Реферат: Нью-йоркские приключения

НЬЮ-ЙОРКСКИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ


В иллюминатор светит чужое солнце. На летном поле вокруг нашего Ту-154 стоят люди с автомата­ми в руках — израильская служба безопасности «Сох­нут». Ничего себе прием. Интересно, почему австрий­цы разрешили им встречать эмигрантов из Советского Союза еще в Вене? Впрочем, ничто так не объеди­няло тогда разные страны, как общая неприязнь к Советам.

Время, кажется, остановилось — минуты похожи на вечность. Нужны ли мы тут кому-нибудь? Навер­ное, все-таки нужны, раз автоматчики дежурят. На­конец дверь открывается, и в салон входит молодой

Господа, добро пожаловать в свободный запад­ ный мир. Меня зовут Володя. Я ваш ведущий на ближайшие три дня. Сейчас быстро выходим из самолета и следуем в автобусы. На личные нужды вам отводится пять минут. Вопросы есть?

А почему автоматчики у самолета?

Дополнительная охрана. На случай возможных провокаций, здесь действуют арабские террористы.

В здании аэропорта я отправился с детьми в туа­лет, где и состоялось мое первое знакомство с «за­границей». Голубой кафель, стерильная чистота, пах-


нет лосьонами, человек подает салфетки — платить не надо. Я был просто потрясен: как это не по-на­шему, не по-советски — никакого дурного запаха.

Автобус везет нас по городу. За окном — прекрас­ная Вена, с ее парками, каналами, историческими па­мятниками, воспетая столькими поэтами и музыкан­тами, увековеченная бессмертными вальсами Штрауса.

Господа,— раздается в мегафон голос нашего
ведущего,— мы проезжаем центральную часть горо­
да. Обратите внимание на собор святого Стефана —
главную архитектурную достопримечательность сто­
лицы. Основан еще в XII веке.

А метро в Вене есть?

Метро есть тоже.

Скажите, пожалуйста, а эти дома государствен­
ные?

Господа, за границей ничего государственного
нет, кроме некоторых дорог, некоторых школ и не­
которых больниц. Даже вот тот большой многоэтаж­
ный дпм принадлежит частной компании.

Через распахнутые ворота автобусы въезжают на территорию старинного замка, Уже неплохо, хоть раз в жизни уподоблюсь европейским королям и увижу замок изнутри. Однако внутренние помещения двор­ца, который отвели нам под пристанище, оказались не столь респектабельными, как представлялось. Вну­три замок больше походил на госпиталь: палаты на шесть-восемь человек, кафель, никакой лишней ме­бели. Ничего примечательного, кроме радиодинами­ков, предназначенных, как нам объяснили, для пере­дачи различных объявлений.

Нас разместили в проходной комнате, и всю ночь через нее ходила туда-сюда бухарская семья, чело­век из двенадцати, в основном — орава детей; они


и сопели, и скулили, и по десять раз в туалет бега­ли — в общем, в первую ночь они дали жару, ус­нуть мы не могли.

Утром услышали по радио первое объявление:

— Господа, приглашаем всех на завтрак в глав­ный корпус. Главный корпус находится...

Выходим на воздух и первое, что видим,— высо­кие мрачные стены, окружающие замок, и там, на­верху, по периметру, ходят два охранника. Ощуще­ние не из приятных. Будто в тюрьме оказались. Называется, прибыли в свободную страну.

Перед завтраком я изловил ведущего:

Володя, можно ли нам будет Вену посмотреть?

Исключено. В связи с демонстрациями протес­
та у нас есть указание в город вас не вывозить. По
крайней мере, в ближайшие два-три дня.

Завтрак эмигрантам накрыли в огромном зале, по­садив всех за один длинный стол. Еда была превос­ходной: сметана, яйца, сливки, пирожные, кофе... По­ка мы ели и восхищались пищей, нам раздали анкеты: кто куда едет, у кого какие родственники.

Мы написали, что едем в Нью-Йорк. Это имело свои специфические последствия. Перед обедом у вхо­да в столовую уже производилась сортировка:

— Господа, кто едет в Израиль — ваши столы справа. Кто направляется не в Израиль — столы

слева.

Казалось, какая разница, кто куда едет — в Аме­рику, Австралию, в Страну Обетованную,— важно, что все мы вырвались из лап советской системы. ан нет, пища на столах для будущих израильтян была и обильнее, и вкуснее, и даже красивее, чем еда для прочих. Так мы получили первый урок политаги-тации.


После обеда всех- разделили по группам. С каж­дым «неизраильтянином» проводилась индивидуальная беседа.

— Вы написали в анкете, что направляетесь в Нью-
Йорк. Вы, видимо, господин Шуфутикский, не пред­
ставляете, какой трудной там будет жизнь для вас.
Вы — сын еврейского народа и должны жить на зе­
мле своих предков.

И так далее, в том же духе. В московском «посо­бии» эта ситуация предусматривалась. И там был со­вет: не поддавайтесь на уговоры, потому что люди, которые будут вас агитировать, получают деньги за каждого, кого удастся переманить в Тель-Авив. Кое-кого действительно совратили, но меня особенно не уговаривали, вероятно, сочли мое намерение доста­точно твердым. В самом деле, Израиль являлся для меня не более чем восточной страной, а мне инте­ресно было попасть туда, где имелась определенная музыкальная культура, причем западная, а не азиат­ская. ,

Всех «неизраильтян» отправляли в Италию. На тре­тий день нам дали команду:

— Отъезжающим в Рим немедленно собраться с ве­щами у автобусов. Опять спешка. Правда чемоданы нам так и не выдали без нашего участия привезли из аэропорта и сейчас погружали в машину тоже без нас. Так что собирать, кроме туалетных принадлежностей, было нечего.

Приехали на вокзал и по перрону бегом-бегом к поезду — до отправления оставалось не более пяти минут. Торопливость нам опять же объяснили стре­млением избежать каких-то провокаций.

— Ваши вагоны' с первого по четвертый. Сейчас все женщины и дети идут в купе. Все мужчины — в шеренгу и срочно грузить вещи.


Машина с чемоданами подъехала прямо к вагонам. Стали цепочкой и быстро перекидали все шмотки. Когда поезд тронулся, начали разбираться, где чье. Удивительно, что в этой суматохе ни у кого ничего не пропало. Все было организовано достаточно чет­ко и хорошо, если не считать того, что с нами об­ращались как с отработанным материалом и пинали, как собак.

Ехали без сопровождающего. Вагон был мягкий, по­стель разбрасывалась на всю ширину купе. Так мы вчетвером и легли, рядышком друг с другом. Еще од-

деть в темноте Швейцарию.

А утром за окном уже простиралась Италия: бур­ная зелень, виноградники, знойное солнце — все, как на картинах Иванова и Брюллова. Поезд едва полз и наконец остановился, но до Рима мы все же не до­ехали. В вагон вошли вооруженные люди в черных

— Господа, итальянская организация, помогающая ХИАСу, приветствует вас. Просим извинить, что не встречаем в Риме. Там беспорядки, и на вокзале воз-

--1 -•-

Какие беспорядки и была ли это действительно итальянская мафия — не знаю, во всяком случае, так они представились. Нас пересадили в комфорта­бельные автобусы с кондиционерами и повезли в «веч­ный город».

Через два с половиной часа мы остановились где-то в пригороде Рима, у гостиницы, называвшейся «Де-лаури». Когда-то она была построена как общежитие для спортсменов. Пришел человек, говорящий по-рус­ски, раздал ключи от номеров. Посыпались вопросы:

— Что дальше? Куда здесь можно пойти? А до Ри­ма далеко?


— Можете погулять по окрестностям. По этой до­роге дойдете до торгового центра, там остановка ав­тобуса на Рим. Дорога — сорок пять минут. Проезд стоит столько-то. Завтра вам все скажут. А сегодня вы свободны.

Рита осталась в номере стирать белье, а я с паца­нами сел в автобус и проехал пару остановок. Выш­ли у какого-то шоп-центра, побродили по лавкам. Я ни слова не понимал по-итальянски (адрес гостини­цы был записан на бумажке), но все равно было ин­тересно. На мелочь купил детям пару игрушек, ос­новную сумму — пятьсот долларов — тратить боялся. Потом вернулись в «Делаури» и пошли гулять уже вчетвером. Зашли в пиццерию, первый раз в жизни я попробовал пиццу. Очень много встречалось нам русских. Оказалось, что и до нас кто-то сюда прие­хал. На всей плазе перед торговым центром, как на улицах Москвы, была слышна русская речь.

Около гостиницы эмигрантов из России поджидали перекупщику, в основном кавказцы, обосновавшиеся в Риме. Московское «пособие» советовало: не торо­питесь с перекупщиками, поезжайте на «круглый ры­нок», там придется постоять, но зато можно продать вещи дороже. Кто-то ездил туда, особенно украинцы, занимавшиеся перепродажей, но я никогда ничем в жизни не торговал. Перекупщики зашли к нам в ком­нату, и я за предложенную цену все им отдал — фо­торужье, объективы, пластинки с классикой, нотные сборники (помню, я взял с собой рахманиновские «Ко­локола» в хорошем издании), книги, простыни. По­лучил пятьсот долларов и был очень доволен сдел­кой. Теперь я располагал значительной суммой — тысячью долларов. С одной существенной оговоркой: я не один — нас четверо.


Всем эмигрантам велели зарегистрироваться в ХИАСе. Это еврейская организация, занимающаяся отправкой в различные страны тех, кто не пожелал ехать в Израиль. ХИАС находился чуть ли не в цен­тре Рима, дорога — с пересадкой, на двух автобу­сах — стоила недешево, и оплачивать поездки те­перь приходилось из собственного кармана.

Снова заполняли анкеты: куда едем, кто будет да-, вать гарант, то есть поручительство, что нас обязу­ются принять и предоставить на первое время жилье и пропитание. Я надеялся только на Вадика Косино-ва, который сделал мне вызов в Израиль. Наш новый ведущий дал мне возможность позвонить в Америку.

— Вадик, я уже в Риме. Но, чтобы вылететь в Нью-Йорк, мне нужен гарант.

— Все понял, Миша. Не переживай, гарант будет.
Замечательный человек. Он все понимал, хотя у

него в это время уже жили двое наших общих зна­комых — бывшие магаданцы Женя и Марина Литин-ские. Женя родом из Запорожья, играл в ресторане «Астра», а Марина родилась в Магадане. Они полу­чили московскую прописку, а потом я узнал, что Ли-тинские живут уже у Косинова. Он дал им гарант. Ехать в Америку Рита все еще боялась. Штаты для нее — ад кромешный.

— Миша, может, все-таки в Австралию поедем?
Я не исключал такого варианта, но мне сказали,

что вызов оттуда надо ждать примерно полгода. И еще неизвестно — разрешат или не разрешат. Нет, только в Америку.

Через неделю нас вызвали в ХИАС. Всех, живших в «Делаури», разделили на две группы: одну напра­вляли в Ладисполи, другую — в Осткю. Нам выпа­ло Ладисполи.

— Вот вам деньги на дорогу. Добираетесь самосто­ятельно. Найдете себе квартиру, вам она будет оп­лачиваться, в пределах разумной цены, разумеется. Об остальном узнаете позже.

Ладисполи — крошечный городок на берегу моря» от Рима — в тридцати минутах на электричке.

Поехали налегке, вещи оставили пока в «Делау-ри». На вокзале эмигрантов встречал некто Армен, самодеятельный, если можно так выразиться, маклер по жилью. Он тряс целой пачкой бумажек с адреса­ми сдаваемых квартир, а ка побегушках у него ра­ботала целая ватага пацанов. Армен производил впе­чатление делового человека, знающего Ладисполи как свои пять пальцев.

— Что нужно, дорогой? Двухкомнатную? Ага, хо­
рошо. Хачик, веди их, покажи.

Мальчишка провожает нас по указанному адресу. Квартирка маленькая, тесная. Не нравится. Идем об­ратно.

Ну что, не подходит? — догадывается Армен.

Нам' бы что-нибудь получше.

Ага. Есть с видом на море. Но будет стоить не­
множко дороже. Хозяйка сейчас там ждет. Идите са­
ми, это недалеко. Улица Дукка Абруца. Вот туда,
прямо и налево. Белый дом.

холодильником и набором посуды. Условия хорошие, ко для нас дорого. Решили снять одну комнату. А в другой поселился — вот уж поистине сюрприз! — приехавший на следующий день Мишка Шик, мой московский приятель. Он приехал со своей красави­цей-женой Ирой и дочкой Валерией.

Немного освоившись, я съездил за вещами в «Де-
лаури». '


В целях экономии мы решили готовить еду сооб­ща. Я по этс:*у поводу скаламбурил Рите: «Ну, те­перь мы будем обедать с Шиком».

Продукты покупали на рынке, расположенном в центре городка. Овощи, фрукты, молоко — все срав­нительно дешево. Самой популярной едой были ку­риные крылышки. Эмигранты называли их «Крылья­ми Советов». На какие-то копейки можно было набрать большой пакет крылышек.

Дорога на базар проходила мимо игрушечного ма­газина, и тут никак нельзя было отделаться от просьб

бая модель стоила один доллар. Я покупал ежеднев­но по одной машинке, подсчитав, что даже если мы проживем тут месяц, то на подарки детям уйдет все­го тридцать долларов, зато каждый день для них —

По субботам в центре Ладисполи устраивалась са­мая настоящая барахолка. Казалось, торговал весь го­родок. Площадь заполнялась народом и невесть от­куда наезжавшими траками, которые тут же разгружались, и все шло за полцены. Нам страшно нравилось копаться в развалах тряпья, покупать ка­кие-то необходимые мелочи. Правда, через пару не­дель все это надоело, хотелось быстрей определить­ся, уехать и начать действительно нозую жизнь. Некоторые эмигранты совершали поездки в Венецию, покупали там себе венецианские столики, чтобы вез­ти их с собой в Америку. Мы же с Ритой постоян­но экономили, нужно было кормить детей, поэтому Венецию так и не удалось посмотреть.

На первом этаже нашего дома имелся магазинчик радиотоваров, и мы с Мишкой взяли там в аренду телевизор, чтобы хоть как-то скрасить свой досуг. Нашим пацанам было проще. Для детей эмигрантов


в Ладисполи организовали начальные классы по изу­чению основ итальянского языка. Дэвид и Антон об­щались со сверстниками на улице, так что к концу нашего пребывания в Ладисполи они даже смотрели детские передачи по ТВ и сами научились немного говорить по-итальянски.

Однажды в школе готовился какой-то еврейский праздник, и мои ребята участвовали в хоре. Я сидел в зале и ждал окончания репетиции. Ко мне подсел человек:

— Здравствуйте. Вы Михаил Захарович?
- Да.

Я из Израиля, нахожусь тут по своим делам. А
вам большой привет от Натана Пинсона.

Спасибо. А где он?

Он в Израиле. Принял веру.

Я не сообразил, о какой вере идет речь, у меня своих забот хватало. Но тут зазвучала знакомая пе­сенка:

— Послушайте, Михаил Захарович, я должен с ва­
ми поговорить. ВЫ собираетесь в Америку. Зачем вам
это нужно? Что вы там хотите делать? В лучшем
случае, станете играть в русском ресторане. А вы —
гордость советской эстрады, были руководителем по­
пулярного ансамбля. Подумайте. Вы должны жить в
Израиле. Мы дадим вам всё. Если хотите, можете
стать дирижером на радио. А хотите — получите ин­
струменты и создадите свою группу. Вы нужны Из­
раилю, страна будет проявлять о вас максимум за­
боты. А в Америке вас никто не знает. Там ведь
придется заново доказывать, кто вы такой. И еще не
известно, удастся ли вам это или нет.

Целый час, пока шла репетиций у детей, этот че­ловек меня уговаривал. Он знал обо мне все. Я по­нял, что эта «случайная» встреча была подготовлена,


и он был нацелен специально на меня. Это была по­следняя попытка неизвестных «доброжелателей» скло­нить меня к эмиграции в Израиль. Агитации я не поддался, хотя надо отдать должное таланту агита­тора — один раз сердечко екнуло.

В центре Ладисполи имелся «пятачок», где еже­дневно с четырех до пяти вечера собирались эмиг­ранты,— там можно было получить любую информа­цию из ХИАСа. На табурет вставал человек и начинал громко выкрикивать фамилии и делать какие-то объ­явления. И все знали, кто, куда и когда едет. А по­том задавались вопросы.

Насчет Шуфутинских ничего не известно?

Могу только сообщить, что ваш канцлер при­
нимает завтра в ХИАСе с двенадцати до двух дня.
Я сейчас запишу вашу фамилию и передам ему, а
вы завтра можете подъехать.

Женщина-канцлер сказала нам:

— Ваш гарант пришел. Но не торопитесь, все ус­
пеете. Нужно оформить документы.

В результате, пока ездили два раза в неделю от­мечаться в ХИАСе, мы успели основательно изучить Рим. И то хорошо, ведь больше мне там побывать не пришлось.

Наконец сообщили: в ночь с тридцать первого мар­та на первое апреля мы вылетаем в Америку. Рей­сом компании «Ал Италия». Нас набралось больше трехсот человек: огромный «Боинг» был заполнен пол­ностью.

Многие оставались в Италии. «Да мы поживем тут месяца два-три, торопиться теперь некуда, в Нью-Йорк никогда не опоздаем». В принципе, и я мог по­тянуть время, но не хотел задерживаться. Я не за­нимался никаким бизнесом, и нужно было думать о детях.


Опять «проклятые вопросы» терзали душу: что с нами будет? Как сложится жизнь в неведомой Аме­рике? Не придется ли жалеть о содеянном?

Летели долго, часов десять-одиннадцать. Сейчас я несколько раз в год летаю из Лос-Анджелеса в Мо­скву и обратно, и полет мне кажется весьма проза­ическим, даже нудным. А тогда все было необычно. Мы летели вслед за солнцем и все время как бы до­гоняли утро. Каждые два-три часа нас кормили и по­казывали кино. Время текло незаметно.

Разумеется, я знал, что Нью-Йорк — город конт­растов, этому же всех нас учили в советских шко­лах. Примеры из Горького и Маяковского приводи­ли. В общем, богачи там бесятся с жиру, а нищие просят милостыню. При этом подразумевалось, что богачей в СССР нет, а уж нищих тем более. Короче:

Я в восторге от Нью-1 Но кепчонку не стяну с виска: У советских собственная гордость, На буржуев смотрим свысока.

Нью-Йорк -меня поразил сразу. Причем с совер­шенно неожиданной стороны. Когда я попал из са­лона самолета в здание аэропорта, у меня в глазах потемнело: Африка! Я никогда не видел столько чер­нокожих. В Москве мы к ним не привыкли, ну, уви­дишь на улице одного негра из университета Патри-са Лумумбы — уже вроде событие. А тут, в аэропорту Кеннеди, их просто несметное количество, кажется, ни одного белого лица не видно. Грузчики, полицей­ские, контролеры — все цветные. Африка да и только.

Мы получили багаж. Визы у нас забрали, взамен выдали какие-то белые бумажки с печатью аэропор­та Кеннеди, которые я тут же хотел выбросить. Хо­рошо, что не выбросил. Эти карточки-справки о пе-


ресечении границы являлись документом, на основа­нии которого мы вообще могли находиться на терри­тории Соединенных Штатов.

Нас встречал Вадик Косинов со своим приятелем, оба — на машинах. У Вадика — громадный «Шев­роле», который он приобрел за... триста долларов! Потрясающе! Я подумал: ну, все, живу, деньги на машину у меня есть. Мы ведь умудрились сохранить свои доллары.

Поехали к Вадику домой. Дорога шла вдоль зали­ва, поэтому Нью-Йорка я не увидел, город оставал­ся в стороне, а то, что попадалось по пути,— какие-то серые дома и билдинги — особого впечатления не производило.

Капиталистическое солнце сияло над головой, на­строение было замечательное, и 8 все время ждал: вот сейчас въедем в царство небоскребов, каменные джунгли, и мы замрем от восхищения. Нет, пейзаж не менялся: отдельные строения с облупившимися сте­нами, рекламные щиты...

С ветерком домчались до Бруклина, района, где оседают эмигранты из Советского Союза. Вадик жил в ничем не примечательном пятиэтажном кирпичном

хорошо обставленная. Сразу стало легко на душе: вот люди живут в Америке всего около трех лет, а уже у них квартира.

В гостиной нас ждал накрытый стол. Я тоже ре­шил удивить Вадика — полез в чемодан, нашел пол­литровку «Московской». Думаю, забыл, наверное, не только ее вкус, но и как она выглядит. В ответ на мой жест он раскрыл холодильник и выставил на стол трехлитровую бутыль «Столичной». Мы рассмеялись.

Спасибо,— сказал Вадик.— Как видишь, у нас этого добра много.



Поразило обилие вкусной еды: копченые колбасы, паштеты, красная и белая рыба, салаты, мясо, овощи.

— Здесь рядом русский магазин,— пояснил Ва­
дик,— все берем там. Выбор — сам видишь, очере­
дей никаких.

Как это было не похоже на советские продмаги, даже на знаменитый «Елисеевский» — эталон наших магазинов, в который никогда невозможно было про­биться из-за диких очередей за колбасой и сосисками. , Сели за стол: Вадик с женой Идой, его друг Во­лодя, по кличке Лохматый, тоже с женой,— они харь­ковчане, уже пять лет жили в США, и мы с Ритой. Наши мальчишки и дети Вадика — Рома и Джуль­етта — быстро перезнакомились и стали возиться с игрушками, ну а мы, как полагается, крепко подда­ли, вспомнили нашу магаданскую жизнь, знакомых ребят из «Северного» и «Приморского».

Ну а как у тебя с работой? — поинтересовал­
ся я.

Тружусь на ювелирной фабрике в поте лица.
Кончил курсы кое-какие и теперь вставляю камеш­
ки в оправы. Работа не денежная, но постоянная, на
кусок хлеба и прочее,— он кивнул на стол,— все­
гда хватает.

С музыкой завязал?

Ни в коем разе. В пятницу, субботу и воскре­
сенье играю в «Садко».

«Садко»?

Это один из первых русских ресторанов. Здесь,
на Брайтоне. Вот завтра как раз пятница, я тебя
возьму туда с собой, покажу.

Вечером вышли прогуляться. Был тихо, тепло, зе­ленела трава. Мы привыкли в Москве, что в апреле еще снег лежит и холод собачий.


— Что ты хочешь, Миша,— ведь Нью-Йорк рас­положен на широте Сочи.

Подышав свежим воздухом, вернулись домой. Де­ти легли на кровати, нам постелили на полу. Уснул я легко, успев только прошептать: «Здравствуй, Аме­рика. Будь милостива к моей семье и помоги мне...»

Итак, мой первый выход на Брайтон. В моем во­ображении эта знаменитая среди эмигрантов улица представлялась чем-то вроде Елисейских полей в Па­риже, который я тоже никогда не видел, или, как минимум, Калининского проспекта. Вадик писал мне в Москву: на Брайтоне открылся новый ресторан, на­род валит валом. Я представлял: десятки ресторанов и ресторанчиков, кругом музыка, сияние огней, празд­ношатающаяся публика, которую наперебой старают­ся заманить. Открывается еще один шикарный рес­торан — все устремляются туда...

Когда я увидел Брайтон воочию, не скажу, что ис­пытал глубокое разочарование, мне просто стало дур­но. Длинная неширокая улица, движение — два ря­да в одну сторону, два — в другую. По центру улицы, нарушая всякую гармонию городского пейзажа, про­ходит эстакада, по которой ужасающе громыхает «саб-вэй» — наружное метро. Когда проносится поезд, гро­хот стоит такой, что никто никого не слышит,— на Брайтоне это называется «глухонемой сценой».

Повсюду груды пустых коробок, горы мусора. Я не мог понять почему — то ли мусорщики бастуют, то ли здесь вообще не убирают. Нет, оказалось, что ма­газины так лихо торгуют, что за день упаковочную тару увозят не менее трех раз, и вечером все равно остается много отходов, которые убирает уже ночная смена. Кругом грязь, раздражающая неухоженность, домики маленькие, район старый — словом, захолу­стье. Очень не понравилось мне все это.


Говорят, первыми русскими эмигрантами на Брай­тоне стали одесситы кз Израиля. А до тога в этом районе Бруклина обитали только темнокожие и пуэрториканцы


А где должен жить одессит? Конечно, у моря. И они начали потихонечку осваивать это место на берегу океана и застраивать на свой лад. За ними потяну­лись другие. Сейчас на Брайтоне живет и много по­жилых американцев, евреев. Недалеко, кстати, нахо­дится Боро-парк, где поселились ортодоксальные

Но Брайтон-бич считается улицей русских эмиг­рантов. На Брайтоне можно прожить всю жизнь и не сказать ни слова по-английски. Кругом русские вы­вески, русская речь. Китайцы в овощном магазине говорят по-русски. И даже полицейские научились

В «Садко» мы пришли за час до начала работы. Вадик занялся подготовкой инструментов, подвинчи­вал барабаны, поправлял микрофоны — он человек основательный, дорожил своим местом и поэтому все делал тщательно, даже щепетильно. А я с любопыт­ством осматривал заведение. Так вот что такое эми­грантский ресторан. Десять-двенадцать столиков, небольшая сцена, маленькая танцплощадка, псевдо­русский декор — какие-то картины кз легенд о Сад­ко. Официанты в обычной униформе: черные брюки, белые рубашки. Самым интересным мне показалось то, что туалеты находились на втором этаже.

История ресторанного бума на Брайтоне началась именно с «Садко», а он открылся в конце 70-х го­дов. Хозяином «Садко» был Женя Бендерский — че­ловек в эмиграции известный и уважаемый.

В «Садко» играл оркестр, называвшийся «Поющие звезды». Их было пять человек: пианист Алик Мир-


лас, гитарист Фима Фельдман, барабанщик Вадик Ко-синов и две певицы — •. Любовь Успенская (рассказ о ней впереди) и Марина Львовская, бывшая солистка Ленинградского мюзик-холла.

Началась программа, но народу собралось мало. Ор­кестр играл легкую музыку. Для меня, профессио­нального музыканта, прошедшего в Союзе огонь и воду, знавшего рекординг на фирме «Мелодий», эта игра показалась достаточно примитивной. Наивысшим достижением их техники явилось, пожалуй, то, что они вместе начинали и вместе заканчивали. Пели они, однако, хорошо, и получалось, в общем, всё симпа­тично и вполне приемлемо. Вадик пксал, что их ор­кестр — самый популярный на Брайтоне. Интересно, а как же тогда играют другие?

ба. Львовская с Успенской разошлись вовсю, пели лихо, по-кабацки, публика аплодировала, но мне это как-то резало слух — было далеко до привычного уровня, который в Союзе считался нормой.

За банкетным столом, накрытым в стороне, шуме­ла компания, среди которой я с удивлением обнару­жил несколько знакомых лиц: Анатолия Днепрова с женой, Нину Бродскую с мужем, Бориса Сичкина, Как я ни скрывался за колонной, меня тоже замети­ли, вытащили, усадили за стол, Днепров справлял свое тридцатилетие. Боря Сичкий сидевший напротив пожал мне руку и сказал:

Мой друг, поздравляю вас, вы попали в полное говно

— Как и вы, друг мой,— бодро ответил я.

Мы выпили. Я внимательно наблюдал за происхо­дящим на сцене. Заказ песни тогда стоил пять дол­ларов, потом музыканты стали брать по десять. Нуж­но было знать огро>4ное количество песен, причем


самых разных: русских, украинских, еврейских, италь­янских, американских. В тот вечер я услышал и «Чер-вону руту», и небезызвестную «Ладу», и «Караван» Дюка Эллингтона, и «Несмеяну», и «Семь сорок» — типичное для американских ресторанов неудобовари­мое ассорти.

Днепров рассказал мне о своих достижениях в об­ласти музыки и о том, что сам Мишель Легран при­езжал к нему в гости, что у него в кармане уже лежит контракт на полмиллиона долларов — он дол­жен написать музыку к какому-то фильму, который снимается в Европе.

А что же ты тогда работаешь таксистом, если
у тебя такой контракт? — спросил я.

Ты понимаешь, мой адвокат настаивает: «все
что угодно, но такси пока не бросай».

Днепров — занятный человек. Мы встречались пе­ред его отъездом в Америку. Он садился за рояль и со слезой исполнял ностальгические песни: «Любите Россию — родину, которую никогда уж не вернуть...» И такая вселенская тоска прорывалась в его голосе, что я как-то не выдержал и сказал:

Толя, чего ты вообще туда едешь? Не успел уе­
хать — уже плачешь. Оставайся здесь.

Ты не понимаешь, это поэтический образ...

А, ну ладно.

Он с женой Лялей уехал в Штаты по вызову по­койного Лялиного отца, известного импресарио и по­эта-песенника Павла Леонидова. «Ну, я в полном по­рядке,— радовался Толя,— я еду к тестю». А тесть на пособии сидит, «фуд-стемпы» получает... Все не так просто. Приехали, тесть говорит: «Ребята, рабо­тать надо. Толечка — в такси». Конечно, работая на такси, Днепров пытался заниматься творчеством. Он писал песни на английском языке, записывался в


американских студиях, но как-то не срасталось, не происходило, и з результате, когда представилась воз­можность, сразу уехал в Россию. Главная причина в том, что для творческой личности, особенно компо­зитора, очень тяжело жить в условиях, где искусст­во твое превращается в хобби, а на хлеб насущный приходится зарабатывать, гоняя такси по Нью-Йорку.

Композитор он интересный, написал в свое время много хороших песен, его «Веточку рябины» София Ротару пела, самый большой хит у Днепрова назы­вался «Радовать!». Толя, как и все композиторы, не удовлетворен своими успехами, но с ним рядом его жена, которая сама пишет стихи к его песням, и этот творческий альянс настолько гармоничен, что рано или поздно даст ощутимые результаты.

Когда человек, приезжая в Америку, отдает себе отчет, что надо начинать все сначала, ему гораздо легче. Он живет как бы с нуля. А когда в чужой стране пытаешься доказать, что ты великий, то, как правило, ничего не добиваешься, потому что здесь надо просто идти и вкалывать. Недавно я встретил Днепрова в Москве. Выглядит так, что дела его идут хорошо. Дети выросли. Он много пишет в своей сту­дии и еще занимается бизнесом. Так что, может, он не зря уехал из Нью-Йорка, а может, не стоило во­обще уезжать из Союза.

Оркестр закончил работу в третьем часу ночи, че­му я тоже изрядно удивился. Сидеть вот так с семи вечера до двух-трех ночи, барабанить и петь, да еще делать это с выражением удовольствия на лице — удел не из легких.

Хочу подчеркнуть, что в эмигрантских ресторанах оркестры работают только три дня в неделю — пят­ницу, субботу и воскресенье. Вообще, в Америке ма­ло злачных мест, где музыка играет каждый день. К


ним, в частности, относится Рокфеллер-центр в Нью-Йорке. Там на 64-м этаже есть ресторан «Радужная комната». Красивый вид на Манхэттен, масса тури­стов, поэтому здесь ежедневно играет большой джаз-оркестр традиционного плана, музыканты в галстуках. В обычных же ресторанах, находящихся в местах сосредоточения «майнорити» - людей разных национальностей – в основном эмигрантов. Оркестры работают только по уик-эндам. Причем в этих «этниче­ских» ресторанах в воскресенье уже практически не гуляют, потому что на следующий день рано вста­вать на работу.

Теперь меня не тревожили неухоженность и бед­ность Брайтона, не раздражали люди, которые мне не нравились, ибо я понимал: если такая огромная и могущественная страна, как Америка, все-таки суще­ствует, значит, люди здесь живут не только так, как на Брайтоне, но и по-другому. Да и Вадик не вы-

ствовал себя как б своей тарелке. Его жизнелюбие заражало и мен?, Вадик говорил мне: «Все здесь нор­мально, старик. Каждый может найти свое место».

Я надеялся на лучшее и полагал, что если найду такое место — ведь кроме небольшой зарплаты в ше­стьдесят долларов за вечер музыканты получали еще и чаевые,— то буду безмерно счастлив.

В понедельник мы всей семьей отправились стать на учет в НАЯНА. Это так называемая Нью-Йорк-сказ Ассоциация Новых Американцев, которая по це­почке приняла нас от ХИАСа. В первые два месяца она предоставляла эмигрантам пособие на жизнь и пропитание, здесь существовали и курсы английско-

Как только я переступил порог кабинета НАЯНА, ведущий поинтересовался моей профессией, спросил, чем я занимался в Союзе. И потом сказал:



О музыке рекомендую сразу забыть. У нас здесь
понаехали музыкант М такого уровня, что вам будет
очень и очень сложно. Бывали исключительные слу­
чаи, когда скрипач из Марнивского театра попадал
в какой-то симфонический оркестр, но в основном
люди играют на улице. Мы будем искать вам рабо­
ту, но вы подумайте о приобретении другой специ­
альности. В курсах здесь недостатка кет.

О'кей,— я полностью был согласен.

Я ехал сюда не работать, а жить. Работа — ка­кой бы она ни была — лишь нечто сопутствующее моей жизни. И я знал, что если возьмусь за какое-то дело, то постараюсь освоить его в совершенстве.

Во-первых, мы стали ходить на курсы языка. По­скольку я немного знал английский, так как еще в Москве, готовясь к отъезду, занимался самостоятель­но, то мне дали «второй уровень» — два месяца под­готовки, жене — «первый уровень» — месяц. Всего на семью давалось три месяца. Что такое три меся­ца, когда язык учат годами!

Во-вторых, нам выдали «фуд-етемпы». «Фуд-стемп» (в переводе «продуктовая марка») представлял собой маленькую книжечку с отрывными купонами и обо­значенной ценой — «50», «20», «10», «5», «2» и «1» доллар. По этим купонам в магазинах отпускали лю­бые продукты, кроме алкоголя и сигарет. В общем, прожить на «фуд-стемпы» можно было, если брать что подешевле. Мы «се еще и доплачивали.

Жилье, на которое НАЯНА давала двести двадцать долларов в месяц, мы с Вадиком искали по объявле­ниям. Нашли двухкомнатную квартирку на Кингс-хайвзй, маленькой улочке в еврейском районе. Пос­ле кашей московской квартиры новое жилище показалось мне просто убогимЖ

5первый зтзж старого,

давно не ремонтировавшегося пятиэтажного дома,


американский вариант российских хрущоб. Неболь­шая кухонька, тесные ванная и туалет. В комнатах в полу зияли щели, сквозь которые пробивался свет из подвала. В подвале водились крысы.

Квартира стоила двести сорок долларов, так что мы еще прибавляли двадцать долларов из своих де­нег. Обставились случайной мебелью. Кто-то из жиль­цов отдал нам этажерку, на улице мы подобрали вы­брошенный диван, старик-американец с верхнего этажа подарил нам старенький черно-белый телеви­зор, дал кое-какую посуду.

В доме жили разные люди: эмигранты разных ма­стей, пожилые американцы среднего уровня. Один из них, по имени Джо, иногда захаживал к нам. Он жил здесь давно. Его сын работал где-то на Кипре, дочь находилась в Филадельфии, изредка они к нему при­езжали. У нас с Джо нашлись даже какие-то общие темы. Его бабушка была русской, родом из Киевской губернии. Джо живо интересовался нашим житьем. Мы ему рассказали, что живем пока на «фуд-стем-пы», это для нас единственный источник жизни. Для эмигрантов имелась еще одна возможность дармовой кормежки. В случае, если опека НАЯНА кончалась, а ты не находил работы, то «фуд-стемпы» продолжа­ло выдавать уже государство. И кроме того, тебя мог­ли «поставить на вэлфер». «Вэлфер» — вид государ­ственной денежной помощи, на котором помешаны все эмигранты.

Однажды Джо сказал мне знаменательную фразу, которую я запомнил и которая стала для меня «ру­ководством к действию»:

— Знаешь, если ты будешь дружить с теми, кто сидит на «вэлфере», ты сам будешь всю жизнь «вэл­фер» получать; если ты станешь дружить с миллио­нерами, ты станешь миллионером.


Мы попытались как можно скорее отказаться от «фуд-стемпов». Ксмечно, тяжело отказываться от дар­мовщинки, но совершенно унизительно выглядит про­цедура, когда каждые две недели нужно появляться в офисе и сидеть там два часа в очереди, состоящей из русских эмигрантов, в большинстве своем полных сил и энергии. Сидишь, смотришь и знаешь, что этот толстяк работает в мебельном магазине, а этот пы­шущий здоровьем мужичок — в продовольственном, тот играет в ресторане, а тот имеет такси. Все скры­вают свои доходы и получают «фуд-стемпы», будто они безработные. Они запасались какими-то липовы­ми справками, которые никем не проверялись, аме­риканцы — народ доверчивый. Мне этот обман был противен, а другим нравилось, никаких неудобств они не испытывали. Я понимал, есть люди, которым тя­жело, или они нездоровы, или действительно не хва­тает — один работает, а семья большая, но таких

было мало.

Как только я получил свою первую мало-мальски нормальную работу, мы просто не пошли в очеред­ной раз оформлять документы на «фуд-стемпы».

Вскоре меня разыскала Нина Бродская, с которой мы встретились в «Садко» на тридцатилетии Днепро-ва. Она позвонила мне на Кингс-хайвэй:

Миша, ты не хочешь прокатиться по Америке?

То есть?

Выступать со мной в концертах.

Разве можно было отказаться от такой возмож­ности?!

В Союзе Нина Бродская прославилась как испол­нительАлик Шабашов. Ресторан боль­шой, на триста посадочных мест. Конечно, он мог погубить и «Садко» и «Русскую избу», ибо в суббо­ту — самый ударный день — публика уж точно шла в «Националь». И мы тоже иной раз, закончив ра­боту, забегали туда и из-за угла с завистью погля­дывали, как поставлено дело, как веселится народ.


Кое-какие деньги у