих перед местной властью финансовых проблем. В городе возникает тяжелейший продовольственный кризис. На митинге 10 мая 1918 г. рабочие принимают резолюцию, что если в недельный срок в город не будет доставлен хлеб, то власти должны назначить перевыборы Совета и разрешить свободный выезд нефтяников из Баку32 .

   Двумя днями позже Бакинский СНХ, заявив о саботаже нефтепромышленников, виновных в возникновении кризиса, поставил перед собой «непосредственную задачу» национализации нефтяной отрасли. В качестве первоочередной меры он выдвинул осуществление предварительного трестирования всех нефтяных предприятий. 22 мая Бакинский СНК поднимает {91}цены на нефть, повышает зарплату нефтяникам «до норм питерских» и издает декрет о национализации нефтяных недр (с сохранением аренды), опираясь на ленинский декрет о земле от 26 октября 1917 г.33

   Очевидно, что эти решения проистекали из предыдущих обещаний бакинской власти и не были согласованы с центром, который призывал к тому, чтобы повременить с национализаций. Правительство, исходя из негативного опыта предшествующих попыток обобществления и опасаясь государственным вмешательством нарушить налаженный вывоз нефти в центральные районы России, выступало за сохранение позиций крупного отечественного и иностранного предпринимательства.

   Пытаясь не допустить несвоевременной национализации, руководство в Москве приняло ряд организационных и экономических мер, нацеленных на улучшение положения в этом крупнейшем нефтедобывающем регионе и укрепление влияния центра.

   17 мая 1918 г. был упразднен Нефтяной комиссариат и учрежден Главный нефтяной комитет (ГНК), призванный контролировать и регулировать «всю <частную> нефтяную промышленность и торговлю нефтепродуктами». ГНК также получал право на управление нефтяными делами в общероссийском масштабе и должен был вести разработку и осуществление мероприятий, связанных с организацией государственного нефтяного хозяйства34 .

   Спустя три дня СНК РСФСР создал специальную Экономическую комиссию для помощи Баку35 , а 22 мая 1918 г. на основании ее доклада постановил ассигновать 100 млн руб. для вывоза нефти из Баку и расплаты с рабочими и принял решение немедленно отправить из Царицына в распоряжение Бакинского совдепа 10 тыс. пудов хлеба. Уже на следующий день информация об этом становится известной властям Баку, а 25 мая «Бакинский рабочий» печатает материал, в котором сообщает о решениях Совнаркома36 .

   Несмотря на эти действия центра, бакинские власти приняли решение о национализации нефтяной промышленности. Нам приходится специально подробно остановиться на этом эпизоде, поскольку в многочисленных исследованиях, рассматривающих этот вопрос37 , утвердилось мнение, что {92}преждевременность в проведении национализации нефтяной промышленности Баку во многом объясняется случайностью и непредвиденным стечением обстоятельств. Е.Д. Сафронов (его обобщения поддерживаются в большинстве работ) отмечает: «...Получилось так, что Бакинский Совнарком приступил к национализации нефтяной промышленности несколько ранее, чем это намечалось Совнаркомом РСФСР и ВСНХ. Это произошло в результате исключительной оторванности Баку от Москвы, неустойчивости телеграфной связи, которая осуществлялась через Царицын и Астрахань. Вследствие всех этих обстоятельств подробная информация о положении дел поступала из Баку в Москву и обратно с большим опозданием». Далее, конкретизируя свои выводы, он пишет о недоразумении, связанном с телеграммой Сталина, отправленной из Царицына 28 мая 1918 г., в которой говорилось, что национализация нефтяной промышленности утверждена центральным правительством38 . «В телеграмме не указывалось, что национализация утверждена СНК РСФСР на ближайшее будущее, и что декрета еще не издано. Приняв эту телеграмму за предписание, направленное в адрес Бакинского Совнаркома, бакинские большевики приступили к подготовке национализации. 1 июня 1918 г. Бакинский Совнарком издал декрет о национализации нефтяной промышленности»39 . Как представляется, подобное объяснение является вероятным, но не до конца обоснованным.

   Также мало проясняет вопрос и версия, предложенная современным российским исследователем А.А. Иголкиным. В главе, посвященной рассмотрению причин принятия декрета о национализации нефтяной промышленности, он пишет: «Обстоятельства, побудившие И. Сталина совершить этот шаг (отправку упомянутой телеграммы в Баку — В.К.), неизвестны… Можно {93}предположить иное объяснение событий: Сталин, посылая в Баку директивную телеграмму, действовал по тайному указанию Ленина, а все датированные маем 1918 г. многоречивые тексты Ленина, в которых теоретически обосновывалась невозможность национализации в ближайшее время, лишь хорошо отработанная акция прикрытия»40 . Высказывая такое предположение, А.А. Иголкин не приводит ни одного доказательства в пользу своей версии, если не считать аргументом то, что после принятия бакинского декрета между Лениным и Сталиным сохранились хорошие отношения41 .

   Выскажем свою версию, рассмотрев обстоятельства осуществления этой национализации. Их подробный анализ не только дает возможность определить направленность и характер событий, но и позволяет уяснить смысл дискуссии, ведущейся тогда в руководстве страны по вопросам экономического развития, взаимодействия с иностранным капиталом и т.п.

   Как отмечалось в стенограмме заседаний Азербайджанской группы содействия Истпарту ЦК ВКП(б) от 11 июля 1927 г., «...центр постоянно сдерживал Баксовнарком и национализация была проведена последним по особому настоянию тов. Степана Шаумяна на свой страх и риск»42 . Тем не менее в этом случае нельзя говорить о субъективном решении руководителя Бакинской коммуны, поскольку оно отвечало предыдущей политике всей бакинской администрации. Запущенный однажды, во времена борьбы за коллективные договора маховик принятия решения о национализации не мог остановиться. Решения о трестировании и усилении влияния рабочих контрольных органов вели к росту противодействия со стороны промышленников, который в свою очередь вызывал дальнейшее ужесточение позиций местных советских органов и заставлял их совершать более решительные шаги по пути социализации отрасли.

   Основанием к принятию окончательного решения о национализации бакинской нефтяной промышленности послужило вмешательство Сталина. В тот период Сталин, назначенный правительством ответственным за заготовку продовольствия, был фактически главным представителем Советской власти на юге России. Впоследствии участники бакинской национализации признавали его решающую роль в этих событиях: «…Нужно сказать, что если центр постановил сдерживать Совнарком, то это благодаря тов. Сталину. Сталин, сидя в Царицыне, дал распоряжение все захватить в свои руки. На этом основании нефтяная промышленность была национализирована»43 .

{94}

   Этот же факт подтверждается в письме Председателя Бакинского совета С.Г. Шаумяна, отправленном Ленину. «На основании письма и 2 телеграмм Сталина (выделено мной — В.К.) об утверждении национализации нефтяной промышленности нами был объявлен местный декрет с указанием необходимых мероприятий для предупреждения хищения и расстройства промышленности»44 . Подчеркнутые слова свидетельствуют, что Сталиным была послана в Баку отнюдь не одна краткая телеграмма, как это следует из работы Сафронова, что, на наш взгляд, исключает случайную неверную интерпретацию бакинскими властями сталинского сообщения.

   Кроме того, вовсе не случайно, что предметом главного разбирательства на заседаниях Главного нефтяного комитета по вопросу о «преждевременной» национализации становятся не только решения бакинских властей, но и, прежде всего, позиция Сталина45 . Так, в ходе выяснения обстоятельств дела И.Э. Гуковский отмечал, что Сталин, на основании сообщений которого была проведена национализация, «совершенно не являлся лицом, могущим распоряжаться в этой области»46 , а ответственный сотрудник ГНК С.В. Салько констатировал, что письмо Сталина, «будучи по форме информацией, по существу являлось предписанием...»47

   В Москве не сразу становится известно о декрете о национализации, принятом Баксовнаркомом, что, вероятнее всего, объяснялось стремлением Баку поставить центр перед свершившимся фактом. Лишь 11 июня 1918 г. из Астрахани на имя В.И. Ленина поступила телеграмма от губернского комиссара по военным делам Д. Соснина, в которой говорилось о публикации 2 июня бакинского декрета о национализации нефтяной промышленности. Это сообщение было неожиданным для Ленина, он сразу же попросил «немедленно» повторить телеграмму, — «...в депеше, очевидно, пропущен текст декрета о котором говорится»48 .

   Центр не поддержал действия бакинских властей. Главный нефтяной комитет на заседании от 14 июня 1918 г. постановил «считать неправильным и недопустимым объявление национализации», признав ее «несвоевременной». В Баку были направлены телеграммы с требованием при- остановить реализацию декрета. 18 июня 1918 г. В.И. Ленин сообщал С.Г. Шаумяну: «Декрета о национализации нефтяной промышленности пока не было. Предполагаем декретировать национализацию нефтяной про-{95}мышленности к концу навигации. Пока организуем государственную монополию торговли нефтепродуктами»49 .

   Однако, Бакинский Совнарком продолжал отстаивать свою позицию, выступая против задержки национализации. С.Г. Шаумян телеграфировал В.И. Ленину: «Такая политика непонятна для нас крайне вредна как я уже протестовал один раз и повторяю еще решительно протестую после того что уже сделано и сделано очень хорошо возврата быть не может Эти телеграммы (о задержке национализации — В.К.) приносят только дезорганизацию Прошу Вашего личного вмешательства для предупреждения тяжелых последствий для промышленности»50 . Телеграмма председателя Бакинского совнархоза Доссера от 20 июня 1918 г. уже фактически требовала от центра принятия декрета о национализации нефтяной промышленности: «Всякое промедление колебания в вопросе национализации поднимает надежду противников усилит их сопротивление легко повлечет забастовку технических сил со всеми тяжелыми последствиями тчк Изменение принятого курса невозможно просим немедленно издать декрет о национализации сообщите Баку телеграфно...»51

   В этот же день, уступив нажиму Баку, СНК РСФСР принял декрет о национализации нефтяной промышленности в масштабах всей страны. Все имущество нефтедобывающих и нефтеперерабатывающих предприятий объявлялось государственной собственностью. Вводилась государственная монополия на нефтяную торговлю, управление национализированными предприятиями передавалось Главному нефтяному комитету.

   В Баку с одобрением встретили решение центра, однако на этом разногласия между Главным нефтяным комитетом и бакинскими властями не были исчерпаны. ГНК, опираясь на ранее принятые центром решения, настаивал на отсрочке национализации нефтеналивного флота.

   Бакинские руководители, не желая отступать, жаловались в Москву в отношении заместителя председателя ГНК К.А. Махровского: «Теперь начинается такая же история с национализацией Каспийского флота телеграмма посланная сегодня Махровским обнаруживает неосведомленность и непонимание покорнейшая просьба вовремя приостановить что Вы не мешали работать»52 .

   И вновь в дело вмешался И.В. Сталин. В письме к С.Г. Шаумяну, отправленном 7 июля 1918 г., он давал указания без всякого согласования с центром: «В вопросе о национализации Каспийского флота можете дейст-{96}вовать решительно, не обращая внимания на телеграмму. Можете быть уверены, Совнарком будет с Вами»53 . Уверенность в этих самовольных действиях И.В. Сталину придавало усиление влияния фактора угрозы иностранной военной интервенции. В беседе с С.А. Шаумяном в этот период он особо отмечал отступление советских войск и подготовку англичанами в Баку «второго Мурманска»54 .

   В ходе разбирательства нового инцидента, коллегия ГНК даже была вынуждена выступить с заявлением в защиту К.А. Махровского, приняв на заседании 13 июл