Реферат: Сергей Довлатов. Заповедник

Сергей Довлатов.

Заповедник


МОЕЙ ЖЕНЕ. КОТОРАЯ БЫЛА ПРАВА


В двенадцать подъехали к Луге. Остановились на вокзальной площади.

Девушка-экскурсовод сменила возвышенный тон на более земной:

-- Там налево есть одно местечко...

Мой сосед заинтересованно приподнялся:

-- В смысле -- уборная?

Всю дорогу он изводил меня: "Отбеливающее средство из шести букв?..

Вымирающее парнокопытное?.. Австрийский горнолыжник?.."

Туристы вышли на залитую светом площадь. Водитель захлопнул дверцу и

присел на корточки у радиатора.

Вокзал... Грязноватое желтое здание с колоннами, часы, обесцвеченные

солнцем дрожащие неоновые буквы...

Я пересек вестибюль с газетным киоском и массивными цементными урнами.

Интуитивно выявил буфет.

-- Через официанта, -- вяло произнесла буфетчица. На пологой груди ее

болтался штопор.

Я сел у двери. Через минуту появился официант с громадными войлочными

бакенбардами.

-- Что вам угодно?

-- Мне угодно, -- говорю, -- чтобы все были доброжелательны, скромны и

любезны.

Официант, пресыщенный разнообразием жизни, молчал.

-- Мне угодно сто граммов водки, пиво и два бутерброда.

-- С чем?

-- С колбасой, наверное...

Я достал папиросы, закурил. Безобразно дрожали руки. "Стакан бы не

выронить..." А тут еще рядом уселись две интеллигентные старухи. Вроде бы из

нашего автобуса.

Официант принес графинчик, бутылку и две конфеты.

-- Бутерброды кончились, -- проговорил он с фальшивым трагизмом.

Я расплатился. Поднял и тут же опустил стакан. Руки тряслись, как у

эпилептика. Старухи брезгливо меня рассматривали. Я попытался улыбнуться:

-- Взгляните на меня с любовью!

Старухи вздрогнули и пересели. Я услышал невнятные критические

междометия.

Черт с ними, думаю. Обхватил стакан двумя руками, выпил. Потом с

шуршанием развернул конфету.

Стало немного легче. Зарождался обманчивый душевный подъем. Я сунул

бутылку пива в карман. Затем поднялся, чуть не опрокинув стул. Вернее,

дюралевое кресло. Старухи продолжали испуганно меня разглядывать.

Я вышел на площадь. Ограда сквера была завешена покоробившимися

фанерными щитами. Диаграммы сулили в недалеком будущем горы мяса, шерсти,

яиц и прочих интимностей.

Мужчины курили возле автобуса.Женщины шумно рассаживались.

Девушка-экскурсовод ела мороженое в тени. Я шагнул к ней:

-- Давайте познакомимся.

-- Аврора, -- сказала она, протягивая липкую руку.

-- А я, -- говорю, -- танкер Дербент. Девушка не обиделась.

-- Над моим именем все смеются. Я привыкла... Что с вами? Вы красный!

-- Уверяю вас, это только снаружи. Внутри я -- конституционный

демократ.

-- Нет, правда, вам худо?

-- Пью много... Хотите пива?

-- Зачем вы пьете? -- спросила она. Что я мог ответить?

-- Это секрет, -- говорю, -- маленькая тайна...

-- Решили поработать в заповеднике?

-- Вот именно.

-- Я сразу поняла.

-- Разве я похож на филолога?

-- Вас провожал Митрофанов. Чрезвычайно эрудированный пушкинист. Вы

хорошо его знаете?

-- Хорошо, -- говорю, -- с плохой стороны...

-- Как это?

-- Не придавайте значения.

-- Прочтите Гордина, Щеголева, Цявловскую... Воспоминания Керн... И

какую-нибудь популярную брошюру о вреде алкоголя.

-- Знаете, я столько читал о вреде алкоголя! Решил навсегда бросить...

читать.

-- С вами невозможно разговаривать... Шофер поглядел в нашу сторону.

Экскурсанты расселись.

Аврора доела мороженое, вытерла пальцы.

-- Летом, -- сказала она, -- в заповеднике довольно хорошо платят.

Митрофанов зарабатывает около двухсот рублей.

-- И это на двести рублей больше, чем он стоит.

-- А вы еще и злой!

-- Будешь злым, -- говорю. Шофер просигналил дважды.

-- Едем, -- сказала Аврора.

В львовском автобусе было тесно. Коленкоровые сиденья накалились.

Желтью занавески усиливали ощущение духоты.

Я перелистывал "Дневники" Алексея Вульфа. О Пушкине говорилось

дружелюбно, иногда снисходительно. Вот она, пагубная для зрения близость.

Всем ясно, что у гениев должны быть знакомые. Но кто поверит, что его

знакомый -- гений?!.

Я задремал. Невнятно доносились какие-то лишние сведения о матери

Рылеева...

Разбудили меня уже во Пскове. Вновь оштукатуренные стены кремля

наводили тоску. Над центральной аркой дизайнеры укрепили безобразную,

прибалтийского вида, кованую эмблему. Кремль напоминал громадных размеров

макет.

В одном из флигелей находилось местное бюро путешествий. Аврора

заверила какие-то бумаги и нас повезли в "Геру" -- самый фешенебельный

местный ресторан.

Я колебался -- добавлять или не добавлять? Добавишь -- завтра будет

совсем плохо. Есть не хотелось... Я вышел на бульвар. Тяжело и низко шумели

липы. Я давно убедился: стоит задуматься, и тотчас вспоминаешь что-нибудь

грустное. Например, последний разговор с женой...

-- Даже твоя любовь к словам, безумная, нездоровая, патологическая

любовь, -- фальшива. Это -- лишь попытка оправдания жизни, которую ты

ведешь. А ведешь ты образ жизни знаменитого литератора, не имея для этого

самых минимальных предпосылок... С твоими пороками нужно быть как минимум

Хемингуэем...

-- Ты действительно считаешь его хорошим писателем? Может быть, и Джек

Лондон хороший писатель?

-- Боже мой! При чем тут Джек Лондон?! У меня единственные сапоги в

ломбарде... Я все могу простить. И бедность меня не пугает... Все, кроме

предательства!

-- Что ты имеешь в виду?

-- Твое вечное пьянство. Твое... даже не хочу говорить... Нельзя быть

художником за счет другого человека... Это подло! Ты столько говоришь о

благородстве! А сам -- холодный, жестокий, изворотливый человек...

-- Не забывай, что я двадцать лет пишу рассказы.

-- Ты хочешь написать великую книгу? Это удается одному из сотни

миллионов!

-- Ну и что? В духовном отношении Такая неудавшаяся попытка равна самой

великой книге. Если хочешь, нравственно она даже выше. Поскольку исключает

вознаграждение...

-- Это слова. Бесконечные красивые слова... Надоело... У меня есть

ребенок, за которого я отвечаю...

-- У меня тоже есть ребенок.

-- Которого ты месяцами игнорируешь. Мы для тебя -- чужие...

(В разговоре с женщиной есть один болезненный момент. Ты приводишь

факты, доводы, аргументы. Ты взываешь к логике и здравому смыслу. И

неожиданно обнаруживаешь, что ей противен сам звук твоего голоса...)

-- Умышленно, -- говорю, -- я зла не делал...

Я опустился на пологую скамейку. Вынул ручку и блокнот. Через минуту

записал:


Любимая, я в Пушкинских Горах,

Здесь без тебя -- уныние и скука,

Брожу по заповеднику, как сука.

И душу мне терзает жуткий страх...


И так далее.

Мои стихи несколько опережали действительность. До Пушкинских Гор

оставалось километров сто.

Я зашел в хозяйственную лавку. Приобрел конверт с изображением

Магеллана. Спросил зачем-то:

-- Вы не знаете, при чем тут Магеллан? Продавец задумчиво ответил:

-- Может, умер... Или героя дали...

Наклеил марку, запечатал, опустил... В шесть мы подъехали к зданию

туристской базы. До этого были холмы, река, просторный горизонт с неровной

кромкой леса. В общем, русский пейзаж без излишеств. Те обыденные его

приметы, которые вызывают необъяснимо горькое чувство.

Это чувство всегда казалось мне подозрительным. Вообще страсть к

неодушевленным предметам раздражает меня... (Я мысленно раскрыл записную

книжку.) Есть что-то ущербное в нумизматах, филателистах, заядлых

путешественниках, любителях кактусов и аквариумных рыб. Мне чуждо сонное

долготерпение рыбака, безрезультатная немотивированная храбрость альпиниста,

горделивая уверенность владельца королевского пуделя...

Говорят, евреи равнодушны к природе. Так звучит один из упреков в адрес

еврейской нации. Своей, мол, природы у евреев нет, а к чужой они равнодушны.

Что ж, может быть, и так. Очевидно, во мне сказывается примесь еврейской

крови...

Короче, не люблю я восторженных созерцателей. И не очень доверяю их

восторгам. Я думаю, любовь к березам торжествует за счет любви к человеку. И

развивается как суррогат патриотизма...

Я согласен, больную, парализованную мать острее жалеешь и любишь.

Однако любоваться ее страданиями, выражать их эстетически -- низость...

Ладно...

Подъехали к туристской базе. Какой-то идиот построил ее на расстоянии

четырех километров от ближайшего водоема. Пруды, озера, речка знаменитая, а

база -- на солнцепеке. Правда, есть номера с душевыми кабинами... Изредка --

горячая вода...

Заходим в экскурсионное бюро. Сидит такая дама, мечта отставника.

Аврора сунула ей путевой лист. Расписалась, получила обеденные талоны для

группы. Что-то шепнула этой пышной блондинке, которая сразу же взглянула на

меня. Взгляд содержал неуступчивый беглый интерес, деловую озабоченность и

легкую тревогу. Она даже как-то выпрямилась. Резче зашуршали бумаги.

-- Вы не знакомы? -- спросила Аврора. Я подошел ближе.

-- Хочу поработать в заповеднике.

-- Люди нужны, -- сказала блондинка.

В конце этой реплики заметно ощущалось многоточие. То есть нужны именно

хорошие, квалифицированные специалисты. А случайные, мол, люди -- не

требуются...

-- Экспозицию знаете? -- спросила блондинка и неожиданно представилась:

-- Галина Александровна.

-- Я был здесь раза три.

-- Этого мало.

-- Согласен. Вот и приехал снова...

-- Нужно как следует подготовиться. Проштудировать, методичку. В жизни

Пушкина еще так много неисследованного... Кое-что изменилось с прошлого

года...

-- В жизни Пушкина? -- удивился я.

-- Извините, -- перебила Аврора, -- меня туристы ждут. Желаю удачи...

Она исчезла -- юная, живая, полноценная. Завтра я услышу в одной из

комнат музея ее чистый девичий голос:

"...Вдумайтесь, товарищи!.. "Я вас любил так искренне, так нежно..."

Миру крепостнических отношений противопоставил Александр Сергеевич этот

вдохновенный гимн бескорыстия..."

-- Не в жизни Пушкина, -- раздраженно сказала блондинка, -- а в

экспозиции музея. Например, сняли портрет Ганнибала.

-- Почему?

-- Какой-то деятель утверждает, что это не Ганнибал. Ордена, видите ли,

не соответствуют. Якобы это генерал Захомельский.

-- Кто же это на самом деле?

-- И на самом деле -- Закомельский.

-- Почему же он такой черный?

-- С азиатами воевал, на юге. Там жара. Вот он и загорел. Да и краски

темнеют от времени.

-- Значит, правильно, что сняли?

-- Да какая разница -- Ганнибал, Закомельский... Туристы желают видеть

Ганнибала. Они за это деньги платят. На фига им Закомельский?! Вот наш

директор и повесил Ганнибала... Точнее, Закомельского под видом Ганнибала. А

какому-то деятелю не понравилось... Простите, вы женаты?

Галина Александровна произнесла эту фразу внезапно и, я бы сказал --

застенчиво.

-- Разведен, -- говорю, -- а что?

-- Наши девушки интересуются.

-- Какие девушки?

-- Их сейчас нет. Бухгалтер, методист, экскурсоводы...

-- Почему же они мной интересуются?

-- Они не вами. Они всеми интересуются. У нас тут много одиноких. Парни

разъехались... Кого наши девушки видят? Туристов? А что туристы? Хорошо,

если у них восьмидневка. Из Ленинграда так на сутки приезжают. Или на

трое... А вы надолго?

-- До осени. Если все будет хорошо.

-- Где вы остановились? Хотите, я позвоню в гостиницу? У нас их две,

хорошая и плохая. Вы какую предпочитаете?

-- Тут, -- говорю, -- надо подумать.

-- Хорошая -- дороже, -- объяснила Галя.

-- Ладно, -- сказал я, -- денег все равно нет... Она сразу же куда-то

позвонила. Долго кого-то уговаривала. Наконец вопрос был решен. Где-то

записали мою фамилию.

-- Я вас провожу.

Давно я не был объектом такой интенсивной женской заботы. В дальнейшем

она будет проявляться еще настойчивее. И даже перерастет в нажим.

Вначале я относил это за счет моей потускневшей индивидуальности. Затем

убедился, насколько огромен дефицит мужского пола в этих краях. Кривоногий

местный тракторист с локонами вокзальной шлюхи был окружен назойливыми

румяными поклонницами.

-- Умираю, пива! -- вяло говорил он. И девушки бежали за пивом... Галя

заперла дверь экскурсионного бюро. Мы направились через лес в сторону

поселка.

-- Вы любите Пушкина? -- неожиданно спросила она,

Что-то во мне дрогнуло, но я ответил:

-- Люблю... "Медного всадника", прозу...

-- А стихи?

-- Поздние стихи очень люблю.

-- А ранние?

-- Ранние тоже люблю, -- сдался я.

-- Тут все живет и дышит Пушкиным, -- сказала Галя, -- буквально каждая

веточка, каждая травинка. Так и ждешь, что он выйдет сейчас из-за

поворота... Цилиндр, крылатка, знакомый профиль...

Между тем из-за поворота вышел Леня Гурьянов, бывший университетский

стукач.

-- Борька, хрен моржовый, -- дико заорал он, -- ты ли это?!

Я отозвался с неожиданным радушием. Еще один подонок застал меня

врасплох. Вечно не успеваю сосредоточиться...

-- Я знал, что ты приедешь, -- не унимался Гурьянов... Впоследствии мне

рассказали такую историю. Была тут в начале сезона пьянка. Чья-то свадьба

или день рождения. Присутствовал местный сотрудник госбезопасности.

Заговорили обо мне. Кто-то из общих знакомых сказал:

-- Он в Таллинне. Ему возразили:

-- Нет, уже год, как в Ленинграде.

-- А я слышал, что в Риге у Красильникова... Следовали новые и новые

версии. Чекист сосредоточенно поедал тушеную утку. Затем приподнял голову и

коротко высказался:

-- Есть данные -- собирается в Пушкинские Горы...

-- Меня ждут, -- сказал Гурьянов, как будто я его удерживал,

Он посмотрел на Галю:

,-- А ты похорошела. Никак зубы вставила? Карманы его тяжело

оттопыривались.

-- Вот засранец! -- неожиданно произнесла Галина. И через минуту: --

Как хорошо, что Пушкин этого не видит.

-- Да, -- сказал я, -- это неплохо.

Первый этаж гостиницы "Дружба" занимали три учреждения. Гастроном,

парикмахерская и ресторан "Лукоморье". Надо бы, думаю, Галину пригласить за

все ее услуги. Денег я захватил ничтожно мало. Один размашистый жест грозил

катастрофой.

Я промолчал.

Мы подошли к барьеру, за которым сидела женщина-администратор. Галя

меня представила. Женщина протянула увесистый ключ с номером 231.

-- А завтра подыщите комнату, -- сказала Галина, -- можно в поселке...

Можно на Ворониче, только это дорого... Можно в одной из ближайших деревень:

Савкино, Гайки...

-- Спасибо, -- говорю, -- выручили.

-- Ну, я пошла.

Фраза оканчивалась едва уловимым вопросительным знаком: "Ну, я

пошла?.."

-- Проводить вас?

-- Я живу в микрорайоне, -- таинственно реагировала девушка.

Затем -- отчетливо и внятно, чересчур отчетливо и внятно:

-- Провожать не обязательно... И не думайте, что я такая...

Она удалилась, гордо кивнув администратору. Я поднялся на второй этаж и

отпер дверь. Кровать была аккуратно застелена. Репродуктор издавал

прерывистые звуки. На перекладине распахнутого стенного шкафа болтались

вешалки.

В этой комнате, в этой узенькой лодке, я отплывал к неведомым берегам

самостоятельной холостяцкой жизни.

Я принял душ, смывая щекотливый осадок Галиных хлопот, налет автобусной

влажной тесноты, коросту многодневного застолья.

Настроение заметно улучшилось. Холодный душ подействовал как резкий

окрик.

Я вытерся, натянул гимнастические брюки и закурил.

В коридоре раздавался стук шагов. Где-то звучала музыка. Под окнами

шумели грузовики и бесчисленные мопеды.

Я улегся поверх одеяла, раскрыл серый томик Виктора Лихоносова. Решил

наконец выяснить, что это за деревенская проза? Обзавестись своего рода

путеводителем...

Читая, я незаметно уснул. Проснулся в два ночи. Предутренний летний

сумрак заливал комнату. Уже можно было сосчитать листья фикуса на окне.

Я решил спокойно все обдумать. Попытаться рассеять ощущение катастрофы,

тупика.

Жизнь расстилалась вокруг необозримым минным полем. Я находился в

центре. Следовало разбить это поле на участки и браться за дело. Разорвать

цепь драматических обстоятельств. Проанализировать ощущение краха. Изучить

каждый фактор в отдельности.

Человек двадцать лет пишет рассказы. Убежден, что с некоторыми

основаниями взялся за перо. Люди, которым он доверяет, готовы это

засвидетельствовать.

Тебя не публикуют, не издают. Не принимают в свою компанию. В свою

бандитскую шайку. Но разве об этом ты мечтал, бормоча первые строчки?

Ты добиваешься справедливости? Успокойся, этот фрукт здесь не растет.

Несколько сияющих истин должны были изменить мир к лучшему, а что произошло

в действительности?..

У тебя есть десяток читателей. Дай Бог, чтобы их стало еще меньше...

Тебе не платят -- вот что скверно. Деньги -- это свобода, пространство,

капризы... Имея деньги, так легко переносить нищету...

Учись зарабатывать их, не лицемеря. Иди работать грузчиком, пиши

ночами. Мандельштам говорил, люди сохранят все, что им нужно. Вот и пиши...

У тебя есть к этому способности -- могло и не быть. Пиши, создай

шедевр. Вызови душевное потрясение у читателя. У одного-единственного живого

человека... Задача на всю жизнь.

А если не получится? Что ж, ты сам говорил, в моральном отношении

неудавшаяся попытка еще благороднее. Хотя бы потому, что не

вознаграждается...

Пиши, раз уж взялся, тащи этот груз. Чем он весомее, тем легче...

Тебя угнетают долги? У кого их не было?! Не огорчайся. Ведь это

единственное, что по-настоящему связывает тебя с людьми...

Оглядываясь, ты видишь руины? Этого можно было ожидать. Кто живет в

мире слов, тот не ладит с вещами.

Ты завидуешь любому, кто называет себя писателем. Кто может, вытащив

удостоверение, документально это засвидетельствовать.

Но что же пишут твои современники? У писателя Волина ты обнаружил:

"...Мне стало предельно ясно..." И на той же странице:

"...С беспредельной ясностью Ким ощутил..." Слово перевернуто вверх

ногами. Из него высыпалось содержимое. Вернее, содержимого не оказалось.

Слова громоздились неосязаемые, как тень от пустой бутылки...

Ах, не о том, не о том зашла речь!.. Как надоели вечные твои уловки!..

Жить невозможно. Надо либо жить, либо писать. Либо слово, либо дело. Но

твое дело -- слово. А всякое Дело с заглавной буквы тебе ненавистно. Вокруг

него -- зона мертвого пространства. Там гибнет все, что мешает делу. Там

гибнут надежды, иллюзии, воспоминания. Там царит убогий, непререкаемый,

однозначный материализм...

И снова -- не то, не то...

Во что ты превратил свою жену? Она была простодушной, кокетливой,

любила веселиться. Ты сделал ее ревнивой, подозрительной и нервной. Ее

неизменная фраза: "Что ты хочешь этим сказать?" -- памятник твоей

изворотливости...

Твои безобразия достигали курьезов. Помнишь, как ты вернулся около

четырех ночи и стал расшнуровывать ботинки. Жена проснулась и застонала:

-- Господи, куда в такую рань?!.

-- Действительно, рановато, рановато, -- пробормотал ты.

А потом быстро разделся и лег... Да что тут говорить...

Утро. Шаги, заглушаемые алой ковровой дорожкой. Внезапное прерывистое

бормотание репродуктора. Плеск воды за стеной. Грузовики под окнами.

Неожиданный отдаленный крик петуха...

В детстве лето было озвучено'гудками паровозов. Пригородные дачи...

Запах вокзальной гари и нагретого песка... Настольный теннис под ветками...

Тугой и звонкий стук мяча... Танцы на веранде (старший брат доверил тебе

заводить патефон)... Глеб Романов... Ру-жена Сикора... "Эта песня за два

сольди, за два гроша...", "Я тобою в Бухаресте грезил наяву...".

Выжженный солнцем пляж... Жесткая осока... Длинные трусы и следы

резинок на икрах... Набившийся в сандалии песок...

В дверь постучали:

-- К телефону!

-- Это недоразумение, -- говорю.

-- Вы -- Али ханов?

Меня проводили в комнату сестры-хозяйки. Я взял трубку.

-- Вы спали? -- поинтересовалась Галина.

Я горячо возразил.

Я давно заметил, что на этот вопрос люди реагируют с излишней

горячностью. Задайте человеку вопрос: "Бывают ли у тебя запои?" -- и человек

спокойно ответит -- нет. А может быть, охотно согласится. Зато вопрос "Ты

спал?" большинство переживает чуть ли не как оскорбление. Как попытку

уличить человека в злодействе...

-- Я договорилась насчет комнаты.

-- Вот спасибо.

-- В деревне Сосново. Пять минут от турбазы. Отдельный вход.

-- Это главное.

-- Хозяин, правда, выпивает,,.

-- Еще один козырь.

-- Запомните фамилию -- Сорокин. Михаил Ива-ныч... Пойдете через

турбазу вдоль оврага. С горы уже деревню видно. Четвертый дом... А может,

пятый. Да вы найдете. Там свалка рядом...

-- Спасибо, милая. Тон резко изменился.

-- Какая я вам милая?! Ох, умираю... Милая... Скажите пожалуйста...

Милую нашел...

В дальнейшем я не раз изумлялся этим мгновенным Галиным преображениям.

Живое участие, радушие и простота сменялись крикливыми интонациями

оскорбленного целомудрия. Нормальная речь -- визгливым провинциальным

говором...

-- И не подумайте чего-нибудь такого!

-- Такого -- никогда. И еще раз -- спасибо... Я отправился на турбазу.

На этот раз здесь было людно. Вокруг стояли разноцветные автомашины.

Группами и поодиночке бродили туристы в курортных шапочках. У газетного

киоска выстроилась очередь. Из распахнутых окон столовой доносился звон

посуды и визг металлических табуреток. Здесь же резвилось несколько

упитанных дворняг.

На каждом шагу я видел изображения Пушкина. Даже возле таинственной

кирпичной будочки с надписью "Огнеопасно!". Сходство исчерпывалось

бакенбардами. Размеры их варьировались произвольно. Я давно заметил: у наших

художников имеются любимые объекты, где нет предела размаху и вдохновению.

Это в первую очередь -- борода Карла Маркса и лоб Ильича...

Репродуктор был включен на полную мощность:

-- Внимание! Говорит радиоузел пушкиногорской туристской базы.

Объявляем порядок дня на сегодня...

Я зашел в экскурсионное бюро. Галину осаждали туристы. Она махнула

рукой, чтобы я подождал.

Я взял с полки брошюру "Жемчужина Крыма". Достал сигареты.

Экскурсоводы, получив какие-то бумаги, удалялись. За ними к автобусам

бежали туристы. Несколько "диких" семейств жаждало присоединиться к группам.

Ими занималась высокая худенькая девушка.

Ко мне застенчиво приблизился мужчина в тирольской шляпе:

-- Извините, могу я задать вопрос?

-- Слушаю вас.

-- Это дали?

-- То есть?

-- Я спрашиваю, это дали? -- тиролец увлек меня к распахнутому окну.

-- В каком смысле?

-- В прямом. Я хотел бы знать, это дали или не дали? Если не дали, так

и скажите.

-- Не понимаю.

Мужчина слегка покраснел и начал торопливо объяснять:

-- У меня была открытка... Я -- филокартист...

-- Кто?

-- Филокартист. Собираю открытки... Филос -- любовь, картос...

-- Ясно.

-- У меня есть цветная открытка -- "Псковские дали". И вот я оказался

здесь. Мне хочется спросить -- это дали?

-- В общем-то, дали, -- говорю.

-- Типично псковские?

-- Не без этого. Мужчина, сияя, отошел... Миновал час пик. Бюро

опустело.

-- С каждым летом наплыв туристов увеличивается, -- пояснила Галина.

И затем, немного возвысив голос:

-- Исполнилось пророчество; "Не зарастет священная тропа!.."'

Не зарастет, думаю. Где уж ей, бедной, зарасти. Ее давно вытоптали

эскадроны туристов...

-- По утрам здесь жуткий бардак, -- сказала Галина.

Я снова подивился неожиданному разнообразию ее лексики.

Галя познакомила меня с инструктором бюро -- Людмилой. Ее гладкими

ножками я буду тайно любоваться до конца сезона. Люда вела себя ровно и

приветливо. Это объяснялось наличием жениха. Ее не уродовала постоянная

готовность к возмущенному отпору. Пока что жених находился в тюрьме...

Затем появилась некрасивая женщина лет тридцати -- методист. Звали ее

Марианна Петровна. У Марианны было запущенное лицо без дефектов и неуловимо

плохая фигура.

Я объяснил цель моего приезда. Скептически улыбаясь, она пригласила

меня в отдельный кабинет.

Искаженная цитата, у Пушкина -- "народная тропа".

-- Вы любите Пушкина?

Я испытал глухое раздражение.

-- Люблю.

Так, думаю, и разлюбить недолго.

-- А можно спросить -- за что?

Я поймал на себе иронический взгляд. Очевидно, любовь к Пушкину была

здесь самой ходовой валютой. А вдруг, мол, я -- фальшивомонетчик...

-- То есть как? -- спрашиваю.

-- За что вы любите Пушкина?

-- Давайте, -- не выдержал я, -- прекратим этот идиотский экзамен. Я

окончил среднюю школу. Потом -- университет. (Тут я немного преувеличил.

Меня выгнали с третьего курса.) Кое-что прочел. В общем, разбираюсь... Да и

претендую всего лишь на роль экскурсовода...

К счастью, мой резкий тон остался незамеченным. Как я позднее убедился,

элементарная грубость здесь сходила легче, чем воображаемый апломб...

-- И все-таки? -- Марианна ждала ответа. Причем того ответа, который ей

был заранее известен.

-- Ладно, -- говорю, -- попробую... Что ж, слушайте. Пушкин -- наш

запоздалый Ренессанс. Как для Веймара -- Гете. Они приняли на себя то, что

Запад усвоил в XV-XVII веках. Пушкин нашел выражение социальных мотивов в

характерной для Ренессанса форме трагедии. Он и Гете жили как бы в

нескольких эпохах. "Вертер" -- дань сентиментализму. "Кавказский пленник" --

типично байроническая вещь. Но "Фауст", допустим, это уже елизаветинцы. А

"Маленькие трагедии" естественно продолжают один из жанров Ренессанса.

Такова же и лирика Пушкина. И если она горька, то не в духе Байрона, а в

духе, мне кажется, шекспировских сонетов... Доступно излагаю?

-- При чем тут Гете? -- спросила Марианна. -- И при чем тут Ренессанс?

-- Ни при чем! -- окончательно взбесился я. -- Гете совершенно ни при

чем! А Ренессансом звали лошадь Дон Кихота. Который тоже ни при чем! И я

тут, очевидно, ни при чем!..

-- Успокойтесь, -- прошептала Марианна, -- какой вы нервный... Я только

спросила: "За что вы любите Пушкина?.."

-- Любить публично -- скотство! -- заорал я. -- Есть особый термин в

сексопатологии...

Дрожащей рукой она протянула мне стакан воды. Я отодвинул его.

-- Вы-то сами любили кого-нибудь? Когда-нибудь?!..

Не стоило этого говорить. Сейчас она зарыдает и крикнет:

"Мне тридцать четыре года, и я -- одинокая девушка!.."

-- Пушкин -- наша гордость! -- выговорила она. -- Это не только великий

поэт, но и великий гражданин...

По-видимому, это и был заведомо готовый ответ на ее дурацкий вопрос.

Только и всего, думаю?

-- Ознакомьтесь с методичкой. А вот -- список книг. Они имеются в

читальном зале. И доложите Галине Александровне, что собеседование прошло

успешно...

Мне стало неловко.

-- Спасибо, -- говорю, -- простите, что был невоздержан.

Я свернул методичку и положил в карман.

-- Аккуратнее, у нас всего три экземпляра.

Я вытащил методичку и попытался ее разгладить.

-- И еще, -- Марианна понизила голос, -- вы спросили о любви...

-- Это вы спросили о любви.

-- Нет, это вы спросили о любви... Насколько я понимаю, вас интересует,

замужем ли я? Так вот, я -- замужем!

-- Вы лишили меня последней надежды, -- сказал я уходя.

В коридоре Галина познакомила меня с экскурсоводом Натзллой. Снова --

неожиданная вспышка заинтересован ности:

-- Будете у нас работать?

-- Попытаюсь.

-- Сигареты у вас есть?

Мы вышли на крыльцо.

Натэлла приехала из Москвы, движимая романтическими, вернее --

авантюрными целями. По образованию -- инженер-физик, работает школьной

учительницей. Решила провести здесь трехмесячный отпуск. Жалеет, что

приехала. В заповеднике -- толчея. Экскурсоводы и методисты -- психи.

Туристы -- свиньи и невежды. Все обожают Пушкина. И свою любовь к Пушкину. И

любовь к своей любви. Единственный порядочный человек -- Марков...

-- Кто такой Марков?

-- Фотограф. Законченный пропойца. Я вас познакомлю. Он научил меня

пить "Агдам". Это нечто фантастическое! Он и вас научит...

-- Премного благодарен. Но боюсь, что в этом деле я и сам -- профессор.

-- Давайте как-нибудь поддадим! Прямо на лоне...

-- Условились.

-- А вы человек опасный.

-- То есть?

-- Я это сразу почувствовала. Вы жутко опасный человек.

-- В нетрезвом состоянии?

-- Я говорю не о том.

-- Не понял.

-- Полюбить такого, как вы, -- опасно. И Натэлла почти болезненно

толкнула меня коленом... Господи, думаю, здесь все ненормальные. Даже те,

которые считают ненормальными всех остальных...

-- Выпейте "Агдама", -- говорю, -- и успокойтесь. Я хочу отдохнуть и

поработать. Опасности для вас не представляю...

-- Это мы еще посмотрим, -- истерически расхохоталась Натэлла.

Затем она кокетливо взмахнула холщовым мешком с изображением Джеймса

Бонда и удалилась.

Я направился в Сосново. Дорога тянулась к вершине холма, огибая унылое

поле. По краям его бесформенными грудами темнели валуны. Слева зиял поросший

кустами овраг. Спускаясь под гору, я увидел несколько изб, окруженных

березами. В стороне бродили одноцветные коровы, плоские, как театральные

декорации. Грязные овцы с декадентскими физиономиями вяло щипали траву. Над

крышами летали галки.

Я шел по деревне, надеясь кого-то встретить. Некрашеные серые дома

выглядели убого. Колья покосившихся изгородей были увенчаны глиняными

сосудами. В накрытых полиэтиленом загонах суетились цыплята. Нервной

мультипликационной походкой выступали куры. Звонко тявкали лохматые

приземистые собаки.

Я пересек деревню, вернулся. Помедлил возле одного из домов. Хлопнула

дверь, и на крыльце появился мужчина в застиранной железнодорожной

гимнастерке,

Я поинтересовался, как найти Сорокина.

-- Толик меня зовут, -- сказал он.

Я представился и еще раз объяснил, что мне нужен Сорокин.

-- А где он живет? -- спросил Толик.

-- В деревне Сосново.

-- Так это Сосново и есть.

-- Я знаю. Как же мне его найти?

-- Тимоху, что ли, Сорокина?

-- Его зовут Михал Иваныч.

-- Тимоха помер год назад. Замерз поддавши...

-- Мне бы Сорокина разыскать.

-- Видно, мало поддал. А то бы выжил...

-- Мне бы Сорокина...

-- Не Мишку случайно?

-- Его зовут Михал Иваныч.

-- Так это Мишка и есть. Долихи зять. Знаете Долиху, криво повязанную?

-- Я приезжий.

-- Не с Опочки?

-- Из Ленинграда.

-- А, знаю, слышал...

-- Так как бы Михал Иваныча разыскать?

-- Мишку-то?

-- Вот именно.

Толик откровенно и деловито помочился с крыльца, Затем приоткрыл дверь

и скомандовал:

-- Але! Раздолбай Иваныч! К тебе пришли. И, подмигнув, добавил:

-- С милиции, за алиментами... Тотчас высунулась багровая рожа, щедро

украшенная синими глазами:

-- Это... Кому?.. Вы насчет ружья?

-- Мне говорили, у вас сдается комната. На лице Михал Иваныча

выразилось сильнейшее замешательство. Впоследствии я убедился, что это --

его обычная реакция на любое, самое безобидное заявление.

-- Комнату?.. Это... Зачем?

-- Я работаю в заповеднике. Хочу снять комнату. Временно. До осени.

Есть у вас лишняя комната?

-- Дом-то маткин. На мать записан. А матка во Пскове. У ей ноги

распухши...

-- То есть, вы комнату не сдаете?

-- Прошлый год евреи жили. Худого не скажу, люди культурные... Ни тебе

политуры, ни одеколона... А только -- белое, красное и пиво... Лично я

евреев уважаю.

-- Они Христа распяли, -- вмешался Толик.

-- Так это когда было! -- закричал Михал Иваныч. -- Это еще до

революции было...

-- Комнату, -- говорю, -- сдаете или нет?

-- Проводи человека, -- распорядился Толик, застегивая ширинку.

Мы шли втроем по деревенской улице. У изгороди стояла тетка в мужском

пиджаке с орденом Красной Звезды на лацкане.

-- Зин, одолжи пятерочку! -- выкрикнул Михал Иваныч.

Тетка отмахнулась.

-- Угоришь с вина... Слыхал, постановление вышло? Всех алкашей повесить

на тросу!..

-- Куда?! -- расхохотался Михал Иваныч, -- Железа не хватит. Всей нашей

металлургии придет хана...

Потом добавил:

-- Вот курва старая. Ты у меня еще дров попросишь... Я в лесничестве

работаю -- дружбист!

-- Кто? -- не понял я.

-- Бензопила у меня... "Дружба"... Хуяк -- и червонец в кармане.

-- Дружбист, -- ворчала тетка, -- с винищем дружишь... До смерти не

опейся...

-- Трудно, -- как будто даже посетовал Михал Иваныч.

Это был широкоплечий, статный человек. Даже рваная, грязная одежда не

могла его по-настоящему изуродовать. Бурое лицо, худые мощные ключицы под

распахнутой сорочкой, упругий, четкий шаг... Я невольно им любовался...

Дом Михал Иваныча производил страшное впечатление. На фоне облаков

чернела покосившаяся антенна. Крыша местами провалилась, оголив неровные

темные балки. Стены были небрежно обиты фанерой. Треснувшие стекла --

заклеены газетной бумагой. Из бесчисленных щелей торчала грязная пакля.

В комнате хозяина стоял запах прокисшей еды. Над столом я увидел

цветной портрет Мао из "Огонька". Рядом широко улыбался Гагарин. В раковине

с черными кругами отбитой эмали плавали макароны. Ходики стояли. Утюг,

заменявший гирю, касался пола.

Две кошки геральдического вида -- угольно-черная и розовато-белая --

жеманно фланировали по столу, огибая тарелки. Хозяин шуганул их

подвернувшимся валенком. Звякнули осколки. Кошки с безумным ревом перелетели

в темный угол.

Соседняя комната выглядела еще безобразнее. Середина потолка угрожающе

нависала. Две металлические кровати были завалены тряпьем и смердящими

овчинами. Повсюду белели окурки и яичная скорлупа.

Откровенно говоря, я немного растерялся. Сказать бы честно: "Мне это не

подходит..." Но, очевидно, я все-таки интеллигент. И я произнес нечто

лирическое:

-- Окна выходят на юг?

-- На самый, самый юг, -- поддакнул Толик. За окном я увидел

полуразрушенную баню.

-- Главное, -- сказал я, -- вход отдельный.

-- Ход отдельный, -- согласился Михал Иваныч, -- только заколоченный.

-- А, -- говорю, -- жаль.

-- Эйн момент, -- сказал хозяин, разбежался и вышиб дверь ногой.

-- Сколько платить?

-- А нисколько.

-- То есть, как? -- спрашиваю.

-- А вот так. Неси шесть бутылок отравы, и площадь за тобой.

-- Нельзя ли договориться более конкретно? Скажем, двадцать рублей вас

устраивает? Хозяин задумался:

-- Это сколько будет?

-- Я же говорю -- двадцать рублей.

-- А если на кир перевести? По рупь четыре?

-- Девятнадцать бутылок "Розового крепкого". Пачка "Беломора". Два

коробка спичек, -- отчеканил Толик.

-- И два рубля -- подъемных, -- уточнил Михал Иваныч.

Я вынул