Реферат: Чем это кажется, и рождается из очень многих знаний и стараний

© 2005

При использовании материала прошу давать ссылку на сайт www.ritorika.igro.ru


Глава 1.

Что такое публичная речь


Красноречие есть нечто такое, что дается труднее,

чем это кажется, и рождается из очень многих знаний и стараний.

Марк Туллий Цицерон


Вспомним знакомую ситуацию. Только что человек ярко и убедительно доказывал что-то своим собеседникам. Речь его лилась свободно, с гибкими интонациями, нуж­ные слова находились моментально и выстраивались в соответствующем порядке. Но вот оратора пригласили на трибуну или поднесли к нему микрофон, попросив повторить сказанное и продолжить разговор, то есть предложили произнести речь.

И картина резко изменилась. В лучшем случае это будет речь, несколько обесцвеченная интонационно и немного утяжеленная по синтаксической конструкции. Большей же частью изменение речевой ситуации повле­чет за собой явную скованность оратора и в выборе слов, и в жестах, и в мимике, и в голосовых модуля­циях. А главное — человек, только что свободно, или, как принято называть в лингвистике, спонтанно, творя­щий речь, переведенный в ситуацию необходимости выступать публично, начинает затрудняться в поисках слов, словосочетаний, предложений, мучиться и волно­ваться иногда вплоть до шокового состояния. Чаще всего это выражается знакомыми фразами: «Нет, нет! Я не буду выступать, я не готов!»

Чтобы понять причины названных затруднений и найти пути их скорейшего преодоления, выясним преж­де всего, что собой представляет произносимая с трибу­ны речь.


^ Монолог по форме, диалог по существу


Принято считать, что публичная речь — это моноло­гическая речь, которая в «Словаре лингвистических терминов» характеризуется как речь, обращенная преж­де всего к самому себе, не рассчитанная на словесную реакцию собеседника: «Монолог характеризуется более сложным синтаксическим построением и стремлением охватить более обширное тематическое содержание по сравнению с тем, которое характеризует обмен

репликами в диалоге».

Как это понять «речь, обращенная... к самому себе, не рассчитанная на словесную реакцию собеседника?» Такая речь, вероятно, возможна лишь в виде внутрен­ней речи, речи «про себя», которая является смысловым базисом речи внешней, т. е. «речи для других»1. Речь же в ее общепринятом смысле, речь звучащая всегда рас­считана на собеседника и на его реакцию, которая вы­ражается словами или проявляется в мимике, позе, жестах...

Человеческая речь по своей природе диалогична, ибо создана для общения: убеждения, побуждения, по­лучения или дачи информации, выражения отношения, выяснения истины. О преимущественной диалогичности речи свидетельствует вся накопленная человечеством мифология, это же подтверждается античными фило­софскими трактатами (см. «Диалоги» Платона).

В Древней Греции возник публичный монолог. Вы­ступления ораторов были построены по всем правилам искусства красноречия, и сегодня через тысячелетия мы ощущаем их силу, убедительность, теснейшую и постоянную связь говорящего со слушателями, реакцию на поведение толпы.

Публичная речь - монолог по форме, а по существу - диалог. И это создает оратору дополнительные трудно­сти. Если в диалоге реакция собеседника выражается


очень определенно, то при публичном выступлении о ней надо догадываться по поведению слушателей, их же­стам, репликам, выражению глаз. Это надо делать од­новременно с произнесением речи. И здесь вступает в строй другое затруднение — лингвистическое, или языковое. Необходимость «охватить более обширное те­матическое содержание» усложняет синтаксис монолога по сравнению с диалогом: предложения становятся конструктивно сложнее; соединение их в связный кусок текста многоступенчато; чтобы соблюсти структурно-стилистическое единство текста в целом, говорящий вынужден держать в поле внимания и конец и начало высказывания.


^ Речь произносимая, а не читаемая


Публичное выступление — устная форма речи. И чем более ей свойственны все характеристики живого раз­говора, тем сильнее ее воздействие на слушателей. В то же время это речь подготовленная, базой для нее, как правило, служит написанный текст.

Характерной особенностью публичной речи является то, что она происходит в ситуации живого общения, в то время как письменный монолог от нее отстранен. Отсюда проистекают специфические трудности для каждой из этих форм.

Другая отличительная особенность — это живая интонация разговорной речи, т. е. возможность в устном монологе выразить свое отношение к произносимому не только словами, но и тембрально-тоновой окраской голоса, системой логических ударений и пауз, мимикой, жестом.

В письменной речи, конечно, тоже чувствуется об­щая интонация сообщения, выраженная в порядке слов, выборе синтаксических конструкций, в оформлении их определенными знаками препинания. Однако те инто­национные нюансы, которые присущи устной речи, в письменной не могут быть выражены, и о них можно только догадываться. Кроме того, устная речь более свободна синтаксически, менее отягощена союзами и чаще использует вместо них бессоюзную, интонацион­ную связь слов, предложений и частей текста.

Очень интересные наблюдения в области устной

монологической речи сделаны советским лингвистом С. И. Бернштейном. «Самая типичная форма устной речи,— писал он,— это речь разговорная. Само собой разумеется, что переносить целиком в речь лекционную норму устной разговорной речи невозможно. Прежде всего устная разговорная речь есть речь диалогическая, а лекционная — монологическая...

Но как бы то ни было, мы создаем устную лекцию, нам приходится ориентировать ее на нормы разговорной речи...

Вот, скажем, вопрос об объеме фразы. Само собой разумеется, что в устной речи фраза должна быть более коротка, чем в речи письменной, и в обычной устной ре­чи так и происходит...

Но нужно отметить, что не следует пользоваться фразами одинакового объема. У меня есть пример лекции, где все фразы были почти одинакового объема, и лекция от этого была очень скучна. А между тем, если мы находим сперва длинную фразу, а непосред­ственно за ней идет короткая, то это создает известный эффект: сначала некоторое напряжение, а затем слуша­тели получают передышку.

Теперь непосредственно после вопроса об объеме фразы упомяну о громоздких конструкциях. Среди за­регистрированных мною примеров есть фразы, которые в письменной речи, может быть, совершенно приемлемы: читатель имеет возможность заглянуть назад, прочитать дважды ту или другую часть фразы или целую фразу и т. д. А в устной речи слушатель связан однократным восприятием, и тут лектору следовало бы думать не только об объеме фразы, но и о том, чтобы структура фразы была ясна и прозрачна...

Порядок слов лекционного текста часто бывает со­вершенно удовлетворителен с точки зрения письменной речи. Но ведь порядок слов теснейшим образом связан с интонацией. Когда мы читаем про себя какой-нибудь текст, то интонационные представления у нас приглуше­ны и интонационные дефекты не так заметны, а когда приходится интонировать, то диктор часто поставлен перед задачей неразрешимой...

Я должен теперь указать некоторые признаки, отли­чающие интонацию свободной речи от интонации чтения вслух. Это, прежде всего, относительно большая дроб­ность членения фразы. Фразы в устной речи вообще, и при том не только в разговорной, но и в лекционной речи, обычно расчленяются на периоды в 2—3 ударных слова. Но и тут важно избегать однообразия...

Паузы размещаются в устной речи более свободно, чем при чтении вслух, ставятся не по знакам препина­ния. Почему это происходит? Потому, что в устной речи отражается то членение, которое сопровождает процесс мысли у автора»2.

Сформулированные в этой статье теоретические по­ложения, практические советы полностью относятся к современному лектору, выступающему в массовой ау­дитории. Однако адресованы они были непосредственно радиолекторам. И здесь мы подходим вплотную к явле­нию, которое характерно для века научно-технической революции. Устная речь, вооруженная современными техническими средствами, решительно наступает на письменную, приобретая ее отличительные особенно­сти — способность фиксироваться, сохраняться и вос­производиться, и получая переднею важные преимуще­ства: моментальность передачи информации и гораздо более широкий диапазон действия. Люди часто стали говорить там, где раньше только писали, и главным образом от этого устная речь постоянно изменяется качественно, во многом приближаясь к книжной, про­исходит размывание ранее четко обозначенных границ между устной и письменной формами речи.

Языковед В. Г. Костомаров утверждает, что расши­рение зоны влияния устной речи в современной речевой жизни, постоянное функционирование книжных стилей в устной форме стимулировало, с одной стороны, про­никновение разговорных элементов в книжные стили, а с другой — массовое распространение книжных элемен­тов в разговорной речи.

Интересно отметить, что одно из самых главных пре­имуществ письменной речи — возможность ее перера­ботки, длительной проверки и переделки — в связи с внедрением звукозаписывающей аппаратуры во все сферы жизни также лишается своей исключительности. Устную речь, записанную на магнитную ленту, тоже можно править, изменять. Но все эти явления не отме­няют необходимости всегда иметь в виду главные отличительные особенности устной речи — ее ситуативность, непосредственную связь со слушателями, живую интонацию, сопровождаемую жестами и мимикой, окра­шенную всеми личностными особенностями говорящего. Любая стенограмма лекции, как бы точно она ни вос­производила выступление, всего лишь мертвая запись, не способная передать все богатство интонаций, непо­вторимость индивидуальности речи оратора. Стенограм­ма лекции напоминает живую, ярко прочитанную лек­цию не более, чем ноты напоминают сыгранную боль­шим мастером музыкальную пьесу.

Ираклий Андронников в своей книге «Я хочу рас­сказать вам...» в главе «Слово написанное и сказанное» пишет: «...Текст, прочитанный или заученный, а затем произнесенный наизусть,— это не тот текст, не те слова, не та структура речи, которые рождаются в непосред­ственной живой речи одновременно с мыслью. Ибо пи­сать — это не значит «говорить при помощи бумаги». Л говорить — не то же самое, что произносить вслух написанное. Это процессы, глубоко различные между собой»3.

Конечно, ни у кого не вызывает сомнений, что речь свободная, не скованная никакими бумажками гораздо более действенна. Однако здесь есть опасность уйти в сторону, потерять логический стержень, рассыпать струк­турно-композиционное единство всего текста. И, конечно, более всего такая опасность грозит молодому лектору, не имеющему большого опыта выступлений и теряюще­муся от самых малозначительных помех.

Вопрос этот не так прост, как кажется на первый взгляд. На всех стадиях своего становления как оратора разные лекторы используют различные формы подго­товки к выступлению. Многие только на первых порах пишут текст лекции целиком, а затем переходят к кон­спекту, тезисному плану, простому плану, плану с рабо­чими материалами и т. п. Другие, не доверяя памяти и не будучи очень уверенными в себе людьми, всю жизнь пишут текст лекции и кладут его на кафедру перед со­бой «для уверенности». Иные, наоборот, в молодости никогда не пользовались написанным текстом, выступа­ли без бумажек, «зажигаясь» в аудитории и вдохновенно импровизируя, а с годами, растеряв вместе с памятью и значительную часть своей самоуверенности, стали писать текст лекции целиком, да еще и заглядывать в него краем глаза во время выступления. В любом случае лектор должен говорить так, чтобы слушатели ощущали всю прелесть живой человеческой речи, кото­рая несомненно отличается от написанной, но вместе с тем построена по правилам ораторской речи.


Публичная лекция —

род ораторского искусства


Еще со времен античности различают 5 родов пуб­личного красноречия, или ораторского искусства: соци­ально-политическое, академическое, судебное, социаль­но-бытовое и церковно-богословское. Все эти роды пуб­личной речи являются подготовленным устным моно­логом.

Социально-политическое красноречие включает в себя политическую речь (выступление с определенной политической программой), митинговую речь (имеет своей целью мобилизацию масс, призыв к какому-то действию), агитационную речь (разновид­ность митинговой, отличающаяся масштабом и степенью эмоционального накала), доклады на социально-полити­ческие темы и различные отчетные доклады социально-политического характера.

Именно от социально-политического красноречия берет начало история развития ораторского искусства, получившая свою научную базу в Древней Греции V века до н. э. Здесь в Афинах, раздираемых общест­венными противоречиями в период становления демо­кратии, красноречие было сильнейшим орудием борьбы. Политический деятель должен был публично отстаивать свою точку зрения, убеждать народное собрание, чтобы повести его за собой. Лучшими представителями бле­стящей плеяды политических ораторов были Демосфен и Эсхин. Их спор «О венке» вошел в золотой фонд ора­торского искусства.

Развитие социально-политического красноречия в Древней Греции было столь бурным и плодотворным, что послужило базой для создания теории красноре­чия — риторики, в которой Аристотель впервые дал

И

научное обоснование ораторскому искусству, определив его назначение как «возможность находить возможные способы убеждения относительно каждого данного пред­мета».

В период македонского владычества политическое красноречие теряет свое значение и угасает вместе с гибелью демократии. Возрождается оно лишь в золотой век Римской рабовладельческой республики, когда на политической арене вновь сражаются лучшие ораторы — политические деятели Марк Фабий Квинтилиан, Марк Антоний и другие. Наиболее выдающейся личностью среди римских ораторов был Марк Туллий Цицерон (106—43 г. до н.э.). Он призывал учиться у Демосфена искусству публичной речи, считая, что искусством крас­норечия должен владеть каждый государственный деятель, чтобы доказывать выдвигаемые положения, (т. е. демонстрировать истинность приводимых фактов и аргументов), доставлять слушателям эстетическое удо­вольствие своей речью, воздействовать на волю и пове­дение масс, побуждать их к активной деятельности.

В средние века, во времена торжества официальной идеологии феодализма и догматов христианской церк­ви, боевое социально-политическое красноречие заме­няется церковно-богословским, задачей которого была лишь интерпретация догматов веры и библейских ле­генд. «Отцы веры», сами не верующие, убедить никого ни в чем не могли — они могли только внушать, поль­зуясь для этого всеми возможными внешними эффекта­ми. Естественно, и ораторский стиль предпочитался велеречивый, театральный, так как ни логике, ни истин­ным чувствам, ни тем более поискам истины в это мрач­ное время в публичной речи места не находилось.

В эпоху Возрождения социально-политическое крас­норечие бурным потоком вырывается из-под толщи сред­невековья и гремит в страстных речах Джона Булля и Уота Тайлера — руководителей крестьянских восстаний в Англии, Яна Гуса и Яна Жижки в Чехии...

В России социально-политическое красноречие до­стигает высокого развития в наиболее острые периоды общественной борьбы. Здесь возникла школа пролетар­ского политического красноречия в противовес демаго­гическому буржуазному политическому красноречию. В годы нарастания революционного подъема из рабочей среды выдвигаются подлинные пролетарские трибуны.

Петр Алексеев, Степан Халтурин, Иван Бабушкин, Петр Заломов.

Непревзойденным образцом революционной пропа­ганды стали речи В. И. Ленина.

От него пошла ленинская школа советского поли­тического красноречия, получившая свое блестящее во­площение в речах Я. М. Свердлова, Ф. Э. Дзержинского, С. М. Кирова, Г. К. Орджоникидзе, М. И. Калинина, А. В. Луначарского и многих других. Коммунистическая убежденность, непримиримость ко всему реакционному, страстная вера в торжество народного дела — вот основ­ные черты ораторского стиля, которые объединяют вы­дающихся ораторов ленинской школы и которые вообще присущи советскому социально-политическому красно­речию.

Прошли революционные битвы, окончилась граждан­ская война. Вчерашние солдаты стали хозяйственни­ками, дипломатами, торгпредами, организаторами кол­хозов, руководителями строек и предприятий. И на пе­редний край время выдвигает пропагандистов и агита­торов, убеждающих, разъясняющих, постепенно и тер­пеливо втягивающих массы трудящихся в строитель­ство новой жизни.

Многомиллионный советский народ жадно тянется к культуре, образованию. Нужно было научить массы людей не только писать и читать, но и хорошо, правильно высказывать свои мысли. «Самое трудное в агитацион­ной работе,— утверждал М. И. Калинин,— научить­ся говорить как следует. На первый взгляд кажется: что тут мудреного, ведь человек с двух лет начинает говорить! На самом деле это большое и трудное дело»4.

В 20-е годы появляется целая серия книг и пособий по культуре речи. В дальнейшем внимание к речевой культуре, в частности, к устному монологу, слабеет. Но в годы Великой Отечественной войны и в послевоенные годы, особенно начиная с 60-х годов, интерес к этим вопросам вспыхивает с новой силой, однако уже на новом уровне, с новыми требованиями, соответствую­щими эпохе научно-технической революции.

Теперь невозможно представить себе на трибуне оратора с театральными жестами, играющего обертонами своего голоса, рассказывающего притчи и ловко вы­руливающего от них к сути дела. В условиях предельной насыщенности информацией «цветы ораторского красно­речия» и «хитроумные словесные бои» ни у кого не вы­зывают интереса. Не популярны сейчас пафос и торже­ственная патетика. Деловые и напряженные будни вы­двинули оратора немногословного, дорожащего своим и чужим временем, делового, но с чувством юмора, эмо­ционального, но с эмоциями, как бы зажатыми внутри, не выпускаемыми на простор. Убеждает он не эмоциями, а фактами, логикой.

По сравнению с бурной эпохой революции, граждан­ской войны снизился накал страстей в митинговых и агитационных речах. Однако, как только, пришла на нашу землю беда — грянула Великая Отечественная война, опять митинговая и агитаторская речь зазвенела металлом в речах агитаторов, политруков, общественных деятелей.

Так, лаконично, с громадным внутренним накалом звучат строки из «Памятки десантнику», подготовленной политотделом 18-й армии, когда в 1943 г. готовились к штурму Новороссийска: «Товарищ коммунист!.. Ты должен в бой вступать первым, а выходить из боя по­следним. Ты призван на фронт воспитывать красноар­мейскую массу. Но во всякую минуту ты должен уметь взять в руки винтовку и личным примером показать, что коммунист умеет не только благородно жить, но и достойно умереть»5.

Вспомним вступительное слово А. Н. Толстого на антифашистском митинге работников искусств и литера­туры в ноябре 1942 года:

«Дорогие товарищи! Славно великое прошлое наше­го классического искусства, славен и двадцатипятилет­ний путь усилий советского искусства сказать новое сло­во о новом человеке в новых условиях его общественно­го бытия.

Плохо ли, хорошо ли мы, советские художники, поэты, артисты, композиторы, живописцы, выполнили нашу за­дачу,— налицо явление огромного исторического значе­ния: советское искусство стало народным искусством, многомиллионный народ внимает ему.

Октябрь дал народу молот, чтобы ковать свое счастье, и серп, чтобы пожинать плоды его. Октябрь дал народу его искусство. Но не сразу и не легким путем пришло оно к тому, чтобы стать народным. Но, став народным искус­ством, оно вступило на великий путь.

Казалось бы, по примеру прежних войн, грохот пу­шек должен был заглушить голос поэтов, искусство во время войны должно понизить свое качество, упростить­ся, а то и замолчать. Нет! Воюющий советский народ находит в себе все больше и больше нравственных сил в кровавой и упорной борьбе с армиями пещерных лю­дей, организованных фашизмом, все настоятельнее тре­бует от своего искусства больших слов о большой прав­де, о большом добре. Советское искусство в дни войны становится голосом героической души народа!»6.

Какой накал страсти и какая суровая сдержанность! Враг у самых ворот Москвы, и каждый гражданин своей Родины, истинный сын Отечества становится пламенным агитатором за мобилизацию всех сил на борьбу с фа­шистским агрессором.

В общественной жизни мы часто используем различ­ные виды социально-бытового красноречия, к которым относятся юбилейная речь, поминальная речь и застольные речи, или тосты. К сожалению, искусство социально-бытового красноречия у нас в значительной мере утеряно, однако русское ораторское искусство на­копило за свою историю немало высоких его образцов. Вспомним «Слово на юбилее А. Фадеева» А. Т. Твар­довского:

«Я хочу напомнить вам широко известные, много раз цитировавшиеся заключительные строки романа «Раз­гром», где речь идет о том, как тяжелое, скорбное чув­ство главного героя в связи с гибелью товарищей сменяется, под впечатлением картины мирной трудовой жизни, иным чувством:

«Левинсон обвел молчаливым, влажным еще взгля­дом это просторное небо и землю, сулившую хлеб и от­дых, этих далеких людей на току, которых он должен бу­дет сделать вскоре такими же своими, близкими людьми, какими были те восемнадцать, что молча еха­ли следом,— и перестал плакать. Нужно было жить и исполнять свои обязанности».

Сейчас я говорю не о том, что эти глубокой поэтичес­кой силы строки явились как бы формулой новой жиз­ненной морали, формулой этики поведения борца в суро­вой борьбе за будущее родного народа и всего челове­чества, принципиально новым философским решением старого вопроса о смысле жизни.

Эти строки очень знаменательны, по-моему, для все­го в целом художнического облика Александра Фадеева.

«Надо было жить и выполнять свои обязанности».

Талант — это обязанность, и это определение тем вер­нее, чем больший талант перед нами. Не «дар случай­ный», не то, чем ты можешь располагать по своей прихо­ти или капризу, а то, что как бы только доверено тебе для дела и за что ты несешь ответственность перед наро­дом.

Талант Фадеева — явление, принадлежащее исклю­чительно советской эпохе,— характерен именно этими чертами.

Фадеева-художника всегда отличала отчетливая, сознательная идейная направленность его творений.

Он открыто предназначает свое горячее, убежденное слово осознанным целям борьбы народа.

Он всегда как бы вместе со своим читателем решает общую задачу, в которой они жизненно, кровно, глубоко заинтересованы, и только берет на себя в деле ведущую роль...

«Разгром» и «Молодая гвардия», как и известные нам части «Последнего из удэге», не могли быть не на­писаны Фадеевым, они явились прежде всего из этой личной, страстной потребности художника высказать нам то, что он знает о жизни и людях нашей эпохи.

Откуда берется эта потребность?

Из особого личного знания жизни, которое художник не может утаить от людей, поскольку он заинтересован в их судьбах, поскольку он внутренне обязан к этому. Это — знание участника борьбы и вожака в своем лаге­ре, больше рядовых отвечающего за исход борьбы, за достижение ее конечной цели.

Форма в искусстве рождается из потребности содер­жания, но подчиняется известным закономерностям са­мого искусства, выработанным классическими тради­циями.

И не удивительно, что произведения А. Фадеева так глубоко прижились, что уже составляют как бы часть духовной природы нашего общества, часть нас самих...

Позвольте же мне, вместе с вами, читателями всех поколений, выразить нашему другу, нашему ровеснику, любимому писателю А. А. Фадееву горячую нашу приз­нательность. И пожелать ему новых свершений, достой­ных его большого благородного таланта»7.

Сам стиль этой юбилейной речи — выразитель духа нашего времени, нашей эпохи: нет привычного и обяза­тельного для классических юбилейных речей витиеватого обращения, а так называемый «зачин» превращен в ве­ликолепную литературную иллюстрацию; перечисление качеств юбиляра органически переплетается с мыслями о назначении литературы и роли писателя в советском об­ществе. Конечно, такие речи должны заранее готовиться, но произноситься как экспромт.

Судебное красноречие сейчас в значитель­ной мере утратило свое общественное значение. Заме­тим, что прокурорская и адвокатская речи разделяются жанрово-стилистически: прокурорская речь исполнена пафоса обличения, осуждения. Речь же адвоката всегда была больше рассчитана на эмоции слушателей.

В истории русской общественной мысли определен­ную роль сыграли церковные проповеди и соборные речи, которые входят в род богословского красно­речия.

Остановимся на таком роде красноречия, которое по­лучило широкое и не совсем правомерное название академическое. По классификации, данной профес­сором Г. 3. Апресяном, в него входят лекция вузовская (цикловая, курсовая и единовременная), научный док­лад, научное обозрение и сообщение8.

Оставим в стороне вузовские лекции, научные докла­ды и сообщения, чтобы они не увели нас в сторону от основной задачи книги, и уделим главное внимание н а-у ч н о-п опулярной лекции, с которой выступают лекторы общества «Знание», а также лекторы-студенты, для которых в основном и написана эта книга.


ГЛАВА 2

Оратор—аудитория

Между слушателями и

преподавателем... образуется необходимо

магнетическая связь, с обеих сторон деятельная...

А. И. Герцен


Ряд особенностей лекции определяется ее назначе­нием, характером материала, составом аудитории, лич­ностными и речевыми качествами оратора. Поговорим о них.

Лекция одновременно решает две основные задачи: сообщение новых знаний, расширяющих культурный, научный и общественно-политический кругозор слушате­лей, и формирование на их основе мировоззрения, об­щественного сознания, идейно-нравственных принципов поведения.

Сообщение знаний более направлено на логическое мышление слушателей и опирается в основном на ра­циональное начало в лекции, на строгость и последова­тельность системы аргументов; однако новые знания значительно лучше усваиваются слушателями, если они преподносятся ярко, заинтересованно. Формировать же мировоззрение, воздействовать на умы и чувства слу­шателей без эмоций, страстной увлеченности и убежден­ности лектора просто невозможно. «...Без «человеческих эмоций»,— подчеркивал В. И. Ленин,— никогда не бы­вало, нет и быть не может, человеческого искания истины»9.

Эмоциональное и рациональное начала заложены в самой человеческой природе, в языке, во всем окруже­нии. И когда мы размышляем над подбором языковых средств для выражения своих мыслей, мы имеем в виду оба этих плана. И когда будем отбирать документы, факты, аргументы для доказательства выдвигаемых положений, мы будем думать не только о воздействии на умы наших слушателей, но и искать путь к их сердцам через эмоциональные каналы. И здесь громадную роль играет общая культурная и эмоциональная подготов­ленность лектора, его, если хотите, педагогические и ак­терские данные, в какой-то мере необходимые не толь­ко лектору, но и вообще любому человеку, который ра­ботает с массами, воспитывает людей, убеждает их.


^ Общие требования к лектору


А. П. Чехов в рассказе «Скучная история» очень яр­ко представил весь комплекс трудностей публичной ре­чи и умений, которые позволяют оратору их преодоле­вать: «Чтобы читать хорошо, то есть нескучно и с поль­зой для слушателей, нужно, кроме таланта, иметь еще сноровку и опыт, нужно обладать самым ясным пред­ставлением о своих силах, о том, кому читаешь, и о том, что составляет предмет твоей речи. Кроме того, надо быть человеком себе на уме, следить зорко и ни на одну секунду не терять поля зрения.

Хороший дирижер, передавая мысль композитора, делает сразу двадцать дел: читает партитуру, машет палочкой, следит за певцом, делает движение в сторо­ну то барабана, то валторны и проч. То же самое и я, когда читаю. Предо мною полтораста лиц, не похожих одно на другое, и триста глаз, глядящих мне прямо в лицо. Цель моя — победить эту многоголовую гидру. Если я каждую минуту, пока читаю, имею ясное пред­ставление о степени ее внимания и о силе разумения, то она в моей власти. Другой мой противник сидит во мне самом. Это — бесконечное разнообразие форм, яв­лений и законов и множество ими обусловленных своих и чужих мыслей. Каждую минуту я должен иметь лов­кость выхватывать из этого громадного материала са­мое важное и нужное и так же быстро, как течет моя речь, облекать свою мысль в такую форму, которая бы­ла бы доступна разумению гидры и возбуждала бы ее внимание, причем надо зорко следить, чтобы мысли пе­редавались не по мере их накопления, а в известном по­рядке, необходимом для правильной компоновки карти­ны, какую я хочу нарисовать. Далее я стараюсь, чтобы речь моя была литературна, определения кратки и точны, фраза возможно проста и красива. Каждую ми­нуту я должен осаживать себя и помнить, что в моем распоряжении имеются только час и сорок минут. Од­ним словом, работы немало. В одно и то же время при­ходится изображать из себя и ученого, и педагога, и оратора, и плохо дело, если оратор победит в вас пе­дагога и ученого или наоборот»10.

Основные требования к оратору определяются зада­чами, которые перед ним стоят: сообщение знаний, формирование мировоззрения, воспитание масс. Для того чтобы решать эти задачи, лектор прежде всего должен отлично знать предмет своей лекции, быть ши­роко эрудированным в этой области и, конечно же, образованным и политически грамотным человеком. Главным, ведущим всегда остается содержание лекции, ее высокая идейность, научность, информативность, ак­туальность и органическая связь с действительностью, жизнью народа. Каким бы высоким уровнем искусства красноречия ни обладал лектор, как бы ни заворажи­вал его голос слушателей, но если он недостаточно ком­петентен в вопросах, которые излагает, или недоста­точно убежден в том, в чем пытается убедить собрав­шихся, все его старания напрасны — ему не поверят, за ним не пойдут.

Содержание, идейная направленность лекции — главное, но от формы его отрывать нельзя. «Можно научиться технике говоренья,— подчеркивал А. В. Лу­начарский,— но оратор, который не имеет, что сказать, конечно, нуль...

Там, где имеется великолепный передаточный аппа­рат, но нечего передавать, дело, конечно, дрянь. Это ясно. Но и где имеется великолепный запас того, что передать, но нет передаточного аппарата, этого запаса идей для других как будто и не существует. Обе эти стороны очень значительны»11.

Содержание высказывания — очень широкое понятие, и в книге общего характера мы остановимся на этой проблеме лишь с точки зрения методики подготовки вы­ступления и произнесения его в аудитории.

Лектор не достигнет желаемого эффекта от своего выступления, если он не знает законов общения с аудиторией, помогающих вести слушателей за собой, а не идти у них на поводу.

Что же, спросите, вы, теперь еще и психологию и пе­дагогику изучать, чтобы читать лекции?

Определенные закономерности и психологии, и пе­дагогики, связанные с вопросами управления аудитори­ей, конечно, знать надо, так же, как надо знать и пра­вила логики, которые помогают выбрать наиболее ра­циональную композицию лекции, создать стройную, непротиворечивую систему аргументов, умозаключений и выводов. Путь здесь один: постоянное самосовершен­ствование, повышение уровня общей и речевой культу­ры, обогащение знаниями. Известная формула «Поэтами рождаются, ораторами становятся» в сжатой форме выражает мысль о необходимости постоянного самосо­вершенствования. Оно и понятно: как же может учить других человек, не обладающий сам достаточной куль­турой, эрудицией, высокой партийной принципиаль­ностью, т. е. всем тем комплексом качеств, которыми он должен обладать как воспитатель масс.

Нет сомнения, что ораторский дар в разной степени свойствен разным людям, но это означает лишь, что каждому желающему научиться хорошо говорить с три­буны понадобится разное время для овладения этим искусством. Давно стал классическим пример с Демос­феном, который сам сделал себя прекраснейшим орато­ром, громадными усилиями превозмогая природные речевые недостатки. Многие менее известные примеры говорят о том, что почти каждый нормальный человек, умеющий мыслить, может научиться и хорошо говорить. Важно лишь осознать эту необходимость, знать свои особенности и возможности, уметь критически их оце­нивать и постоянно работать над собой.

Иногда, пытаясь доказать, что обучать монологиче­скому высказыванию невозможно и не нужно, так как это природный дар, приводят в пример так называемых «стихийных ораторов». Несомненно, как во всяком искусстве, в ораторском искусстве есть люди, талант­ливые от природы и развившие в себе этот дар. Но исключения только подтверждают правило, сформули­рованное Демокритом: «Ни искусство, ни мудрость не могут быть достигнуты, если им не учиться». Ведь все самодеятельные ораторы у кого-нибудь учились. Обла­дая высоко развитыми специальными лингвистическими способностями, особенно такой способностью, как ре­чевой слух12, самобытные ораторы, постоянно развивая эти качества путем наблюдений и упражнений, часто достигали высочайшей степени совершенства.

Совершенствование лекторского мастерства— процесс бесконечный и более всего зависящий от активной тре­нировки: чтобы научиться выступать, надо делать это. Та видимая легкость, с которой выступают в любой ау­дитории замечательные ораторы, есть результат их громадного повседневного труда. Так, когда А. В. Лу­начарского спросили, когда же он успел подготовиться к лекции, которую он прочел неожиданно, он ответил: «Я готовился к ней всю жизнь». Постоянно учась, со­вершенствуясь, лектор старается во многом подражать выдающимся мастерам, брать с них пример. Это, конеч­но, верный путь, однако следует помнить, что манеру, стиль ораторской речи нельзя слепо копировать, тем более если этот ораторский стиль противоречит вашим индивидуальным особенностям.

Еще Квинтилиан считал, что каждый оратор должен исходить из особенностей своего характера и темпера­мента и не подражать ораторам, манера которых чуж­да его личности.


^ Образ оратора и речевой стиль


Всегда ли мы знаем свои речевые особенности, мо­жем объективно их анализировать и оценивать? Чтобы получить возможность для изучения своих индивидуаль­ных речевых особенностей, рассмотрим некоторые обоб­щенные типы ораторов.

Остановимся сначала на типе оратора, т. е. на том противнике, который «сидит во мне самом», по выраже­нию А. П. Чехова. Почему противник, а может быть, союзник?

Чтобы ответить на этот вопрос, следует разобраться с понятием «тип оратора», уяснить для себя более ши­рокое понятие — индивидуальный речевой тип человека. Само это понятие в науке пока не полу­чило объяснения, хотя немало ученых обращают вни­мание на индивидуальные качества речи, связанные с темпераментом, особенностями нервной системы инди­видуума, типом его мышления.

Еще в I в. до н. э. римский политический деятель Марк Туллий Цицерон выделил три типа, или три рода, ораторов: «Речь бывает трех родов: иные отличались в каком-нибудь отдельном роде, но очень мало кто во всех трех одинаково, как мы того ищем. Были ораторы, так сказать, велеречивые, обладавшие одинаково ве­личавой важностью мыслей и великолепием слов, сильные, разнообразные, обильные, важные, способные и готовые волновать и увлекать души, причем одни достигали этого речью резкой, суровой, грубой, неза­вершенной и незакругленной,